Превращение крови

Она знала, что лучше бы ей сейчас сорваться с места и бежать. Так далеко, где нет ни неба, ни земли, а самое главное, того ужасного чувства печали, которое теперь лизало ее ребра языками пламени, надвигалось на сердце огромной лавиной вины. Один, всего один поворот винта, один неверный шаг — и совершено что-то непоправимое, и вся же жизнь летит к черту. У героев сказок, у персонажей книг, которые потом становятся теми самыми известными нарицательными примерами — только не у нее. Не у нее. Но кто же знал, что лететь вниз будет так приятно? Джинни не понимала, как так может быть, что от одного прикосновения душного, преддождевого воздуха к коже по всему ее телу могут пробегать миллионы мурашек. И тем не менее, так чувствительно к внешнему миру стало все в ней: ее душа, ее кожа, плечи, шея, к которой он теперь прижимал сухие губы. Будто хотел выпить из нее саму жизнь. Бесполезно, бесполезно… Она знала, что этого всего было мало, что нужно было по-другому, что было недостаточно этих его губ, этих его рук, и что с каждым мигом нужно будет только больше и больше, и есть лишь один способ закончить это безумие. Она не то чтобы подумала, но, скорее больше почувствовала, как что-то надвигается на них обоих невидимой тенью. Может быть, штормовой ливень, потому что ветер за окном библиотеки швырнул ветки в стекло, заставил стекло задребезжать, может быть, сотни волшебников с их осуждающими взглядами, и миллионы статей в Пророке, и объяснение с Гарри, и еще. Что-то еще. Что-то такое в волчьих тоскующих глазах Люциуса, что несло разрушительную энергию и подсказывало ей, что в конце он не пожалеет ни ее, ни себя. Поэтому ее затрясло, как ребенка, как человека, переживающего паническую атаку. Так, что он оторвался от нее, поднял ее лицо к своему, пока она попыталась словить его губы своими губами, как единственный оплот стабильности в раскачивающемся мире. Это его почти вернуло к ней, вернуло в поцелуй, и он качнулся к ней, один раз, еще раз, провел большим пальцем по ее подбородку, взял себя в руки. — Вам холодно, — выдохнул ей в губы, заставил посмотреть в свои глаза, такие же штормящие, как небо за окном. — Нет, страшно, — сказала Джинни, и он не спросил, почему, но весь этот лихорадочный танец их тел, их душ, стал замедляться. Постепенно, как тяжелый паровоз на самом быстром ходу. Джинни Уизли пережила битву за Хогвартс, она пережила смерть своего будущего мужа, и его воскресение; медленное угасание своего отца и все выходки сына, который, как бы она себя ни убеждала в обратном, обладал набором черт настоящего слизеринца. Но на данный момент Люциус Малфой определенно стал самым худшим, что случилось с ней за все ее жизнь. И рассказать об этом кому-то было нельзя, потому что вот в этом всем у него была только она, а у нее был только он. Но это-то и сближало их больше, чем самых лучших друзей. И забавно же, что он, кажется, тоже почувствовал это. Потому что когда Джинни обняла его, просто обняла, с выдохом облегчения охватив его руками за большую теплую спину в белой футболке, положив голову ему на плечо, он тоже просто обнял ее. Привлек ее к себе, позволяя окунуться в волну тепла, покачиваясь вместе с ней, дотрагиваясь легкими поцелуями до ее волос, зарываясь горячей ладонью в ее волосы. — Страшно? Почему? — Боюсь, что будет, если мы займемся любовью. Он легонько отстранился и сказал ей: — Я докажу вам. — Докажете?.. — Что неважно, займемся мы сейчас любовью или нет, — кажется, вот опять он смеялся над ней, — хотя я этого хочу, хотя вы этого хотите, это неважно. Это уже ничего не изменит. Люциус отстранился, и она почувствовала, как каждая клеточка в ее теле заискрила от увеличивающего между ними расстояния. Что он делал? Что он говорил? Зачем он отстранился от нее? Замерзающая внутри льдина отозвалась в сердце тянущей болью, причинила ей почти физическую боль. — Люциус, о чем вы?… Ты?