Превращение крови

В ту же самую секунду, что Гарри с Драко исчезли из гостиной и трансгрессировали в Хогсмид, Джинни почувствовала, что волна паники захлестывает ее сердце. Как Гарри мог оставить ее в этом доме, с Малфоями, и с этим жутким, душащим чувством вины за то, что они подвели их семью под удар? Ведь ей же сейчас придется оправдываться, а она ненавидела оправдываться. Потому что не делала ничего такого. Гарри делал. И к нему бы у них и должны были бы быть вопросы. Но его не было в гостиной. В гостиной была только она. И Нарцисса, покручивая в пальцах бокал с огневиски, смотрела сейчас на нее, и молчание, которое повисло в гостиной, обжигало. А почему бы, собственно, и нет? Почему бы и не пооправдываться, верно? Ведь она же отлично справлялась все это время, справится и сейчас. Как всегда, пока он занимался спасением мира, хорошо, не спасением мира, на этот раз просто спасением тортлнека, его маленькая рыжая ведьмочка, как он иногда ее ласково называл, обменивая, как монеты, эту скупую ласку на услуги, за ним уберет. Вопрос только: чему она удивляется? Ведь из таких вещей, собственно, и складывалась вся их жизнь: Гарри занимался по-настоящему важными вещами, а на ее долю приходилась логистика. И не было видно этой логистике ни конца, ни края с учетом того, каким человеком был ее муж. Это было похоже на ее раннее детство. Ей всю дорогу приходилось донашивать старые рубашки Рона, а рубашки эти были некрасивые и не отвечали ее собственному чувству стиля. Но сделать было ничего нельзя, и каждый раз, надевая хоть и отутюженную и постиранную Молли одежду, она как бы уничтожала себя. Вот только детство, Мерлин благослови, имеет обыкновение заканчиваться, а с Гарри они будут вместе до конца жизни. И если в детстве хотя бы можно было пожаловаться маме на то, как же страшно ей надоело донашивать все за братом, то сейчас, конечно, никого давно не волновало, что ей надоело постоянно разгребать последствия импульсивного геройского поведения своего мужа. На секунду остановив поток этих разрушительных мыслей, Джинни ужаснулась. Годрик, что она делает, что она творит? Стоп, стоп, стоп под «никого давно не волновало» она, конечно, подразумевала то, что это давно не волновало Гарри. Гарри. Не назвав его по имени, она же как бы отказалась признавать, что на самом деле к нему чувствует. А это только ухудшает положение, разве нет? Превращает его во врага. И на Джинни накатила паника. Нет, так точно не надо делать, надо дождаться его, и вылить на него ушат гнева в открытую. Нельзя ненавидеть его про себя. Она же этим не только не спасает их и без того шаткие отношения, она же их разрушает. Джинни почувствовала, что ее голова идет кругом. Как же хотелось использовать какую-то магию, чтобы забыться. Взять и отключить память, мысли, чувства, сделать так, чтобы на миг исчез весь окружающий мир, чтобы исчезла она. Как в тот момент, когда Люциус применил легилименцию, и от его воли, которая разрезала воспоминания, словно ножом, внутри осталась только покручивающая мысли теплая боль и пустота. Люциус… Если бы это только было возможно, она бы предпочла, вообще, не вспоминать о нем. Но едва ли это было возможно, пока он был в этой гостиной, потому что Джинни кожей ощущала присутствие сильной воли этого человека рядом с собой. Каждый раз, когда он смотрел на нее, ей казалось, что сквозь этот несчастный овечий свитер он видит всю ее, со всем ее длинным, несуразным телом, и душой, которую он так легко взял и прощупал, в которую влез своими огромными ручищами, наплевав на границы, мыслимые и немыслимые, разрушив барьеры, которые никто никогда не смел трогать — словно ему было все можно. Да кто так живет? Кто так ведет себя? Кто так нахально и нагло вламывается в чужие сердца, в чужие головы, не боясь последствий? И если бы она успела, она бы, разумеется, рассказала бы обо всем Гарри, — ведь она бы рассказала обо всем Гарри, не правда ли? Она тихонечко подняла глаза и увидела, что Люциус давно смотрит на нее. Открыто, не таясь ни от нее, ни от Нарциссы, как будто бы даже наслаждаясь возникшим