Превращение крови

У меня есть время. У меня есть все время этого мира, сказал он ей в библиотеке. Она едва не поскользнулась, ступив на мокрые ступени крыльца, у которых под порывами ветра пригиналась к земле полевая трава. Лжец, лжец, лжец. Какой же лжец. Дерево, где он приютился, раскидистое, одинокое, стояло совсем неподалеку. Сколько времени у него оставалось на самом деле? Месяц, полгода? Год? Пять лет? Десять лет? Нет, не так. Сколько времени оставалось у них? Но сколько бы этого времени ни было, Джинни буквально чувствовала кожей, как невидимая стрелка отнимает у них время, отламывает куски времени от их пространства и реальности. Где он? Где Люциус? Ей казалось, что если внимательно приглядеться, то со своей точки обзора она даже сможет увидеть часть его руки, часть его плеча, облепленное косыми струями дождя — как бы ей сейчас хотелось ловить каждое мгновение с ним рядом. Как бы хотелось касаться его промокшей футболки. Быть этим дождем. Странным дождем, в котором серебристые капли вспыхивают, когда на них попадают редкие проблески солнца. Она бы тоже вспыхнула. На плечах у Люциуса. Джинни смахнула с влажного лба челку. Было зябко. Со всех сторон ее обдувал ветер, но тем горячее ощущалась на сердце тяга, которую она испытывала к этому человеку, к этой фигуре за деревом. Теперь, когда она почти видела его, ее тянуло к нему с силой, потустороннюю природу которой было сложно объяснить. Она все никак не могла понять, да что же в нем такого, что от одного его присутствия рядом меняется весь ее мир. Вот и сейчас. Он просто был под этим деревом и даже не знал, что она на него смотрит, а между тем, для нее это дерево превратилось в самую сильную точку притяжения на мили вокруг. Нервы натянулись, как эластичные спортивные ленты, и подрагивали, словно провода под электрическим напряжением. Такую готовность и сосредоточенность в последний раз она ощущала, пожалуй, лет двадцать назад. Когда играла свои лучшие матчи по квиддичу в Хогвартсе. И, кстати, именно в такие моменты это ее спокойствие, кипящее под ледяной кожей, становилось самым опасным оружием для противника и приносило противоположной команде проигрыш. В основном, это был Слизерин. Ха. Ха. Ха. Почему он мне так нравится, подумала она, делая шаг со ступенек вниз, ощущая, как ступни погружаются в мокрую траву. Почему это лицо кажется мне таким знакомым, почему именно эти щеки, почему именно эти брови, этот нос? Ведь, если посмотреть, в нем нет ничего такого, чего нет в Гарри или, скажем, в других. Да, он подкачан, ну, и что? Да, он хорошо сложен, ну, и что? Разве на свете не живут тысячи других точно таких же хорошо сложенных подкачанных мужчин — если не лучше него, то уж точно не хуже? Разве сотни других мужчин моложе его лет на двадцать не могут похвастаться гораздо более рельефным телом? Нет, тут, видимо, что-то другое. Что-то животное. На уровне интуиции. В нем есть нечто, что говорит именно с ней, отвечает именно ей, на понятном только ей языке. И надо это разгадать, чтобы избежать опасности, которое оно несет. А то, что происходящее становилось все более и более опасным, Джинни не сомневалась Она намеренно не торопилась, идя по полю прямо под набирающим обороты ливнем, давая себе время на раздумья. Кажется, у нее опять будет температура, а ей плевать, как глупой школьнице, которая, как в песне Дины Вашингтон, влюблена в первый раз. Джинни усмехнулась от осознания того, насколько она стала безразлична самой себе. Что-то произошло. Себе самой она была теперь интересна только, когда он был рядом, когда он смотрел на нее. И это вообще никуда не годится. Ни в какие ворота не лезет. Хорошо, что она хотя бы смогла отследить начало этого безумия, в которое все больше и больше вовлекал ее ее затянувший невроз. Невроз под нелепым названием «Смотрите все, Джинни Поттер влюбилась в Люциуса Малфоя». Нет, не так. «Смотрите все, Джинни