… — У нас с тобой ничего не будет, а все равно то, что должно разрушиться, разрушится, — губы Люциуса искривила грустная усмешка, — у меня, у тебя. Я специально не буду настаивать сейчас ни на чем, чтобы ты сама поняла. У меня есть время. У меня есть все время этого мира. Не позволяя себе вдохнуть, не позволяя себе выдохнуть, она прислушивалась к тому, что он говорил, и не верила своим ушам. Ее накрывало волной облегчения. И благодарности. Он отпустил ее. Он ее отпускал. И тут же миллионы стрел врéзались в душу, потому что невозможность чего-то прекрасного, что могло сейчас произойти и не произошло, стала ей очевидна. Джинни поднесла его руку к своим губам, она просто хотела поцеловать его в ладонь — такая нежность вперемешку с благодарностью охватила ее за то, что он дал ей выбор. И она сначала поцеловала его в ладонь, а потом в запястье, а потом в черную метку. Когда что-то уже в его глазах потемнело. Его как будто бы ударило током. Ему стало больно, и она резко отстранилась, испугалась этого выражения на его лице, и того, что сделали с ним ее губы, ее руки. Но он тут же притянул ее к себе, так резко, что она слегка ахнула. И когда она снова прижалась губами к черному страшному рисунку на его руке, изо рта Люциуса вырвался низкий хрип. — Джинни, — он запрокинул голову к книжным полкам. — Это в последний раз, — пробормотала она, целуя его руку, ощущая всем своим телом, как шершавые подушечки пальцев бессознательно оглаживают скулу на ее щеке, чертят узоры на ушной раковине, погружаются ей в волосы, — и потом нам лучше не видеться. И не оставаться наедине. — И не дотрагиваться друг до друга, — он качнулся к ней и в следующий миг они уже жадно сминали рты друг друга в порыве какой-то отчаянной, звериной нежности. На грани укуса, как бы стремясь забрать себе как можно большую частичку друг друга. На память. Навсегда. В последний раз. *** Когда он ушел, как и обещал, не позволив ни себе ни ей дойти до конца, оставляя ей и Гарри шанс, оставляя себе и Нарциссе шанс, Джинни поняла, что все это время стояла на краю пропасти. И не упала в нее не благодаря себе, но благодаря стальной воле этого человека. Который, впрочем, сначала и затащил ее на край. Показал, как увлекательно падать, показал, какой может быть жизнь — и оставил осколок медленно плавящейся льдины внутри вместо сердца. Он был прав. Они не занялись любовью. Это ничего не меняло. Они не занялись любовью. Это меняло все. За окном бушевал штормовой ливень, и еще вчера такое прозрачное, небо Уилтшира заволокло тучами стального, серого цвета. В библиотеке теперь царил почти вечерний полумрак. Джинни охватила себя за плечи. Он ушел и оставил в ней таять этот очень огонёчек тепла. Тело покалывало легкими иголочками, в животе свернулся тугой, влажный узел — и этот огонечек, он, конечно же, погаснет, и тепло превратится в лед. А потом ей так сильно понадобится его тепло, что она уже не сможет быть в таком вот умиротворенном состоянии, что придется что-то придумывать. Звонить Мейзи, Фили и Аки, рассказывать, рассказывать, рассказывать. Джинни дотронулась горячим лбом до прохладных корешков книг на одной из полок. Как хорошо, что у нее были девочки, которые помогут ей выползти из этой, определенно, дыры — чего еще? Потому что ведь она была больна, она же ведь просто заболела. Это затмение. Это помутнение рассудка. И они ее вылечат, как всегда, они ей помогут. Но сначала ей нужно будет рассказать им все: и про этот дом, наполненный такой мощной, посверкивающей магией, и про квиддич, когда она летела прямо в кольца, когда впереди маячили кольца. А на самом деле — смерть. Но вместо того, чтобы испугаться, она почувствовала восторг и жажду жить. Впервые за долгие-долгие годы почувствовала себя, наконец, по-настоящему живой. Потому что рядом с ней летел Люциус. Ощущая то же самое. Она мечтательно прикрыла глаза. Да, рассказать все и пережить это снова. Его взгляд в кабинете, когда он думал, что умирает, взгляд, умоляющий о прощении, полный тепла и нежности, такой неожиданной, такой нехарактерной для такого, жесткого человека, как