неловким моментом. Причем, похоже, наслаждаясь в той же степени сильно, в какой она от него сейчас страдала. Джинни поразилась этой полярности, тому, насколько все-таки они были непохожи друг на друга. Она не понимала ни на каком уровне: ни на психическом, ни на физиологическом, — как можно получать удовольствие от стресса, как можно молчать, когда ситуация буквально кричит о том, чтобы бы кто-то проронил хотя бы слово. Гриффиндор и Слизерин, черное и белое, огонь и вода. Она не понимала этого человека, и вряд ли поймет, но в ней жило непреодолимое желание разгадать его, узнать, как он это делает, ведь так, наверное, легче жить. А ей было жить сложно, и уже давно. Джинни встала с кресла, на котором сидела, и, намереваясь выйти из гостиной, уже представила себе, как погрузится в полумрак их с Гарри спальни и просидит там до того момента, пока он не вернется в особняк. И не будет разговаривать с Малфоями, и потом намылит мужу голову за то, что он сделал. В этот раз, на самом деле, намылит. Она должна дать шанс той Джинни, что так давно затихла и потеряла право голоса, потому что это единственный способ дать шанс им с Гарри. Но сначала надо выйти из этой гостиной, положить конец этой неловкости. — Если вы не против, я пойду в спальню, которую вы нам ответили, — медленно сказала она, тщательно выбирая слова, чтобы ненароком не сказать «в нашу спальню». Иначе, не дай Мерлин, они еще подумают, что ей уютно в «нашей спальне», что она чувствует там себя в безопасности и не ощущает того дискомфорта, который ей, как нашкодившей школьнице, нужно было испытывать по всем правилам приличия сейчас. А одно только неодобрение в глазах Нарциссы стоило миллионов пущенных по ней стрел и доказывало, что она нашкодила. — Если честно, меня огорчило, миссис Поттер, как пренебрежительно вы отнеслись к нашей репутации, — сказала Нарцисса, — поэтому пока вы пользуетесь нашей спальней и едите нашу еду, в качестве компенсации я была бы не против услышать хоть какой-то намек на извинения. Джинни вспыхнула и перевела взгляд на Люциуса, который наблюдал за этой сценкой молча. Откуда, скажите, пожалуйста, откуда в ней была эта надежда, что он вступится за нее? Ведь, в конце концов, во всем Нарцисса была права. А она, Джинни, была во всем не права. Да даже если бы Нарцисса была сейчас не права, разве не обязанность Люциуса как мужа поддерживать жену на людях, что бы она не говорила, что бы ни делала? Годрик, как же ей было одиноко в этом их огромном доме, как же она злилась на Гарри за то, что он привез ее сюда, за то, что он оставил ее здесь, и, главное, придумал этот дурацкий план по транспортировке тортлнека. — Мы… — она попыталась найти нужные слова, — Нарцисса, мы должны были подумать о том, какие последствия может иметь эта идея для репутации вашей семьи, без того уже изрядно подмоченной репутации, — чем больше Джинни говорила, тем больше заливалась румянцем. Что-то подсказывало ей: от того, что она повторяет вот это вот все, никому легче не становится. — Вы извиняетесь за то, что подумали? — Нарцисса поджала губы, — мне кажется, вы не поняли сути произошедшего, миссис Поттер. — За что вы хотите, чтобы я извинилась? — ядовито проговорила Джинни, чувствуя себя все более и более униженной. Сердце в груди билось именно так, как когда случалось то, что она ненавидела больше всего на свете. Открытую конфронтацию. Выигрывать в таких ситуациях она умела, именно это и сделало ее школьной звездой по квиддичу, но, Мерлин, ведь никто же не знал, что это все было искусственным, ненастоящим, не чем-то, что принадлежало ей изначально. Это был вынужденно приобретенный навык для девочки, которая росла бок о бок с шестью лбами, — просветите, пожалуйста, как именно мне нужно извиниться, чтобы мы могли покончить с этим побыстрее. — В том-то и проблема, что вы хотите и можете покончить с этим побыстрее. Но из-за вашего плана с тортлнеком мы не можем покончить побыстрее с нашей ситуацией. Я хочу, чтобы вы осознали, что вы сделали. — И что же мы сделали? — Люциус находится на условно-досрочном. Любой шаг за пределы