Превращение крови

Это было странно. Так странно: вот это вот горение в эпицентре души и в то же время такой жуткий холод во всех остальных частях тела. У него было ощущение, что его уши были замурованы в льдины сотни миллионов лет, тогда как сердце напоминало горящие угли и, казалось, могло согреть пол-столовой. Если бы только кто-то сейчас мог взять его сердце и просто положить на стол, оно бы, наверное, осветило всю столовую, наполнило жизнью мертвые стены, старых эльфов. В нем было столько жизни, в этом комочке из жил и мускул, что Гарри казалось, его сердце способно щедро одарить светом не только его, но и всех вокруг. Достать сердце из груди сейчас было просто. Ничего ему не стоило. Надо было лишь погрузить пальцы в кожу чуть поглубже. И он уже, было, положил ладонь себе на грудь, как вдруг Джинни наклонилась прямо над его ухом, отложила вилку в сторону, посмотрела. — Гарри, тебе плохо? — Что?.. А, нет, не волнуйся, — сказал он. Джинни дотронулась до него своим взглядом, как дотрагивается до листьев ветер, из ее карих глаз лилось шоколадное тепло. Вернулась к общей беседе за столом. А Гарри все никак не мог понять, что случилось. В прошлый раз, когда они напивались с блондином в Дырявом Котле, все же было по-другому. Скорее всего, потому, конечно, что то был не тортлнек, а какая-то разводная бормотуха. И ему, правда, было весело некоторое время, но это быстро прошло. А сейчас зелье действовало как-то иначе, и уж точно это не было весельем. Нет, назвать это весельем язык не поворачивался. Просто вся светлая магия, которая еще оставалась в его организме, решила провести небольшую манифестацию и напомнила о себе. И, оказалось, что светлой магии в нем было много. Если нацедить по капле с каждого кровеносного сосуда, из каждой бьющейся под кожей вены. Впрочем, как и темной магии. В нем было много и темной магии, и она, как море ночью, была невидимой, но хорошо ощущалась. Темнота глубоководных пещер манила и, если прислушаться, кажется, даже что-то нашептывала ему на ухо из глубин подсознания. Надо было только набраться мужества, чтобы начать прислушиваться. Но он почему-то пока не мог. Или не хотел. — Нет, просто взял и сделал это, — говорил совершенно спокойно Малфой в это время, рассказывая тем, кто собрался за столом, о произошедшем в доме Невилла. Лицо Джинни казалось совершенно серым, когда Гарри, словно наведя фокус, смог, наконец, сосредоточиться на происходящем вокруг него. Люциус перестал жевать и сжимал вилку в тонких пальцах так сильно, что костяшки на его кулаке побелели, а в лице была ярость. Гарри понял, что блондин только что рассказал им про круциатус. — Драко, — губы у Нарциссы дрожали, ладонь ее лежала на кисти сына. Она поднесла к себе его кисть, повернула внутренней стороной к своим губам и поцеловала, — милый мой, дорогой, зачем… — Вот и у Поттера был такой вопрос, — усмехнулся Малфой. — Что ты ответил? — Правду, — спокойно отвечал тот, посмотрев на мать предупреждающим взглядом, — я объяснил, что сделал это из принципа. — Из принципа? — как бы не поняла Нарцисса и качнула головой, — что ты?.. — Чтобы вывести Долгопупса на чистую воду. Нарцисса смотрела на него, и в ее прозрачных глазах отражалось что-то, что Гарри не понимал. Но темная магия внутри него маняще шептала, откликаясь на тревогу в глазах матери, которая беспокоилась за сына. Регистрируя ужас Джинни, которая внимательно изучала Гарри, с ужасом, видимо, пыталась понять, а не произошло ли чего-то подобного и с ее мужем. Но хуже всего в комнате было что-то другое. Что-то, от чего все тело Гарри как бы покалывало, и он не сразу понял, что источник раздражения исходит