Поттер влюбилась в умирающего Люциуса Малфоя». Какая она глупая, что думала, будто может рассказать все своим подружкам. Если бы кто-то из них узнал, то наверняка бы долго смеялся. Это пока ей совсем не смешно. Но ей тоже будет смешно. Будет. Потому что это можно вылечить только смехом. Ровно как в ситуации с богартом. Надо посмеяться, чтобы снять проклятие. Ну а что, отличная идея, повторила она себе, загоняя эту мысль в свой мозг, как дети загоняют под ноготь деревянную занозу. Безжалостно. Опрометью. Ее тело теперь сотрясалось от холода и еще какой-то странной, невротической дрожи под струями ледяного дождя, но Джинни все равно остановилась только лишь тогда, когда ее осенила догадка. Закусила губу. Ощутила на языке капельку крови. Тут наверняка замешана какая-то магия. Не могла она вот так вот взять и влюбиться в чужого мужа, в бывшего приспешника Темного Лорда. Он сделал с ней что-то. Скорее всего, в гостиной и библиотеке была не просто легилименция. Похоже на то, что это были чары внушения с примесью легилименции. А значит, с помощью магии он просто внушил ей влюбиться в себя. Чего ему стоило это? Наверняка ничего, раз с помощью магии, легко, он пересоздал и перекроил весь этот дом, прилегающие угодья и эту рощу, и деревья в роще, и одно дерево, особенно красивое, под которым он сейчас сидел… Нет, нет, нет. Не думай об этом. Сначала, как взрослый человек, просто возьми и разберись с тем, что он сделал с тобой. Потому что идти к нему можно только хорошо подготовленной. Приятная и знакомая до боли злость теплой волной разлилась по всему ее телу. Хорошо. Именно такой настрой ей и нужен к тому моменту, когда она подойдет к дереву и начнет кричать. Точно. Надо будет просто накричать на Люциуса, как она кричит на своих детей и на Гарри. И, как бывает с детьми и Гарри — а никого еще не пощадил ее злой крик — это выведет Люциуса из строя, ошеломит, заставит мигом признаться в том, что он с ней сделал. Заставит его признаться в том, что нужно сделать, чтобы его спасти. Наверняка же есть какой-нибудь способ. Наверняка есть. И он был бы не Люциусом Малфоем, если бы не нашел лазейку. Она ступила за дерево так, чтобы он сразу ее увидел, чтобы не дать ему ни намека на фору. Ошеломить. Атаковать. — Что вы со мной сделали? — закричала она, пытаясь откинуть намокшие пряди темно-ржавого цвета со своего влажного лба. Они загораживали ей всё, эти пряди. Мешали смотреть на него, и главное, испепелять его взглядом, как она запланировала. — Джинни? — он слегка шевельнулся, как если бы действительно удивился, увидев ее здесь в эту минуту. И странно, что-то тут же царапнуло ее в этом его удивлении. Словно характер этого удивления оказался совсем не таким, как она себе представляла. Люциус что, был взволнован ее появлением? Он что, обрадовался? И тут что-то в его волнении, которое так ясно теперь отразилось на его лице и которое он, очевидно, испытал от того, что она неожиданно появилась с ним рядом, передалось и ей. Как пламя перекидывается с одного дерева на другое. Несмотря на ливень и грозу. Отозвалось в ее сердце стремительной волной. Кольнуло давешним уколом счастья. Но она тут же подавила в себе это чувство. Отогнала его прочь. Плевать. Плевать. Плевать. Не думать. Нельзя обо всем об этом сейчас думать, иначе она же просто сойдет с ума, поддавшись этой заворачивающейся внутри, обжигающей ребра пружине желания и тоски. Касаться его было нельзя. Привыкать к нему было нельзя. — Что за магию вы использовали? Признавайтесь! Говорите! — Что? — Люциус, судя по всему, понял, что не будет ни объятий, ни поцелуев. И вот уже тот стремительный, первоначальный импульс, подтолкнувший его к ней в первое мгновение, оборвался. Сломался. Как птица, подстреленная на взлете. Лицо, на котором в первые мгновения их встречи, промелькнуло что-то невероятное, что-то, что ей сложно было бы описать словами, тут же превратилось