дозволенного Визенгамотом приравнивается к возвращению в Азкабан. Вы с мистером Поттером поставили под угрозу его свободу, и мне кажется, что за это можно было хотя бы извиниться… — Мне показалось, — прошипела Джинни, глядя на Малфоя, который все еще молчал и к их разговору прислушивался с отвлеченным интересом, как зритель на спектакле, — что ваш муж дал молчаливое благословение на эту авантюру. Так что если уж и просить прощения, то не только мне. Люциус лениво потянулся, как дикий кот, который дал мыши знать о себе только потому, что ему так веселей за ней гнаться, и женщины тут же притихли ожидая, что он скажет. Но он молчал, явно наслаждаясь представлением. И Джинни почувствовала, как внутри у нее все закипает. Мог бы вставить хоть словечко. Хотя бы в пользу жены, просто чтобы прекратить этот цирк. Но в том-то и был смысл, он, похоже, не хотел его прекращать. — Я разберусь со своим мужем наедине, если посчитаю нужным, а сейчас мне нужно, чтобы извинились вы, — сказала Нарцисса. Джинни перевела на нее удивленный взгляд. Она не понимала. Она не могла понять, как ее извинения помогут Нарциссе жить дальше, если ее мужа посадят в Азкабан. Для нее это было бы странным утешением в такой ситуации, да вообще не утешением. Но если так случилось, что человек, который пострадал от ее действий, просит ее извиниться, она, конечно, извинится, это правильно: извиняться за нанесенный ущерб. Тем более, после пары скандальных статей ей было не в первой извиняться. — Хорошо, — Джинни набрала в грудь воздуха, — Нарцисса, я прошу прощения за то, что мы с Гарри поставили под угрозу свободу вашего мужа. Тем, что предложили план по транспортировке тортлнека в ваш дом. А еще я прошу прощения за то, что Люциус согласился на этот план, прекрасно осознавая последствия своих действий. И за то, что Драко согласился на этот план, прекрасно осознавая последствия своих действий… — Ну, хватит, — наконец, прервал ее Люциус. Он встал с дивана, подошел к бару, налил в широкий стакан огневиски. «Ну, хватит». Что он имел в виду, подумала Джинни и к кому он обращался? Малфой приблизился к креслу, на котором она сидела, протянул ей спиртное и, оглядев ее внимательным взглядом, тихо спросил: — вас трясет? — Мне холодно, — коротко объяснила Джинни. Ну, конечно, он просто хотел, чтобы она прекратила насмешничать. Не жену же он свою намеревался остановить, которая, судя по всему, решила получить свое, зная, что ей за это ничего не будет, потому что Гарри не было рядом, — мне холодно, поэтому я надела ваш свитер. За это мне тоже нужно извиниться? — Выпейте, — сказал он, глядя ей в лицо оценивающим взглядом, и единственным утешением ей стало то, что в этом взгляде было даже что-то вроде интереса — не равнодушия. — Не хочу, — проговорила она, вставая с кресла, чтобы направиться в их с Гарри спальню, оставить этих двоих мариноваться в обществе друг друга, и, делая акцент, на последнем слове, произнесла: — уж извините. *** Она провела в спальне для гостей несколько часов, и за все это время у нее ни разу не возникло желания выйти из нее. После того, что произошло, ей казалось, что гостиная как будто бы поменяла свой окрас, пропиталась ядом, а Нарциссу она видеть теперь не хотела вообще. Потому что, очевидно, что от утренней приветливости жены Люциуса не осталось и следа. На что она надеялась? Что они придут, увидят и откажутся перевозить тортлнек к концу дня? На то, что Люциус после сражения с драконом передумает? Даже ребенку было очевидно, что, на самом деле, Нарцисса гневалась на своего мужа, а не на гостей. На своего мужа, который так вот развлекался, судя по всему, не в первый раз, при этом, рискуя репутацией и благополучием семьи. А на Джинни она просто сорвалась. Мерлин, это было так по-взрослому. Но что бы там ни было и как бы сильно ей не хотелось пересекаться с Нарциссой вновь, под конец второго часа сидеть взаперти Джинни стало скучно. Она хлопнула в ладоши, и перед ее глазами материализовался Глоттл. — Глоттл, тебя не затруднит спросить, не будет ли мистер Малфой против, если я взгляну на его