он. А потом — про колючий свитер, касающийся разгоряченной кожи; и, конечно же, про легилименцию, разламывающую тоску на части, плавящую лед внутри нее. Про поцелуй, когда мир замер, буквально, превратился в одну маленькую точку на карте вселенной, и остались только они двое, и еще про это огромное, не поддающееся ни одному описанию счастье, которое сейчас заполняло внутреннюю пустоту, делало вселенную сверкающей, доброжелательной — впервые за долгие годы существования — сносной. Если исхитриться, если постараться, она, Джинни, ведь даже сможет продлить себе этот кусок счастья на часа два-три, в этом старом доме, до того момента, как вернется Гарри. Ровно до того момента, как огонечек тепла внутри нее истощится и жизнь напомнит, что это счастье — лишь иллюзия, что его, на самом деле, нет. А есть — реальность и Гарри, который только и делает, что пьет, не хочет ее, а когда хочет, ведет себя, как зверь. В этом навороченном, крутом особняке в Годриковой Впадине, про который не так давно делали репортаж ее коллеги из «Волшебного Очага», и который был забит дорогущими маггловскими штучками, но все равно был таким пустым. А потом будут будни в газете, и и вереница уикендов, похожих один на другой. А потом ей станет все равно. Что когда-то в ее жизни случился этот уикенд, что ей довелось пережить вот такой вот намек на счастье. На секунду дышать стало трудно. Настолько трудно, что ей показалось, будто ей на шею накинули шнурок, стали стягивать на коже. Почти что с удовольствием, почти что нежно, тонкий, как вена, шнурок. Она судорожно выдохнула и принялась считать. Три на вдох и четыре на выдох. Три на вдох и четыре на выдох… Это ведь о Гарри идет речь. О ней и Гарри. И о Лили, и о Джеймсе, и об Альбусе. А все остальное: этот дом, черноволосый Люциус, матч по квиддичу даже, все — ненастоящее, наносное. Просто несколько хороших моментов, которых у нее так давно не было, потому что за ней давно никто не ухаживал. Просто влечение и настоящий наркотический хай, и классика жанра, от которой надо беречься в реальной, взрослой жизни. Именно так же и совершают глупости все герои дурацких книг, которые ей советовали подружки, чтобы в них был хоть какой-то сюжет. Именно так разрушаются семьи в реальной жизни. А ей не нужен какой-то там дурацкий сюжет, ей нужно сохранить семью. По сути, последнее, что ей нужно, так это сюжет, леди и джентельмены. А нужна скука. Да, да. Вот. Потому что в реальной жизни чем меньше нервов, тем крепче брак. Их брак с Гарри. Их настоящее. Чем меньше таких вот сюжетов, тем устойчивее психика детей. Тем надежней стоит дом, который не в силах сдвинуть своим мощным выдохом ни один серый волк, и тем в большей безопасности находятся три поросенка. Джинни резко уронила руки и уперлась спиной в книжные полки, стараясь не думать о том, как прижималась к ним еще несколько минут назад, несколько тысячелетий назад. Среди сотен книг ее собственная фигурка, свернувшаяся у одной из полок, наверное, казалась такой маленькой, такой жалкой. Нет, нет, нет, нет, нет, не думай, просто не думай… Она и сама удивилась, с какой легкостью, почти беззаботностью даже, ей удалось встать на ноги, пройти, нет, пробежать, в другой ряд этой огромной и пустой библиотеки, чтобы не видеть, как на полу того ряда, где они целовались, неряшливой грудой еще валялись сброшенные на пол книжки. Она хотела их поднять, но в последнюю минуту решила не трогать, отдернула кончики пальцев от обложек, словно они были кипятком. Нет, оне не неряха, она не разрушительница чужих домов, чужих библиотек, чужих семей. Нет, нет, просто сейчас разумней всего было сбежать, не видеть те книги. У тебя хватило сил. Ты молодец. Ты большая молодец. И разумеется, помилуй Мерлин, дело было не в том, что внутри все еще горел теплый странный огонечек огромного счастья, нежно таящий после поцелуя. Дарующий энергию что-то там себе говорить, как-то там продолжать. Она сама взяла себя в руки, потому что была взрослым человеком и