от Малфоя-младшего. Все тело Малфоя было одним сплошным напряжением. И напряжение это было таким очевидным, что Гарри в изумлении оглядел стол, попытавшись понять, почему никто не говорит об этом. Как бы прощупывая границы своих возможностей, он слегка подобрал пещеры темной магии внутри себя в одну энергетическую нитку, и снова поврежденные, как бы разбитые на сотни осколков душа и тело Малфоя яркой вспышкой прыгнули ему в глаза. Казалось, разломы внутри него удерживались на месте лишь благодаря силе воле этого человека, постоянному усилию, в котором он прибывал. Как он еще, вообще, жил? Его и правда пытали круциатусом и пытали много раз. А с учетом его состояния, сегодня у Невилла дома он, очевидно, пытался умереть. Гарри прошиб холодный пот. Тут было что-то странное. С одной стороны, внутри блондина было очень много магии, но Гарри ее почти не ощущал, ее словно не было. Потому что магия Малфоя была как бы была рассыпана на пыль. На песок, на мельчайшие частицы по всему его организму. И никто бы на свете, наверное, не смог уже собрать ее воедино снова. — Поттер? Гарри не сразу понял, что обращаются к нему. Он поднял глаза и словил на себе взгляд холодных голубых глаз. — Он надеется выиграть выборы на должность министра, — сказал Люциус, — я думаю, у вас хватит ума не позволить такому человеку добраться до власти? — Что вы хотите, чтобы я сделал? — Вам нужно дать интервью накануне выборов, — вычеканил Малфой-старший с холоднокровным выражением на лице, — в котором вы расскажете всю правду. — Я так не думаю, — жестко перебил его Гарри, — это будет подло. — А то, что сделал ваш друг, не подло? — взвилась Нарцисса, глядя на сына, который сидел, молча глядя в тарелку с почти не тронутой едой. — Мерлин, да что с вами такое со всеми? — Гарри треснул бокалом о стол, и вода из бокала пролилась на белоснежную скатерть, образовав самое настоящее половодье; появился старый домашний эльф, пробормотал заклинание, все почистил, исчез; — у меня такое ощущение, что я один помню, что такое война. Может, я и зациклен, конечно, — он машинально взглянул на притихшую Джинни, которая частенько ему пеняла за это, — и, может, я никак не могу отпустить. Но, по крайней мере, я хоть помню о том, что даже в самой нечеловеческой ситуации единственный способ выжить — это попытаться сохранить свою человечность, простите за банальность. А уж с Невиллом Долгопупсом, я думаю, мы как-нибудь да разберемся. Видали ведь и похуже. Но! Но мне надо сесть и подумать, а пока не будет ни интервью, ни прочих мерзостей на потребу публике. Вам ясно, Малфой? Я спрашиваю, это вам ясно? На мгновение за столом воцарилась тишина, но тортлнек внутри Гарри приплясывал, дарил ощущение свободы и безразличия ко всему кроме сути вещей, их истинной природы. Люциус нарушил молчание. Посмотрел холодным взглядом. — Хорошо, Поттер, — сказал он, в конце концов, — отсутствие спешки никогда не помешает. Но я должен вам сказать одну вещь и прошу вас сейчас ее запомнить. Я вам дам один шанс сделать что-то с Долгопупсом. Всего один. Но как только у вас не получится, за дело возьмусь я, и я буду действовать так, как считаю нужным. Понятно? — Это угроза? — тихо спросил Гарри. Властный тон и черно-белое мышление этого ублюдка потихоньку начинали действовать ему на нервы. — Это обещание, — процедил сквозь зубы Малфой, — а теперь сядьте, доешьте. Вы пугаете женщин. — Хватит указывать, что мне делать! Думаете, ваши угрозы не пугают женщин? — Меня, честно говоря, мистер Поттер, больше пугает, что человек, который способен пытать другого круциатусом, станет министром магии, — сказала Нарцисса, не спуская взгляд с