библиотеку? — Да, миссис, минутку, миссис, — сказал домашний эльф, исчез, а когда появился снова, добавил одно простое: — нет, не будет. — Спасибо, можешь идти. Раздался хлопок, и эльф исчез. Не снимая свитера, так, будто в комнате кроме нее был кто-то еще и наблюдал за ней, Джинни медленно вытащила руки из рукавов свитера и потянула вниз за рукава свое красное платье. Через грудь, через талию, вниз к ногам. Натуральная шерсть коснулась ее голой кожи, как будто бы укусила, такая колючая и такая теплая одновременно. Джинни, боясь расплескать накопившееся тепло, нехотя потянулась к открытому зеву чемодана и вытащила на свет простенькие джинсы. Где-то тут еще были толстые носки. Ага, вот они! Оставалось только найти дорожные ботинки, развести костер прямо посреди комнаты и поставить палатку. И, считай, она согрелась. Это была средневековая груда камней, а не дом, и отопление в этом доме, видимо, тоже было средневековым. Неудивительно, что холоднокровная тварь по имени Волан-де-Морт прижилась здесь в свое время. Стараясь не шуметь, Джинни затворила за собой дверь и попыталась вспомнить, как пройти к библиотеке в обход гостиной. Податливая память быстро подсказала ей, что если спуститься вниз и завернуть направо, то можно остаться незамеченной. Главное, не топотать. Меньше всего на свете ей хотелось столкнуться с этой парочкой, а особенно с Нарциссой. И когда она открывала тяжелую, массивную дверь, ведущую в библиотеку, предвкушая несколько часов в абсолютном покое, то ей как-то не пришло в голову, что из-за вопроса домовика хозяин дома в курсе ее местонахождения. Джинни, конечно, никогда не понимала Гермиону, которая обожала книги, готова была, буквально, купаться в пыли книжных полок для того, чтобы успевать по всем предметам в детстве, а во взрослой жизни даже сама написала книгу, посвященную налаживанию дипломатических отношений между маглами и волшебниками. Джинни была другой, она всегда предпочитала книгам настоящую жизнь и считала написание текстов или просто даже погружение в чужие тексты эскапизмом. Журналистикой она занималась только потому, что у нее не сложилась спортивная карьера, а это позволяло всегда оставаться в центре событий. Но сейчас она, кажется, в первый раз едва ли не поняла свою подружку и пожалела, что Гермионы не было рядом. Ей бы понравилась библиотека Малфоев — капсулообразное пространство с полукруглым потолком и зеркалом окна в самом конце коридора из книжных полок, окна такого далекого, что, казалось, до него надо было идти и идти. Книги, словно живые зверьки, поглотили здесь все доступное им пространство. У стен от пола в потолок стояли заполненные бесконечными книжными рядами шкафы, а рядом с ними стояли лестницы, придвинутые к определенным секциям. Но и на ступенях лестниц тоже лежали книги. В центре библиотеки разместилось, как минимум пять рядов, и все они были заполнены фолиантами, трудами, манускриптами, старыми, новыми, или даже разваливающимися на глазах. Между ними летали пылинки, посверкивая, как иголочки, когда на них падал свет. Джинни спустилась с трех ступней вниз и с удивлением увидела, что на полках стоят не только волшебные авторы, но и авторы, которых она не знала — неужели там были не только волшебные писатели? Это было удивительно. А с другой стороны, нет. Малфои научились выживать, потому что умели играть за несколько сторон сразу, было ли так уж странно, что они хорошо ориентировались не только в волшебном, но и магловском мире? Подойдя поближе, она сняла с полки какую-то магловскую книгу, прошлась по рядам и поняла, что и многие другие неволшебные тексты были относительно новыми. Значит ли это, что Малфой-старший интересовался маглами? Если теперь он читал их не просто чтобы быть в курсе, его действительно побило жизнью. Значит в таком человеке, как Люциус, действительно произошёл серьезный душевный переворот. Она вспомнила, как он брезговал всем магловским в те времена, когда она еще училась в школе. С каким отвращением он смотрел на Гермиону и других волшебников, которые родились в неволшебных семьях. Задумчиво перелистывая