в привычную каменную маску. —Признавайтесь, — она задохнулась, потому что от этого рисунка его движений где-то в самом важном центре ее души пошатнулось что-то страшное. Она понимала, что не так они должны были бы сейчас говорить друг с другом. Не так тратить драгоценные минуты, что у них были. Но ее уже было не остановить. Плюс, он все-таки наложил на нее какое-то заклятие… и он должен был это прекратить, он был просто обязан… — вы… должны сказать… вы должны сказать мне, что вы со мной сделали, Люциус, какую магию вы на меня напустили иначе, клянусь Мерлином, я за себя не отвечаю. А я ведь тоже сильная, я могу наколдовать так, что вам и не снилось… Он подозрительно взглянул на нее. — О какой магии вы говорите? — О какой? — она усмехнулась, — да я вот, знаете, не могу ни о чем думать, кроме вас, все последние сутки. Я схожу с ума, пытаясь понять, что с вами происходит, а вы… вы даже не сказали мне, что черная метка… — она повела рукой в сторону его татуировки, и он проследил за этим ее совершенно хаотичным, выдающим ее с головой движением своим взглядом, проследил за тем, как что-то в ее лице дрожит и ломается. Как в лице ребенка, который сейчас расплачется, и в глазах Люциуса что-то дрогнуло, изменилось, — вы даже не сказали мне, что вы… что вы уми… ра… что вы… как, почему вы могли мне не сказать? — Джинни всхлипнула, осознав, что не сможет произнести это слово на деле. То слово, которое так легко звучало у нее в голове, но теперь просто не могло быть произнесено вслух. Не могло обрести звук. И вся та речь, что так легко звучала в ее мыслях, теперь стала рассыпаться. Дыхание сбилось при одной мысли об этом. А вместе с дыханием сбились и все мысли, делись куда-то разом. Ухнули в черную пропасть ужасающей растерянности, которая накрывала ее, как этот дождь. И как всегда бывало, когда от волнения она теряла нить разговора прямо посередине этого разговора, она на секунду остановилась. И резко свернула в какую-то странную сторону просто, чтобы что-то ему говорить. Ей надо было говорить. Надо было успеть сказать что-то важное. — Вы что, получаете удовольствие от страданий других людей? Вы же обладаете таким колоссальным объемом магии, Люциус. Вылечите себя! вылечите Драко! верните прежнюю жизнь Нарциссе! верните мне меня. — Вернуть вам себя? — переспросил он тихо. Он все еще сидел под деревом, не вставая с земли, несмотря на вымораживающий кровь туманный ливень, который окутывал их со всех сторон. Казалось, он не поверил тому, что она сейчас сказала. Как будто бы боялся поверить, — потому что ведь вы прежняя были так непередаваемо счастливы? — Так вы все-таки что-то сделали? — Джинни ахнула, приложив руки к груди. У нее не хватило ни сил, ни храбрости сконцентрироваться на сути того, что он сказал, — я знала, я предполагала… но степень вашего вероломства на этот раз перешла грани разумного… Вы не имели права решать за меня, несмотря на мое счастье или несчастье, Люциус… не могу поверить, что говорю вам все это. Вы не имеете права делать с другим человеком такие вещи… — Делать такие вещи, — снова повторил он и, кажется, попытался встать. «Кажется», потому что Джинни ничего не видела перед собой кроме его лица, и только краешек ее подсознания царапнуло это тяжелое движение, судорога мышц на шее. Ему было плохо. Ему было плохо. И поэтому он сидел здесь один, чтобы никто не увидел этого: ни жена, ни Драко, ни, может быть, она сама. — Вы… не… имеете… права. — А как было бы здорово просто опустить рубильник в положение выкл, да? — в лице у него что-то промелькнуло, может быть, он удержал судорогу боли, — у вас в мире все так просто, Джинни. Я так завидую вам. Что вы так смотрите? Да, я завидую этой вашей наивности. Но, к большому сожалению, должен вас разочаровать. Мир устроен чуточку сложнее, чем все в вашей прелестной головке. И Вселенная тоже устроена чуточку сложнее, хотя видит бог, было