Драко, который в этот момент подносил к бескровным губам бокал с водой, — что-то это все мне сильно напоминает. — Отец, поправь меня, если я ошибаюсь, — сказал блондин, нарушая тяжелое молчание, повисшее за столом, и Гарри вдруг вспомнил, где они находятся. Сами стены этого дома, наверное, хранили сотни воспоминаний об исполненных здесь круциатусах. Темный Лорд жил в Малфой-Мэноре, как минимум, год, а, скорее всего, целых два. — Судя по поведению Поттера, наша с тобой теория кажется все более и более обоснованной. — О чем ты? — спросил Гарри, делая над собой усилие, чтобы прекратить представлять, что и как здесь происходило. — О том, Поттер, что россказни о веселом тортлнеке лишь наполовину правда. — Что? — Сам подумай, — он бросил на него недовольный взгляд, — впрочем, я и забыл, тебе же нечем. Тортлнек, оказывает веселящее действие, правильно? По легенде. Так оно и есть, но вот в чем проблема: он оказывает веселящее действие на людей, которые хотят веселиться. Если, как, например, в твоем случае сейчас, желание веселиться уступает какому-то другому и не является преобладающим, то тортлнек проявит что-то другое. Что-то, что тебе действительно важно ощутить. — Так, что вы ощущаете, Поттер? — оскалился Люциус, — не поделитесь? — Не знаю, — пожал плечами тот и украдкой взглянул на Малфоя-младшего, который должен бы был, по его подсчетам, сейчас отключиться, но, как обычно, просто стойко и беззвучно бледнел, — у меня появилась острота восприятия и ясность. — Давайте проверим зелье и на нас тоже, — предложила Джинни, переводя взгляд с Гарри на другой край стола, и Гарри увидел, что ее глаза остановились на Люциусе. Тот почувствовал. Посмотрел в ответ. — А ничего, что сейчас сюда прибудет министр магии и возьмет нас всех за пьяный дебош и нелегальное употребление? — спросила Нарцисса, дрожа губами, — я против, Люциус. — Да это же не больше чем эксперимент, — усмехнулся тот, откидывая вилку в сторону; было заметно, что настроение Люциуса заметно улучшилось от мысли о том, что сейчас будет «эксперимент», — просто в этот раз волонтеры — настоящие. Давай, Драко. Гарри содрогнулся, представив себе, что хозяин мэнора имеет в виду, когда говорит, что у него бывают ненастоящие волонтеры. Пудрит, наверное, мозги цепочке волшебников под заклятием Империус и они с удовольствием принимают тут все, что он пихает им в рот. Почему-то от этой мысли Гарри стало противно. Такой Люциус чем-то напоминал старого вампира, который затаскивает в свой жуткий замок девственниц. Впрочем, когда это Люциус Малфой хоть на миг переставал быть ему противен? Надо будет поделиться этой ассоциацией с ней, зачем-то подумал Гарри, глядя на Джинни, которая промокала свои нежно-розовые губы салфеткой. Рассказать ей про то, что он же, как паук, который плетет свои сети для ничего не подозревающих «волонтеров». Малфой-младший, тем временем, взмахнул палочкой, и пустые бокалы на длинном столе столовой стали наполняться жидкостью небесно-голубого цвета. Гарри отметил про себя, что эти бокалы гораздо-гораздо больше, чем рюмки, из которых они пили с блондином полчаса назад. В темноте кабинета, наполненного магией, две толстые бочки, наверное, сейчас слегка булькнули от очередного вмешательства в свое содержимое. — Будем, — сказал Люциус и, недолго думая, поднес бокал с тортлнеком ко рту. Выпил одним махом. — Поехали, — согласился Гарри, опорожнил бокал, вздрогнул, почувствовав, как зелье обожгло желудок, и с любопытством огляделся вокруг. Журналистская профессия давала о себе знать — Джинни тоже опрокинула в себя зелье буквально разом; Малфой-младший слегка отпил, а Нарцисса до своей порции даже не