знала, как все устроено в жизни. Она сама выбрала мужа и детей, которых любит, без энергии от этого наркотического же совершенно прихода. Ну, а странная вспышка страсти к Люциусу — она использует ее просто чтобы создать себе патронус. Который, видит Мерлин, понадобится ей в ближайшие тридцать лет, что Гарри будет пить. А он будет пить. Джинни содрогнулась и тут же тряхнула головой. Как мокрая собака. Будто это простое движение могло помочь ей избавиться от жуткого видения, могло снова подарить ту же благословенную тишину, которую ей подарила легилеменция Люциуса. Это будет потом. Он начнет пить потом. Завтра. Или, если повезет, послезавтра. А пока ведь у нее есть еще целый вечер. Чтобы создать патронус на долгие-долгие годы вперед. И дело, вообще, ни разу не в Люциусе. Ей просто нужен патронус, а Люциус, он сегодня станет трамплином, от которого она сможет оттолкнуться, чтобы сотворить свой кусочек магии, которую в последние годы творить стало так сложно. Джинни дотронулась кончиками пальцев до слегка воспаленных от долгого поцелуя губ. Она увидит Люциуса еще раз, она будет говорить с ним за ужином. У нее есть еще один вечер. И при мысли об этом ее охватило такое счастье, что ей стало страшно. Что-то противоестественное было в том, какую ясность привнесла в ее голову одна эта мысль. То, что должно разрушиться, разрушится. Все было понятно. И даже забавно. Ну и что? Ведь это ничего не значило. Это не значило ровным счетом ничего. У нее была воля. У нее было здравомыслие. И ответственность перед детьми, перед отцом ее детей. Какая разница, что она чувствовала, какая разница, что чувствовал Люциус, когда в это было вовлечено столько человек, которым будет больно? И поэтому она упорно, словно пчелка, снова стала выстраивать в своей голове дом из искусственных конструкций. Гарри - дети - газеты - уикенды… До следующего порыва ветра, до следующей мысли, когда эта конструкция снова пошатнется и снова полетит в тартарары. А сегодня она создаст себе патронус. И вернется домой. К легендарному и популярному Гарри Поттеру. К той жизни, о которой, Годрик подери, мечтает буквально каждая волшебница в Британии. К своей привычной жизни. К своей судьбе. Они же с Гарри были предназначены друг другу судьбой, ведь так? Ведь так? Она выдохнула и сделала еще один шаг между полками, провела кончиками пальцев по корешкам, прикрыла глаза, наслаждаясь тишиной, и вскоре спокойствие вернулось к ней в полной мере. По сути, ей стало так спокойно, что она стала вдумчиво и внимательно бродить по библиотеке, выбирая себе книгу, уже почти полностью сосредоточившись на авторах двадцатого века, уже почти думая о том, как они с Гарри потратят часа три в их шикарном автомобиле на пути домой, слушая его любимую маггловскую музыку. Как она приготовит его любимую шарлотку на знакомой поблескивающей кухне по приезде, и наверняка через какое-то время, недели через две-три, и не вспомнит даже про этот уикенд. А потом в один прекрасный вечер Гарри снова вернется домой пьяным. Или — хуже, трезвым, но в его глазах снова появится отчужденность и пустота. И он будет проводить все время на работе, и будет говорить про то, как устал, лишь бы не спать с ней, лишь бы ненароком не дотронуться до нее, пока они лежат каждый на своей половине кровати. Да, все так, все правильно, она привыкнет и забудет. И огонек тепла, который зажег внутри нее этот поцелуй с Люциусом, он окончательно растает. И ей станет холодно. И когда-нибудь этот холод принесет долгожданное освобождение, заставит ее душу онеметь. Так что ничего уже не будет иметь значение. Совсем ничего. *** Она сама не поняла, как оказалась в постели. Просто перед глазами появилась пелена, и потом стало холодно. А потом жарко. А потом снова холодно. Этот дом, выстроенный из старинной кладки, в котором царил бесконечный сквозняк и не было человеческого отопления, все-таки сделал свое дело. А, может быть, напряжения не выдержал ее уставший организм. Градусник показывал почти тридцать