бы гораздо проще, если бы каждый мог включать и выключать любовь по желанию… — Лю… любовь? О чем вы говорите? — Салазар! Я вам говорю про ту магию, которая произошла между нами за последние два дня, Джинни. И раз вам самой не хватило соображения понять такую простую вещь своим гриффиндорским плоским умишкой, мне, судя по всему, опять все придется вам разжевывать. Я говорю про то волшебство, которое случается само собой, когда вы себя ненавидите и стараетесь исправить, а потом к вам в жизнь приходит человек, которому нравятся именно ваши недостатки. И вдруг весь мир начинает светиться. Я говорю про ту магию, которая возникает, когда в комнате вдруг что-то случается, и двое невольно ищут взглядами друг друга, потому что нет для них двоих другого человека, который мог бы понять. Юмор ситуации или ее ужас. Или как вам такое, Джинни? Я говорю про ту магию, когда стоит вам остаться наедине, и мир останавливается, а вам плевать, что на вас смотрит весь ресторан или что вас ждет целый Визенгамот, а вам плевать. Ведь жизнь впервые становится сносной. Внутри у Джинни что-то скрутилось узлом. Какая-то влажная томительная точка. Одна точка, из которой должна была родиться целая вселенная, надо только было, чтобы он до нее дотронулся, ее нашел. Она не выдержала. Сломалась. Протянула руку, опустилась перед ним на колени, дотронулась до его обросшего подбородка, провела пальцем по линии подбородка и шеи и до самой ключицы, там, где залег свежий глубокий рубец от какого-то страшного заклинания. И почувствовала, что, как Люциус ни старался, ее нежность заразительной волной все-таки сорвала замки с его железной выдержки. Что-то сделала с его взглядом, который вмиг потемнел и заставил ее машинально отпрянуть. Вот только он уже и сам не дал ей отстраниться, поддел руку под ее тонкий, едва ли не прозрачный локоть, привлек к себе. И теплая ладонь легла на поясницу, прожгла кожу сквозь ткань. Ох, нет, нет, нет, нет, нет, нет. Может быть, если бы не это первобытное электрическое прикосновение, от которого их обоих пронзила дрожь сладкого предвкушения, она бы не почувствовала, как под кожей закипают котлы из рвущейся наружу тоски. Ее тоски. Его тоски. Когда она едва моргнула. Совсем незаметно. Слегка. Как бы давая разрешение, после чего Люциус ринулся к ней, будто обезумев. К ней, словно к единственному очагу тепла на всем белом свете. Ему была нужна ее вода после его многодневной жажды. А она и была водой. Джинни судорожно выдохнула, когда Люциус уже стал ее частью. Врезался в нее, словно шар, который разрушает бетонные стены. Простонал что-то раздраженно и нетерпеливо, пожирая сладкую гладь ее приоткрытых губ, врезаясь длинным горячим жалом языка в ее язык, заманивая ее, отбирая ее у себя самой. Так что она задохнулась от густоты его дыхания, от полноты его вкуса, который был весь смесью опыта, напора и сил. И тем не менее, этот взрослый сильный человек почти потерял контроль. Из-за нее. Яд. Это был яд, который вливался в ее кровь тоненькой струйкой и заставлял весь организм меняться, темнеть. Превращал светлую волшебную кровь в кровь, пропитанную другой, ранее неведомой ей магией. И от этой магии, дымной, горячей, зажигающей в ней что-то яркое, свободное, охвативший ее восторг становился только сильнее, заставлял терять контроль и дрожать. Ей было почти плохо от горечи на губах, но если бы кто-то сказал, что сейчас это нужно остановить, она бы разорвалась на части, разлетелась на миллиард осколков. Белая мокрая футболка сжалась в горсть морщин в ее сломленных от желания пальцах. Пальцах, которые вцепились в кожу израненного, шрамированного плеча. Она знала, что нужно делать дальше. Она взяла его левую руку, с нанесенной на нее черной меткой, и на миг их длинные пальцы переплелись в теплом, чувственном касании. Люциус сжал ее нежную кожу ладони своей огрубевшей ладонью, и ее ладонь потерялась в его. Так