дотронулась. Зато взмахнула палочкой и наколдовала пластинки с проигрывателем, поставила какую-то музыку. Прикрыла глаза, покачиваясь в такт тянущему жилы ритму. Интересно, почему на Малфоя-младшего не подействовал тортлнек, подумал Гарри, чувствуя огненную дорожку, которая прочертила внутри его пищевода согревающий след. Ведь блондин пил вместе с ним и пил много. Хотя, очень может быть, тортлнек подействовал, но так, как объяснял сам Малфой: проявил что-то важное для него. И, по логике, это необязательно должно было быть заметно внешнему наблюдателю. Вопрос только, что он проявил? Гарри не успел додумать эту мысль до конца, потому что его словно бы кто-то толкнул, только не сзади или сбоку, а изнутри. Оказывается, действие тортлнека довольно быстро выветривалось, потому что с новой порцией зелья Гарри услышал жужжание присутствующей магии так, словно это был блюз Нарциссы, который теперь наполнял комнату тихими приятными звуками. Едва слышный, слегка поднимающий волоски на руках блюз. И опять был Малфой-младший, удерживающий в узде куски своей души и тела каждую секунду через боль и страшное напряжение. Была Нарцисса, ровная, как жидкий кусок черно-белого ликера: темная и светлая одновременно. Магия в ней была сбалансирована и покачивалась под музыку из в стороны вместе со своей хозяйкой. Так что сложно было сказать, где начинается добро, а где зло, настолько все это было цельно и бесшовно. И было удивление, зачатки которого, пожалуй, впервые в жизни Гарри испытывал по отношению к Люциусу. Потому что, может быть, хозяин Малфой-Мэнора и не смог уберечь своего сына от чего-то страшного, но все-таки не позволил Волан-де-Морту дотронуться до своей жены. Даже раз за все те месяцы, что тот жил в его доме. Гарри подумал, что то, должно быть, были долгие месяцы, очень. — Что-то не спешит ваш министр, — сказал Люциус и посмотрел на Джинни, — может быть, испугалась призрака моей свояченицы? Так, она в Азкабане уже много лет. — Гермиона одна из самых храбрых девушек из всех, кого я знаю, — тихо отвечала ему Джинни, — она ничего не боится. И это, кстати, она поставила свою подпись пару лет назад на продлении пожизненного Беллы. Но, я думаю, эту маленькую деталь вы уж точно не забыли. — Я ничего не забываю, а вот вы… — Люциус мягко приподнял бровь, — а вот вы ничего не забыли, миссис Поттер? — К чему этот вопрос? — проговорила та. Люциус на секунду поднял глаза от тарелки, с ленивой медлительностью поставил локоть на стол и, не выпуская вилки из пальцев, указал ею на Джинни. — К тому, что за вами должок. — Я готова, — она побледнела, но храбро подняла глаза, и Гарри увидел, что глаза его жены горят болезненным светом, как если бы у нее был жар. — Джинни, он к тебе и пальцем не прикоснется, если ты не захо… — Все нормально, Гарри, ты же слышал, что он сказал про Невилла. Я не хочу быть в долгу у этого человека. — Что ж, и то мудро, — Люциус усмехнулся. — Зачем вам волосы моей жены? — спросил Гарри, пытаясь погасить вспышку ледяной ярости от мысли о том, что этот подонок будет дотрагиваться до Джинни вот уже сейчас, вот уже буквально через несколько минут. И с ее собственного согласия, — вы что будете с ними делать? — Приворотные зелья, — Люциус встал на ноги, лениво потянулся. На его лице не было улыбки, хотя он пошутил. Ведь он же пошутил? — Я готов. А то потом прибудет министр, и, боюсь, мы забудем про нашу маленькую договоренность. — Послушайте, — сказала Джинни, — я же вижу, что вам нужны мои волосы, что в них для вас заключается некая ценность. Уж не знаю, какая, но думать об этом не хочу. Что я хочу, так это предложить вам сделку. Так что давайте поговорим