девять, а значит, у нее разыгрался полноценный жар. — О, Мерлин, — простонала Джинни, отдав градусник молодому домашнему эльфу, и тут же снова провалилась в качающую на волнах дремоту. Она ненавидела болеть не у себя дома. Так что хорошо, что это было что-то простое, что можно было подлатать двумя-тремя заклинаниями. Поэтому она сделает это позже, когда немножечко подремлет. Не сейчас. Потом. И, может быть, когда ей станет совсем худо, к ней в спальню поднимется Люциус. И сам выполнит несколько заклинаний, которые, возможно, потребуют одного, а то и нескольких прикосновений… Она издала раздраженное ворчание и спрятала голову под подушку. Мерлин, Мерлин, Мерлин. Глупая дурочка, несчастная глупая дурочка. — Корки, — позвала она домашнего эльфа, — дай мне мою палочку, пожалуйста. — Да, миссис Поттер, — эльф протянул ей знакомую до боли тисовую палочку, — принести вам чаю с медом? Или, может быть, куриного бульона? — Куриного бульона, будь добр, — сказала Джинни и взмахнула рукой, направив палочку на себя, — анапнео. Ничего не произошло. — Анапнео, — повторила Джинни, ожидая, что из палочки высыпется искристая волшебная струя, но снова — ничего. — Гостям нельзя колдовать в доме семьи Малфой, миссис Поттер, — услужливо пробормотал эльф, глядя на рыжую гостью туманным, задумчивым взглядом. — Так. Хм. Ну, тогда, может, тебя не затруднит произнести парочку заклинаний от простуды? — проговорила Джинни, раздраженная, но едва ли удивленная таким положением вещей. Чего еще можно было ожидать от Малфоев? — Не затруднит, — эльф сонно моргнул. — Ну? — нетерпеливо поторопила Джинни, — тебе напомнить заклинания? — Корки помнит заклинания от простуды, — Корки обиженно надулся и горделиво повел щеками, — но Корки не может колдовать в доме семьи Малфой без разрешения мастера или миссис Малфой. — Ну, так, попроси разрешения! — не выдержала Джинни. Ее вежливые манеры вылетели в трубу, как с ней бывало всегда, когда она теряла терпение, — ты видишь, мне плохо! — Да, миссис Поттер, — мирно проговорил эльф, — одну минуту. — Только иди к Нарциссе, — в последнюю секунду спохватилась Джинни, но эльф с легким хлопком уже исчез в воздухе, — Годрик! Скорее всего, он ее не услышал. А если придет не Нарцисса, то… внимание, вопрос: кто же к ней придет? Джинни сглотнула. Судорожно вскочила на ноги, чтобы подлететь к зеркалу, поправить прическу, может быть, накинуть на себя хотя бы халат. Но движение оказалось слишком резким. А температура была слишком большой, и она пошатнулась, потеряв равновесие. Но даже это не помешало чуткому уху услышать шум шагов за дверью. И когда дверь с резким скрипом отворилась, глупое сердце ударилось о грудную клетку, посылая сладкий холодок вниз по венам, через живот и колени к кончикам пальцев. Когда она обернулась, на пороге стояла Нарцисса. И, видимо, разочарование, написанное на лице рыжеволосой гостьи, было так велико, что хозяйка мэнора не смогла сдержать удивления. Приоткрыла рот, чтобы что-то сказать и в последнюю секунду остановилась. Перевела взгляд с мятой кровати на Джинни, которая стояла у зеркала, схватившись за раму. — Приступ самолюбования? Мне показалось из слов Корки, что у вас все-таки простуда. Джинни криво улыбнулась. Раздражение на эту старую ворону раскрутилось и выстрелило в кровь, будто пружина, которую долго сжимали и сдерживали. — Я не хотела вас отвлекать, — сказала она, — но в вашем доме нельзя пользоваться магией. — Если ты гость, — поправила Нарцисса Малфой, совершая над Джинни пасы палочкой, — в остальном, должна сказать так. Этот дом — ничто без магии. — Нарцисса, могу я вас спросить? — проговорила Джинни, глядя ей прямо в глаза. — Да? — Мне показалось, что с утра у нас все шло так хорошо. Что изменилось? — По-моему, все очевидно. Вы пошли до конца со своей глупой затеей с тортлнеком. Я уже говорила вам сегодня, вы поставили под угрозу нашу семью. — Неужели вы думали, что они откажутся от этой идеи? Когда мы ехали в этот дом? Когда договаривались провести