старые подшивки Пророка, которые попались ей на глаза, она заставила себя прокрутить в голове тот ряд событий, что произошли с Люциусом на ее памяти. Он подбросил ей Дневник, а вместе с ним и часть души Темного Лорда, тем самым ненароком уничтожив крестраж. И попав к Тому в немилость. Он потерпел поражение в охоте за Пророчеством в Министерстве, а потом очутился в тюрьме. Говорили, что там ему было находиться безопасней, чем на свободе. Потому что тюрьма уберегла его от гнева Волан-де-Морта. Но было ли достаточно всех этих событий для того, чтобы Люциус Малфой изменил свое отношение к маглам? Нет, к маглам все эти события не имели отношения. Но наверняка травмирующего опыта в его жизни было достаточно для того, чтобы изменить отношение к политике Темного Лорда. А одно вполне могло повлечь за собой другое. Джинни охватило раздражение. Этот человек! Что скрывалось за взглядом его ледяных, как зимнее небо, глаз? За улыбкой, которая змеилась на его губах? Его никогда нельзя было понять. Он и воевал и не воевал за Волан-де-Морта, причем, не только во время второй войны, но и во время первой тоже. Он и смеялся и не смеялся над собой все эти выходные, он и поддержал ее сегодня в гостиной, когда на нее напала Нарцисса, и не поддержал. И еще, в детстве, он же ведь почти убил ее, подставив под удар, но ведь так и не убил — одна сплошная полумера, истинный слизеринец, а Джинни ненавидела полумеры. Она едва сдержала себя, чтобы не издать раздражённый звук, и облокотилась на одну из книжных полок. В ее вселенной не было серых тонов, и она не знала, как жить с ними: Гарри был очень хорошим, а Том Реддл был воплощением космического зла, ее мать, Молли, была самым здравомыслящим человеком на свете, а Беллатриса Лестрейндж потерянной для мира сумасшедшей. Холихедские Гарпии всю дорогу были самой лучшей командой во всей Британии, а Уимбурнские Осы самой худшей, и ничего никогда не мешало Джинни импульсивно заявлять об этом в ее статьях, за что ей не раз приходилось извиняться перед игроками. И публично. Но она была не против. Она знала, что мыслит черно-бело, что это ее бич. Она знала, что ее главный редактор Ромуальд Бэббидж Джуниор, не выгоняет ее из газеты исключительно потому, что она что-то вроде местной знаменитости — рыжая лисица, женушка Гарри Поттера, которая эпатирует публику и тем увеличивает продажи. И, к своей гордости, вместо того, чтобы грызть себя за это, она пользовалась этим, потому что хоть и была плохой журналисткой, но у нее было кое-что другое, поважнее — смекалка. Она не боялась быть женой такого человека, как Гарри Поттер, она не боялась пользоваться своим положением, которого, как ей казалось, заслуживала. Она совершала ошибки, была собой, не боялась побыть гриффиндоркой в те моменты, когда требовалось показать характер. И, надо сказать, что многие ее любили именно за это. Но вот в ее жизни появился Люциус, и когда Джинни не смогла впихнуть его ни в какую рамку, ни в один из ящичков, которые услужливо подкидывал ей ее мозг, внутри у нее все засвербело от раздражения. Это был вызов. Газеты из ее рук скользнули на пол и рассыпались у ее ног — когда ей в голову пришла вполне очевидная мысль. Ей захотелось почитать про Малфоев, расставить все, наконец, по своим местам. «Пророк» наверняка налил на них кучу грязи за все последние годы, и когда она прочитает это, дышать станет легче. Не потому, что она, Джинни, желает зла Малфоям, но потому что это принесет в ее жизнь такой привычный порядок, где каждой вещи отведено свое место. Мы, Уизли — хорошие, а вы, Малфои — плохие. Она усмехнулась. В этом было что-то детское, конечно, но так было проще дышать, так было легче. Потому что так не надо было думать о том, что значат все эти его взгляды, которые он бросал на нее, когда они летали по полю, когда они сидели в гостиной, все эти взгляды, от которых под кожей в ней начинала дымиться уходящая из мира магия. Как никогда ощутимая, как никогда сильная, живая. *** — Здесь собраны все шедевры мировой литературы, а вы выбрали Риту Скиттер, Уизли, — губы Люциуса искривились в