серьезно. Я даю вам свои волосы, а вы мне даете слово, что не тронете Невилла. — Вы не в том положении, чтобы вести переговоры, — с тихой, едва заметной угрозой в голосе ответил ей Люциус, — вы проиграли спор. Так что будьте хорошей девочкой и идите сюда. — Вы не тронете Невилла, а я отдам вам волосы, — сказала Джинни, упрямо поджимая губы. — От того, что вы повторяете одно и то же, ситуация не меняется, миссис Поттер. — Это последнее предложение, иначе мы собираем вещи, и возвращаемся завтра за двумя бочками тортлнека в присутствии авроров из министерства. В лице Люциуса что-то дрогнуло. Гарри не понял, что это было, но на какой-то смешной миг ему показалось, что, может быть, это было восхищение. Потому что он тоже сейчас восхищался Джинни. Тем, как она выторговывала Невиллу жизнь, интуитивно нащупав то единственное оружие в своем арсенале, которое у нее было. Вот только Гарри очень сомневался, что Люциус променяет ее волосы на месть за своего сына. Он тоже бы не променял. — Договорились? — с надеждой спросила Джинни. — Нет, — просто ответил Люциус, — не договорились. Этот ублюдок пытал моего сына круциатусом. Вы думаете, ему это сойдет с рук? Но если мы порешим дело с тортлнеком миром, вы не приведете сюда авроров и позволите мне вас постричь, я обещаю, что не трону вашу храбрую подругу, — последние несколько слов Люциус сказал с особенным удовольствием, очевидно нисколько не сомневаясь в том, кто победит в дуэли с Гермионой. Гарри перевел взгляд на Джинни, ее грудь тяжело поднималась и опускалась, глаза ярко блестели. — Сделаем это сейчас — сказала она сквозь зубы, — а то боюсь, потом я буду занята непростительным. — У, — театрально испугался Люциус, но взгляд его потемнел: — а теперь идите сюда. Джинни отодвинула стул, встала на ноги и пошла к краю стола, за которым Люциус чуть ранее сидел, а сейчас стоял, облокотившись на него ладонями. И она все шла к нему и шла, пока расстояние между ними не сократилось, стало не больше одного шага. А он, не шевелясь, завороженно смотрел за тем, как она приближается, словно и сам не верил, что это дикое существо послушалось и сделало так, как он говорит. Подбородок ее был гордо вздернут, глаза горели. И на какую-то долю секунды, всего на секунду, что-то изменилось от этого ее взгляда в Люциусе. Он ответил ей: непроизвольно, клубящейся тьмой в светло-голубых глазах, отпустив контроль, забыв про эту свою вечную ухмылочку на губах. Выпрямился, когда она подошла поближе, и теперь возвышался над ней, как угрюмая, одинокая скала. Но вот ухмылка снова зазмеилась на его губах — взял себя в руки, урод, подонок, дерьма кусок. Он получит свое, когда придет время, отплатит за это. На Джинни было вечернее черное платье с открытой спиной, в которое она переоделась к ужину. Волна рыжих волос спадала ей теперь на теплую спину, переливаясь оттенками медного, как что-то живое. Ее светлая магия подсвечивала всю ее как бы изнутри так интенсивно, что мешала дышать. Мешала ли она дышать Малфою, как и ему? Но Гарри все равно попытался выдохнуть. Джинни была… При всем желании он бы сейчас вряд ли мог подобрать слова. Слишком живая, слишком неприрученная, и тут одна мысль пронзила его словно током — она же была сейчас точно такая, как ночью. Порочная, трепещущая, хрустальная. И неужели все из-за того, что он был так далеко от нее, а эта сволочь, наоборот, так близко? Соберись. Гарри медленно прикрыл глаза. Тело охватила тьма, проникающая в душу, в сердце, под кожу, под веки, в самую суть, в зрачок. Соберись. Эти двое теперь стояли в шаге друг от друга. Люциус изучал Джинни из-под опущенных ресниц, и во всей его позе сквозила ленца