время вместе? Я не понимаю… — Я не знала! — Нарцисса опустила палочку и всплеснула руками. — Я узнала сегодня только, понимаете вы? — и вдруг, неожиданно для себя самой, Джинни почувствовала, как ее охватывает жалость к этой женщине. К тому, как обращался с ней ее муж. И ее сын. Ведь ни один из них даже не поставил ее в известность о том, что происходит. Да, Гарри вел себя с ней, с Джинни, как свинья, в последнее время. Но ведь они, по крайней мере, еще разговаривали. А каково было бедной Нарциссе, с которой не хотели ничем делиться два самых дорогих ей человека? — Мне жаль, — сказала она и устало пожала плечами, — и жаль, что мы приехали, в целом, — Джинни подняла глаза и посмотрела в глаза жене Малфоя-старшего. Она еще хотела добавить, что ей жаль, что она поцеловала ее мужа, что она воспользовалась их гостеприимством и, действительно, поставила под угрозу — ах, если бы Нарцисса только знала — их семью. Но говорить этого было нельзя. Нельзя было говорить, что лучше бы ей было остаться дома, в своей прежней жизни. Лучше бы было, если бы она никуда не ездила в этот уикенд и просто продолжала вить вереницу дней, даже не подозревая о том, насколько ей это осточертело. А теперь вот наступил водораздел. И из-за этого водораздела плохо будет и этой женщине тоже, — как я могу загладить вину? — Вы же понимаете, — Нарцисса выдохнула и снова подняла палочку, — что дело не в вас, — на ее грустном лице отразилась боль, — я тоже должна извиниться за поведение в гостиной, Джинни. Я сорвалась… Дело в том, что Люциус несчастлив. Черная метка на его руке, требует темной магии, а светлую не принимает. Ему плохо. И все эти дурацкие стычки с драконами, эксперименты с тортлнеком — лишь повод отвлечься от истинной проблемы. Найти варианты, которых, на самом деле, нет. — И в чем же… — Джинни сглотнула, в горле саднило, — в чем же истинная проблема? — Он умирает. Без темной магии. Медленно, десятилетиями. Последняя шутка Волан-де-Морта, я думаю, который не любил быстрых решений проблем. Он хотел, чтобы если все пойдет не так, его соратники помучились. И они умирают, — она всплеснула руками, не в силах сдерживать слез, — и Люциус, и Драко, и все, у кого на руках осталась черная метка. Черная метка требует, чтобы ее носитель продолжал использовать темную магию. А темная магия, как вы знаете, запрещена. — Что? — глухо выдохнула Джинни, ощущая, как язык, рот и горло наполняет кружащая голову, подтравливающая весь мир тошнота. Голубая планетка будто бы выпихнула ее со своей орбиты, а в космосе не осталось ни гравитации, ни ориентиров, на которых можно было выстраивать свою жизнь. Свою судьбу. Криво-косо, все в мире стало косо-криво. На каждую беду в жизни Джинни существовала сложная, паутинчатая ветвь из разных инструкций… Если заболел, наложи на себя парочку заклинаний, если напортачил в репортаже, извинись. Но ровно так же, как было с Артуром Уизли, когда он медленно угасал, сейчас земля медленно уплывала у нее из-под ног. Потому что на этот случай не существовало инструкций. И снова черно-белый мир раскалывался, распадался на части, открываясь с какой-то страшной, непредсказуемой и неконтролируемой стороны, о которой она не хотела думать. Не позволяла себе думать. — Не может быть, — проговорила она, и ее голос сломался. Дрогнул. — Не может быть, чтобы не было способа вывести ее. — Ее можно вывести. Есть способ. И даже способы. Но это сложно. Это требует особых трав, особых волшебных артефактов. Все необходимое, конечно, есть у Министерства, — Нарцисса махнула рукой, как бы предвосхищая вопрос рыжей гостьи и тут же отвечая на него, — проблема только в том, что от Министерства нужны санкции, которые оно ни за что на свете не даст. — Почему? Они не доверят вам темные артефакты? — Если бы, — губы Нарциссы искривила горькая ухмылка, — знаете, ваша наивность меня просто поражает, Джинни. Мне казалось, что вы занимаетесь журналисткой и должны бы быть в курсе таких вещей. В их интересах, чтобы мой сын, мой