разочарованной усмешке, — говорит о вас кое-что. Джинни едва сдержалась, чтобы не подпрыгнуть от неожиданности, но статья Скиттер о том, как Люциус проводит уикенд после первого оправдательного процесса в уединении своего особняка, все же выскользнула у нее из рук и бесшумно осела на пол. Пытаться как-то выкрутиться не имело смысла. Один-Ноль. Малфой стоял у двери, облокотившись на нее спиной — татуированные руки сложены на груди, черная метка надежно скрыта под изгибами локтей. Мерлин, и что он тут делает? И давно он вот так стоит? Надо было что-то ответить ему, потому что пауза затянулась. Срочно надо было что-то ему сказать. Прямо сейчас, говори, не молчи — она лихорадочно попыталась собраться с мыслями. Но думать в присутствии Люциуса было так сложно. А вдруг он снова решит проникнуть в ее голову? А вдруг он захочет отрезать ее волосы, прямо здесь и сейчас? Ее сердце билось от волнения, которое граничило с явным… с явным страхом. Нет, он не испугает ее, она видела вещи похуже. Надо пригрозить ему, подумала Джинни, что если он еще хоть раз посмеет применить к ней лигелименцию, она расскажет обо всем Гарри. Да, точно. Просто скажи уже это, приказала она себе, просто пригрози ему именем Гарри. Что бы он там из себя ни строил, он уважает его и побаивается. Она приоткрыла губы и услышала, как вместо задуманных, проговаривает совсем другие слова: — Вы герой статьи Скиттер, говорит о вас кое-что. Ха, получилось недурно. Совсем недурно. Что, съел? Один-Один. Люциус усмехнулся, медленно отделился от двери, спустился со ступеней, сделал к ней шаг, и потом еще один. Джинни следила за этими его передвижениями с тяжелым сердцем. И зачем он приближается? Зачем идет к ней? Она уже поняла, по опыту, что ему было достаточно просто пересечь весьма определенную черту в ее личном пространстве, чтобы от его присутствия стало покалывать каждую клеточку ее кожи. Дурацкий, опасный эффект, который мешал соображать трезво и сохранять иронию. А он все сокращал расстояние между ними, и, чувствуя, что сердце бьется в грудную клетку чуть быстрее, чем то было позволительно, она смотрела, как он опускается на пол напротив нее, и его лицо искажает боль. Драконьи раны… Драконий яд, попадающий в кровь и заставляющий волосы менять цвет с платинового на темный. Машинально, не задумываясь о том, что делает, Джинни чуть не привстала, увидев это выражение на его лице. Боль исказила его лицо, чуть не заставила Джинни дотронуться до него, помочь сесть на пол напротив себя. Но, как и прибой, порыв пришел и ушел. И, слава Мерлину, Люциус, похоже, не успел ничего заметить, видимо, отвлеченный своим новым спазмом, а она не успела ничего сделать. Облегчение обрушилось горячей волной. И она на мгновение прикрыла глаза. Ей почему-то было страшно подумать о том, что было бы, если бы она до него дотронулась. — Интересуетесь мной? — сказал он, когда приступ боли прошел. Этот огонек в его глазах, серых от усталости, был так похож на любопытство, если бы только Люциус выглядел чуть лучше. Но было видно, что ему больно. Подбородок его обсыпала легкая щетина, под воспаленными глазами просматривались мешки. — И что вы тут делаете в таком состоянии? — Джинни вскинула бровь, сама не понимая, откуда у нее столько спеси, чтобы говорить с ним в таком тоне. Наверное, дело было в том, что хоть перед ней и был волк, но вот только это волк был ранен и почти повержен. Она справится. Он неопасен. — Вы не допускаете, что я зашел поболтать? — лениво протянул он, поднимая лицо на Джинни, и острая стрела тягучего взгляда в тот же миг обожгла сетчатку ее глаз. Она вздрогнула, почувствовав, как под ложечкой засосало. Наивная. Расслабилась на секундочку, и вот, пожалуйста, он вернулся. Хищный зверь, который продумывал свой каждый шаг в погоне за жертвой. Настоящий он, а не этот усталый человек, которым он притворялся. И как она только могла попасться? Знакомое напряжение повисло между ними. Которое никуда не девалось все это время, но которое он так хитро спрятал, пока не подобрался к ней близко, пока не стало поздно бежать. — Нет, не