отдыхающего после охоты хищника. Он, казалось, был незаинтересован. Ну, да, конечно, незаинтересован. На каком-то уровне, если бы он не был сейчас так зол, если бы злость не окутывала каждую клеточку тела черной тяжелой пылью, Гарри даже, наверное, восхитился бы его такой позой. Потому что это было притворство — он-то все прекрасно видел и видел, что защитные чары Люциуса были в самом что ни на есть боевом состоянии, овивали его темным ореолом. Наконец, когда прошла вечность, нет, миллион вечностей, что Джинни и Люциус вот так вот стояли, глядя друг другу в глаза, что-то изменилось. Он усмехнулся и, как будто бы оценивая ее в качестве потенциального ценного экспоната для своей коллекции, едва заметно прищурился, склонил голову, слегка разомкнул зубы, провел языком по внутренней поверхности своей щеки. — Готова? — сделал маленький шажок ей навстречу, и зазор, который еще какое-то время существовал между ними, дарил Гарри крохи надежды, закрылся. Его рукой, его белой майкой, и ее длинными волосами, которые, будто стремясь навстречу Люциусу, упали ему на жилистый согнутый локоть жидкой лавой. Он запустил ладонь в ее рыжую шевелюру, привлек поближе, заставил ее поднять на него голову, посмотреть себе в глаза. В свободной руке у него легко материализовались ножницы, и Гарри почувствовал, как Джинни непроизвольно дернулась. Подонок владел беспалочной магией. — Готова, — тихо сказала она, одними губами, так, что Гарри почти не услышал ее. Но Люциус услышал и снова усмехнулся. — Спорю, что да. Внутри все горело. Горело ярким пламенем, оттого, что чужие руки так вот беспардонно погрузились в волосы его жены и дотрагиваются теперь до ее кожи, и между ними нет препятствий, совсем так же, как когда его собственные руки дотрагиваются до ее кожи и между ними нет препятствий. Гарри повернулся к Малфою-младшему и жестом попросил наполнить бокал тортлнеком. Тот молча повиновался и, как зритель на спектакле, перевел бесстрастный взгляд на Джинни и отца снова. Гарри выпил. Он стоял к ним боком какое-то время. Как если бы ему нужно было больше времени, чтобы выпить. А на самом деле, нет. Внутри все жгло, но он уже не понимал: то ли от тортлнека, то ли от того, что он только что видел и не хотел больше видеть. Он просто не хотел смотреть. Но вот сбоку раздался какой-то звук, и он резко развернулся. Прядь рыжих волос упала на пол. А потом еще одна. И еще. Гарри поднял глаза и увидел то, что происходило в комнате, глазами голубой русалки, которая шаловливо погрозила ему пальчиком. Как бы в наказание за то, что он посмел отвернуться. Посмел так долго не видеть. И не пить тортлнек, который дарил ясность. Смертеподобную ясность. Серебристо-чернильная вспышка ослепила, чуть не сбила с ног. Две магии: серебристая и чернильная — обращались вокруг Люциуса и Джинни, укутывая этих двоих в кокон, который становился все более и более однородным по цвету. Превращался из только чернильного, только серебристого, в жемчужно-серый. И что-то внутри Гарри оборвалось. Так, что он даже смог почти спокойно стоять и наблюдать за ними. Она была похожа на Милу Йовович из Пятого Элемента с этой своей новой короткой стрижкой под каре и серебристым волшебством вокруг себя. Голая, господи, какая же она теперь была совершенно голая и беззащитная без этой своей копны. А он, укутанный темными чарами, словно плащом, был сгустком всего самого холодного, что только было в этом мире. И он все еще держал свою ладонь у нее на шее, за счет чего их магии соприкасались друг с другом. Это был ад, сконцентрированный ад, который должен был вот-вот закончиться, но все никак не заканчивался. Заканчивайся, просто