муж и все носители черной метки медленно угасали. И умерли своей смертью, потому что это бы вписалось в новую политику очищенной от темной магии Британии. Они не хотят помогать. А Люциус не хочет так жить. — Это бесчеловечно, — Джинни чувствовала, как тяжело дается ей каждое слово, срывается с сухих губ, как тяжелый свинец, — что же делать? Нарцисса рассмеялась. — Я задаюсь этим вопросом последние лет двадцать. Если попробовать совершить набег на Министерство Магии, то они посадят налетчиков в тюрьму, и там Люциус будет точно так же умирать, как и здесь. Просто без протективной магии, которая хотя бы как-то спасает… А это годы и годы мучительной, бесконечной пытки, Джинни. — Ну, а если заняться черной магией?.. — Если заняться черной магией, то и тут они обнаружат это и посадят его. А если не заниматься черной магией, — она опередила Джинни, которая собиралась подкинуть ей еще один из вариантов, — то это пытка от черной метки на ежедневной основе до конца жизни. Знаете, — Нарцисса покачала головой, — я никогда не работала. Мне это было не нужно. И у меня есть много времени, чтобы читать. Так вот, я поражаюсь тому, как все устроено в жизни и насколько упрощено в тех женских романчиках, которые издает в последнее время наша министерская типография. Такое ощущение, что они поставили перед собой цель оглупить все женское волшебное население Британии. У них там все либо хорошее либо плохое, Джинни, и вы в своих статейках поддерживаете этот ритм. — Нарцисса, я пишу про спорт, ради Мерлина… У жены Малфоя загорелись глаза. — Ну, так хватит писать про спорт. Сделайте с вашей жизнью что-то значимое. Напишите про что-то настоящее. Напишите про то, что в жизни зачастую приходится выбирать не между плохим и хорошим, добрым и злым. В жизни приходится выбирать наименьшее зло, Джинни. Ты выбираешь между плохим и очень плохим. Но сам по себе такой выбор — еще как-то можно пережить. И хуже всего то, что после него ничего не заканчивается. Ты в этом живешь. Ты с этим живешь. Если, конечно, у тебя есть жена или мать. И это пытка. Я уверена, если бы не я, Люциус и Драко давно бы уже наложили на себя руки. *** Джинни понятия не имела, что делать со своим новоявленным здоровьем. Уж лучше бы она валялась в простудном полубреду, чем вот это вот все. Чем вот это вот осознание полнейшего бессилия, злости и отчаяния, которое накрывало ее с головой. Так вот зачем был этот дракон. Так вот зачем были эти шрамы. Погоня за тортлнеком. Люциус искал избавления от вечной пытки, в которой пребывало его тело. А может быть, не только тело. Кто знает, что за мучения претерпевала его душа, потому что Волан-де-Морт наверняка же позаботился и об этом. Он был бы не Волан-де-Мортом, если бы не предпочитал всем другим пыткам наиболее изощренную, а это, разумеется, предполагало вовлеченность души его жертвы. Она обвела мысленным взором свою комнату, квадрат окна. Ей хотелось встать, куда-то идти, с кем-то говорить. Да что там «с кем-то». Очевидно же, что ей хотелось поговорить только с одним человеком. С тем самым, с которым разговаривать было нельзя, потому что она уже примерно представляла себе, что произойдет, если они снова заговорят. И до чего же странное это было ощущение. Странно было ощущать тягу к этому человеку, который, по сути же, был ей чужим, а ей все равно было больно от того, что она не с ним рядом. Что не может хоть как-то облегчить его боль. Да какая ей разница? Они же вчера только в первый раз встретились. Ну, может быть, не в первый раз. Но в первый раз за много лет. И все же разница была. Раздражение шаловливым хвостиком щекотало нервы, ей не сиделось. Она скомкала в руках обрывок газеты, которую захватила с собой из библиотеки и, аккуратно прикрыв за собой дверь, направилась в кабинет Люциуса. Что-то преступное было в том, чтобы находиться среди его вещей. Но раз находиться с ним рядом она не может, а ей это так нужно, а ему это так нужно, такое решение хотя бы будет меньшим из двух зол. Смотри-ка, забавно. А