допускаю. У всего, что вы делаете, всегда есть цель, Люциус. Вот только я не могу поделиться с вами никакой ценной информацией, не обладаю знаниями о том, куда из мира девается магия, и Нарцисса меня недолюбливает. Я бесполезна вам, так что, честно, я искренне не могу понять, зачем вам… — Вы красивая, — просто сказал Люциус, и на мгновение Джинни приоткрыла рот. Вот же оно: он сказал это. И сотни маленьких артерий, подсоединенных к мокрому комочку ее сердца, ударило током. Нет, не может быть, чтобы он сказал это. Ведь так переходят грань. Забывают себя и все вокруг. Но он сказал это. И теперь смотрел прямым ровным взглядом, чтобы понять, какой эффект оказывают на нее его слова. Как дрессировщик в магловском зоопарке, куда она часто ходила с детьми, смотрел на тигра, пытаясь понять, помогла ли печенька. — Вы красивая, — повторил он, не позволяя ей покинуть плен его темного взгляда, — и я здесь по единственной причине. По той, по которой все мужчины на этой планете, в принципе, болтают с женщинами, если они им, как вы миленько выразились, бесполезны. — И что, по-вашему, я должна на это ответить? — она сглотнула. Но неясные мысли, которые бродили в ней весь этот уикенд и которые он осмелился трансформировать в слова, слегка отрезвили Джинни. — Можете ничего не отвечать, — он пожал плечами, — буду говорить я, тем более, ваше лицо, оно как открытая книга. И говорить не надо. Что? Что он имел в виду? Он обнаглел. Он просто потерял рассудок. Так нельзя. При его живой жене, при ее живом муже… Никто так не делал. Никогда. Разве что Люциус Малфой. Как будто бы правила были писаны не для него, как будто бы он плевал на правила. На последствия. Это было по-детски, это было запрещено. Но, наверное, именно поэтому он взял и переместился на ее сторону книжного ряда, спокойно, легко подсел к ней, будто бы в этом не было ничего такого. Так, будто бы знал, что, как и в случае с легилименцией, она просто же позволит ему. Позволит нарушить свои границы и даже не пикнет. Да что с ней такое, что же это случилось с той рыжеволосой девчонкой, которая затыкала за пояс всех своих братьев? А она просто испарилась. В один миг. Исчезла, когда их плечи соприкоснулись, и она тут же почувствовала, что этого мало, чтобы прогнать вечный холод, заморозивший ее тело, так давно заморозивший душу. Что нужно еще. Еще больше прикосновений. Еще больше тепла. Мерлин — не дай, пожалуйста, просто не дай мне, пожалуйста, совершить непоправимое. Просто позволь мне, пожалуйста, совершить непоправимое. Не без мучительного усилия воли Джинни отодвинулась от Люциуса, когда он одним простым касанием свел ее попытки защититься на нет. Обхватил подбородок, наклонился к уху, опаляя влажную кожу своим тяжелым дыханием, стал шептать: — Мне хочется быть с вами рядом, мне так понравилось быть в вашей голове. С тех пор, как я применил к вам легилименцию, я думаю только о том, как бы снова оказаться внутри вашего сердца, внутри вашей души. Чтобы разламывать всю накопленную боль на куски, расплавлять ее, резать, как ножом, избавлять вас от себя самой. Знаете, есть странное удовлетворение в том, чтобы разламывать. Что-то. Кого-то… Но вас я хочу разломать особенно сильно. На куски, на маленькие кусочки. Чтобы ничего не осталось, ни добра, ни зла, ни бога, ни дьявола — тишина, пустота, вы заслуживаете, после всего, что с вами произошло, вы заслуживаете тишины в голове, Джинни. Волшебной, густой… Воздух в библиотеке превратился в липкую, горячую взвесь. Джинни задохнулась и не поняла: а чего в ней сейчас было больше, ужаса или восторга от обещания, которое он ей давал. Секунда — и она у него в руках, таких теплых руках, таких цепких. Секунда — и он в ее голове, а в голове пустота. Соблазнительная, манящая, какой не было тысячи и тысячи лет. Его губы касались ее ушной раковины, отсылая сотни мурашек куда-то вниз, туда, где в животе завязывался ноющий, тягучий узел. Он уже почти не говорил, он уже целовал, посасывая ее ушную мочку, так нежно, так вязко, что хотелось просто закрыть глаза и отдаться этому мгновению. Шлюха, сказал голос