заканчивайся. Это был баланс. Черного и белого. Самое настоящее совершенство. Такие естественные. Такие живые. Я сейчас его убью. Если он не уберет руку, я сейчас его убью. Гарри посмотрел на Нарциссу и Малфоя-младшего, но те ничего не замечали. И Гарри понял, что видит только он. Иначе не захотела ли бы кричать Нарцисса? Не вскочил ли бы на ноги блондин? Джинни медленно подняла руку и сняла теплую ладонь Люциуса со своей шеи, но на какое-то короткое мгновение их пальцы переплелись, а взгляды встретились, и в этот момент что-то случилось с Гарри-человеком и Гарри-волшебником. Потому что на свет вылез кто-то другой. Какое-то животное, лишенное соображения, лишенное разума и чувств. Исчезло воспитание, исчезло чувство самосохранения и опыт. Потонуло в этих вот странных окриках, которые он услышал из-за своей спины. Но ему было плевать. Он забыл, на что способен Люциус, если его разозлить. Забыл свою жизнь, забыл себя и этот дом. Ему нужно было во что бы то ни стало выполнить только одну задачу: сделать так, чтобы он перестал до нее дотрагиваться. И если, чтобы это произошло, надо было убить Люциуса, то он его убьет. И вдруг Гарри увидел себя будто бы со стороны. Он увидел, как нещадно бьет Люциуса, как пытается растащить этих двоих друг от друга, и как две магии сопротивляются, тянутся друг к другу, и в жемчужно-сером коконе появляется длинный красный кровоподтек, но в конце концов, разделение происходит. И два огромных мира начинают отдаляться друг от друга: чернильный и серебристый. Тьма, черная, как ночь, и один сплошной свет. — Гарри! Гарри! Гарри! — повторял чей-то знакомый голос. — Поттер, твою мать! Я тебя в последний раз… ПОТТЕР! НЕТ! — Люциус! Господи! Нет… Поттер, умоляю! Уберите его! Сделайте же что-нибудь! Но никто ничего не мог сделать. Да если бы только можно было тут что-то сделать. Нет. Нельзя. Все уже смешалось в такую страшную неразбериху, во что-то такое ужасное, во что-то такое огромное, что уже нельзя остановить. Он почувствовал, как чьи-то слабые руки попытались оттащить его от Люциуса, который упал на пол и теперь пытался как будто бы встать, но лежи. Лежи. Но в этом Гарри оказывался каждый раз сильнее его и наносил очередной удар. По лицу, снова по лицу. И по глазам. По этим наглым глазам, которые смели на нее смотреть. По рукам, которые он смел запускать в ее волосы. Да, он бы пошел на что угодно, чтобы отмотать все назад, сделать это их что-нибудь. — Гарри! — закричал знакомый голос и ничего не изменил, потому что он продолжал бить по своей гребаной жизни, по самому себе, по Невиллу и Малфоям, обоим сразу, — Гарри, мне придется кинуть в тебя ступефаем. ГАРРИ, ПРОШУ, ГА… — Сектумсемпра! — Ты с ума сошел, Малфой?? Тычтотворишь!! Его отнесло в другой конец комнаты, и он так сильно ударился головой, что почти не смог встать, но ярость все еще бушевала внутри, как шторм, и все-таки подняла его на ноги. Что его, в конце концов, остановило, было совсем другим. Было не болью и даже не кровью из рассеченных ран, не заклинанием. Нет, то были знакомые карие глаза на изнеможенном лице, знакомые волосы, тонкие и уставшие, но все еще непослушные, рвущиеся во все стороны. И выражение ужаса и мольбы во взгляде. Она подбежала к нему, что-то крича, гневно оборачиваясь назад, пытаясь обращать к кому-то какие-то слова. Может быть, к нему? Он ничего не понимал. Ничего, кроме одного. Что она все-таки пришла, как обещала. Она всегда держала свое слово, когда обещала. Его сестра не по крови, но по общему прошлому, его подруга, его поддержка в самые сложные времена. Его единственная постоянная в этом отвратительном непостоянном мире. — Гермиона?