она все-таки поняла, о чем твердила Нарцисса. Мысль о Нарциссе в этот раз отозвалась глубинным звоном в сердцевинке солнечного сплетения, на том участке души, которий отвечает за честь и за совесть. Правда, что-то странное произошло с ее сердцем. Боль как бы отрекошетила от стенок сердца и оказалась не такой сильной. Как бесшумный ночной прибой, пришла и ушла. Так что в следующее мгновение Джинни уже вполне себе спокойно и даже задумчиво дотрагивалась кончиками пальцев до корешков книг в его кабинете, до сукна на рабочем столе, до перламутровых шариков в чаше. Они горели ровным светлым пламенем, и каждый раз, когда она крутила их в пальцах и на них попадали лучи солнца, шарики вспыхивали. В их центре, словно запечатанный кусочек солнца, рдели крошечные ржавые капли янтаря. Правда, их явно было меньше, этих шариков, чем, когда он стоял тут, и капли его крови падали на пол. Мерлин, неужели он уже что-то с ним сделал? Или, может, Нарцисса использовала их, когда пыталась его полечить после битвы? Джинни не успела спрятаться, когда в кабинете раздался знакомый хлопок, и перед ее взором возникли затуманенные, малахольные глаза Корки. — Корки, — она вздрогнула и приложила руку к груди, — ты меня испугал. Домашний эльф мигнул, невозмутимо покачнулся на пятках, словно ему в спину дунул порыв ветра, подошел к чаше с шариками, взглянул на те, которые Джинни держала в руках. — Миссис Поттер, отдайте эти шарики Корки, чтобы он мог выполнить приказание мастера Малфоя. — Да, да, конечно, — спохватилась Джинни, но в последнюю минутку замешкалась, — ты можешь сказать мне, что за приказание? — Мастер Малфой не приказывал держать свой приказ в секрете, поэтому Корки может сказать. Мастер Малфой приказал принести ему больше перламутровых шариков. — А где находится мастер Малфой? — спросила она, невольно спародировав манеру эльфа говорить о своем хозяине. — Под тем деревом, — Корки вытянул руку, и Джинни даже не поняла поначалу, куда он указывает, когда под порывом дождя и ветра в высоком и узком окне кабинета качнулись ветки далекого дерева — Он сидит там один? В такую погоду? — Да, миссис Поттер. — Хорошо, я сама отнесу ему эти шарики. — Нет, мадам, у Корки приказ принести мастеру Малфою шарики, и Корки подчинится. — Мерлин, — Джинни раздраженно качнула головой, и рыжая грива с примесью красной ржавчины блеснула в свете дождливого дня, — хорошо. Я пойду с тобой. — Мадам хочет трансгрессировать? — Мадам не хочет трансгрессировать, — она закусила губу, — ладно, ступай. Я сама туда подойду через какое-то время. Только не говори ему, что я иду. Я просто еще не решила. Может, я еще и не пойду, так нечего зря беспокоить Мастера Мал… — Хорошо, мадам. — Ты точно не скажешь? Корки обиженно насупился, и его лохматые, торчащие в разные стороны брови сошлись в одну линию. — Корки не сказал миссис Малфой, что видел в библиотеке. Корки ничего не скажет и в этот раз. Джинни воззрилась на эльфа с ужасом, на секунду почувствовав, как земля уплывает у нее из-под ног, а в груди что-то замирает. Что-что сказал этот дурачок? Нет. Серьезно. Что. Он. Сказал. Как бывает в конце жизни, перед глазами у нее буквально промелькнули все счастливые и несчастливые моменты в злосчастной Хогвартской библиотеке, что она провела там вместе с Гермионой. Они изучали статуты о правах эльфов, думая о том, как бы так продвинуть ПУКНИ, чтобы оно стало популярней. Хотя всем было очевидно, что никак. Что это было невозможно. Но что-что сейчас сказал Корки? Она попыталась собраться с мыслями. Он сказал что-то, что заставило ее подвергнуть сомнению все россказни об их лояльности хозяевам, по крайней мере, всем сразу, природной наивности и полнейшему безразличию к собственным правам. — Корки? — она подняла голову, и перед тем, как эльф трансгрессировал, ей, кажется, показалось, что она углядела, как на его широких губах мелькнуло подобие усмешки. А не так уж он был и глуп. И он плотно держал ее за горло в своих маленьких тонких лапках.