в ее голове, кажется, голос Гарри, или, нет, хуже, ее собственный голос. Мерзкая, мерзкая шлюха, грязная тварь, давай, позволь ему, позволь, и уже никогда не сможешь уважать себя. Позволь Люциусу Малфою всего один раз коснуться себя и положи конец браку с Гарри Поттером, с человеком, которого любит весь мир, кроме тебя. С человеком, которому ты причинишь страшную боль, если он узнает. А он ведь узнает. В этих историях все всегда все узнают. — Джинни, — позвал он, когда она вынырнула из потока своих мыслей, чтобы занырнуть на дно его потемневших от желания глаз, — Джинни, посмотри на меня, — сказал он, и едва Джинни подняла на него дрожащие ресницы, и их взгляды встретились: холодный, зимний, и такой летний, карий, — он вломился в ее голову, разом уничтожая злобный голос, который нашептывал ей мерзости. Вломился внутрь ее души, разнося остатки ее воли на осколки, врезаясь, как кончиком острого стекла, в сердцевину ее воспоминаний о другом лице, о других глазах, — так же, как врывался острым жалящим языком в ее ушную раковину, так же, как запускал в ее сознание шипы всех этих слов, прорывающих тонкую пленку ее слабой, плохо выстроенной обороны. И Джинни, наконец, окатила та самая тишина: долгожданная, звенящая. Так что в мире не осталось добра и зла, плохих и хороших, был просто баланс — бесконечный, живительный. — Пусть он узнает… — Люциус вынырнул из ее головы, но ему тоже, кажется, понадобилась секунда или две, чтобы прийти в себя от ее наэлектризованных мыслей, от ее такой тугой, не желающей поддаваться влиянию памяти. И когда только легилименция из полосующей боли, разрезающей мысли на миллионы маленьких осколков, превратилась в соприкасание тел, в соприкасание душ? Сухие ладони скользнули к ее животу, оставляя следы тепла в тех местах, до которых дотрагивались, забрались под ее колючий свитер, точнее, под его колючий свитер — и замерли. Потому что он только что понял, а она вспомнила, что под свитером у нее ничего не было. От одной мысли об этом колючая шерсть обожгла ее нежную, ставшую такой чувствительной кожу. Она вцепилась в его футболку, и на мгновение заставила его посмотреть себе в глаза. Ее охватила страшная усталость. Он потерял рассудок, этот безумный, безумный человек, забирающий в плен ее тело, все больше тела, ее душу, все больше души, медленно, грамм за граммом, — в плен своих горячих ладоней, в плен своих ни на что не похожих рассуждений. Она потеряла рассудок. Они оба. Что они делали? — Что он узнает? Пусть что узнает? Люциус? — Какая ты, когда настоящая… — Когда настоящая? — Красивая… Ты такая красивая. Стремительно сокращая расстояние, которое, смешно сказать, еще по какой-то странной причине все-таки оставалось между ними, чувствуя, как в спину ей упираются книжные корешки — сейчас упадут от этого напора, упадут вместе с ней в пропасть, которую она же сама себе и создала — она увидела, что он наклоняется к ней. И чувствуя тоску от того, что он все еще так далеко от нее, чувствуя ненависть к нему за то, как же сильно он нужен, она ему позволила это. Так что сначала он сделал ей больно, потому что его тело врезалось в ее. И книжки стали падать. И на пол обрушился дождь из книжек. А потом он сделал так, что боль превратилась во вспышку наслаждения. Нарастающего, отделяющего ее от мира вокруг. Пока они оба, уже ничего не соображая, раздвигали губы друг друга, поглощали тоску друг друга, не оставляя тоске шансов. Что-то в Джинни разламывалось на куски, и хлынуло, как половодье. Застарелая глыба льда расплавилась от этой невобразимой нежности друг к другу. Жестокости друг к другу, потому что это был конец их прежних жизней. А все потому, что просто два усталых, взрослых человека случайно встретились в мире, где уже давно были одни сплошные глыбы льда. Позволили себе забыть про опыт и про здравомыслие. И что с того, что так громко звучали эти их глухие, порожденные желанием стоны? Что с того, что одна волшебная пара глаз наблюдала за ними из-за книжного шкафа уже какое-то время? Да хоть миллионы пар глаз, да хоть все глаза этого мира. Что это меняло?