что она почувствовала себя такой маленькой. Такой беззащитной — а потом поднесла ко рту его кисть и стала пить змею, которая, наверное, закричала, если бы могла. Потому что ее длинное черное тело свернулось в жгут, а потом и в другие конвульсивные позы, как бы стараясь убежать от Джинни. Вот только куда ей было бежать? Мерлин, на миг ей в голову пришла мысль, что на самом деле, змее некуда было бежать лишь потому, что она же уже все захватила. Отравив душу и тело. Они была им, она им стала, и его тело было ее царством. Вот только я тебя вытащу, маленькая дрянь, я тебя вытащу, а потом убью. Джинни впилась в змею зубами, словно стараясь выцарапать ее из-под его кожи, когда почувствовала, что что-то будто изменилось. Люциус задрожал и сделал глубокий судорожный выдох. Его тело напряглось, выгнувшись ей навстречу, а потом из его рта вырвался протяжный долгий стон. — Джинни, я вам не позволю, — прохрипел он, взял ее подбородок в свою ладонь, из последних сил, видимо. Заставил оторваться от метки и посмотреть на себя. Наконец, он взял себя в руки, вот только в этот раз она оказалась сильнее, не собираясь прекращать. Она вылечит его, она возьмет часть его боли на себя, и пусть это же просто самое настоящее безумие. Еще это единственно верный поступок, который сейчас можно совершить. И плевать на последствия, плевать на все их дурацкие устои, правила, суды и законы. Плевать, что скажут другие. Ей это было нужно. Ей было нужно, чтобы он стал здоров. На голову Джинни легла тяжелая, теплая ладонь. Вот опять Люциус заставил ее поднять голову, посмотреть на себя. И о что у него было за лицо, что у него были за глаза цвета летнего неба, в которых одновременно застыла и мольба не останавливаться, и приказ остановиться, а еще — благодарность, и изумление, а главное облегчение, невероятное, огромное. Это стоило того. Одно это облегчение на его лице стоило всего. — Джинни… нет… — Я хочу, — сказала она, и что-то от капризной маленькой девочки, как ей самой показалось, прозвучало в нотках ее звенящего голоса, — я хочу. — Нет, вы уже, скорее всего, нанесли себе этим огромный ущерб, непоправимый вред, я полагаю. Нет. — Я не знаю, что сделаю, если вы умрете, — просто проговорила она, — я не знаю. — Я не умру, — он посмотрел Джинни в глаза и привлек к себе, крепко обнял, опустил лицо в ее волосы. Мурашки от того места, где он прикоснулся к ней губами, разлетелись покалывавшими иголочками по всему телу, как лимонад. — Я буду бороться. Я вам обещаю. На мгновение смысл того, что он сказал, окатил ее волной горячего пламени. Он будет бороться, и у него появились силы жить. Из-за нее. Что-то огромное захватило в плен ее душу, больше, чем желание, больше, чем страх. Это было облегчение, он дал себе шанс. И единственное, что ей захотелось сейчас сделать, так это просто обнять его в ответ на его объятие. Просто разделить с ним этот момент. И вот так они и замерли, покачиваясь под порывами ветра с дождем. Вокруг них в потоки воды собирался промозглый ливень. Но им было тепло. Так тепло. — Мне непонятно, Люциус, — наконец, пробормотала она ему в плечо, пока он пытался привести в порядок свое дыхание, зарываясь в ее волосы, стараясь унять возбуждение, которое так очевидно прорывалось наружу. Рассылало огненные токи по ее коже в тех местах, где он дотрагивался до нее руками. И не только руками. Легкий запах пота, который исходил от него, мешал ей думать, вызывал какой-то странный голод где-то на самом глубоком, на самом темном дне души. — Что? — Визенгамот выпустил постановление. Я сама видела, и мы долго говорили об этом с… — она сбилась, внезапно испытав какое-то смешанное чувство тоски и стыда за то, что сейчас ей придется говорить «мы» про них с Гарри, просто про Гарри, — мы с… Гарри долго обсуждали эту статью, которую написала в «Пророке» Чита Дитер. Про то, что вам нельзя будет себе метку оставлять. Что ее надо будет свести, а иное будет караться по закону. — Ну и в чем же противоречие? — он грустно усмехнулся. — Само Министерство запретило вам сохранить метку. — Да. Но и свести ее тоже не помогло. Так? Вас удивляет несоответствие между тем, что написано на бумаге и тем, что происходит в реальности, Джинни? Вы такое дитя! Да это же так удобно. На самом деле, нанесенная метка позволяет им контролировать меня гораздо лучше, чем отсутствие метки. Они могут прийти в любой момент и потребовать всего, что угодно, в обмен на мою свободу. Ведь метка не сведена. И да, они знают, что я владею магией, которая уходит из мира. Которая может оказаться им нужна — Я думала, за то, что вы выжили, вас наказывает только Темный Лорд, — проговорила она, задумчиво кусая губы, и когда его взгляд скользнул по ее лицу, пробежал ниже, к язычку, которым она машинально обвела обод обветренного, обкусанного им же самим рта, его лицо потемнело от желания. Стало жестким, как бывает, когда слетают маски. И он снова наклонился к ней, но прежде, чем их обоих закрутило новым порывом дождя. Новым порывом вихря, который нарождался внутри каждого из них, он успел усмехнуться. — Таковы последствия серии неправильных решений, которые я когда-то принял. Меня наказывает Темный Лорд. А еще светлые волшебники. А еще жена и сын. А еще, как же иначе, я наказываю себя сам. И вот представьте, спустя много лет такой жизни у меня появляется человек, который начинает относиться ко мне по-другому. Несмотря на то, что я вам сделал, несмотря на то, как поступил с вами в детстве, вы оказались способны меня простить, — он аккуратно взял ее лицо в чашки своих ладоней, наклонился и стал покрывать ее скулы, щеки легкими обжигающими поцелуями. Рубец от шрама на линии его подбородка оказался теплым, царапнул ее щеку. И вот наконец Люциус добрался до ее губ, жаждущих, саднящих, давно ищущих его губы, — да, я же был внутри твоей души, внутри твоих мыслей. Я вижу, что ты простила, Джинни. Ты простила, а значит у меня есть шанс. И я тоже могу себя простить.

***

— Корки, — Джинни отстранилась от Люциуса. Дыхание у нее сбилось, грудь тяжело поднималась и опускалась, а сердце словно сошло с ума и в бешеном ритме стучало о ребра грудной клетки. Так, что услышать его можно было бы, наверное, за километры вокруг. За тысячи километров. Странно, что его не услышала Нарцисса. Или Драко. Если бы не меланхоличный Корки, возникший под деревом с характерным хлопком, то водоворот, в который ее вовлекал, что там, в который и сам падал Люциус, на этот раз остановить было бы, наверное, гораздо сложнее. Туман вокруг них острыми иголочками покалывал кожу, влажный воздух резал реальность на куски, словно ножом, был напоен их желанием, их почти совершенным преступлением. Так что Джинни теряла голову, уже совсем не понимая, где она и что она творит. Наверняка он что-то сделал, он что-то ей подсыпал. Потому что нельзя же было так хотеть прикосновений, нельзя так мечтать о том, чтобы вот это вот длилось вечно. Не заканчивалось. Прямо здесь на холодной грязной земле под пронизывающим дождем. Пожелай Люциус, чтобы она сбросила с себя одежду и отдалась на милость этим его рукам, запачканным черной землей, потому что он то упирался ими в траву, то запускал их ей под свитер, она позволила бы. Позволила бы ему с силой провести испачканными ладонями по чистой, светлой коже своей шеи и ключиц. Чтобы он задохнулся от такой своей смелости, но все же ринулся дальше: захватывать в плен грязных пальцев больше кожи, больше косточек. И, наконец, добрался до вершинок грудей. И испачкал их. Чтобы потом снять с них же грязь плавными массирующими движениями. — Люциус, — Джинни откинула голову назад, направляя его губы вниз. Туда, где он мог бы нырнуть в горячую ложбинку между двух грудей. Упасть вниз, по линии дрожащего живота. И больно сминать кожу, и судорожно дышать, оставляя черные полоски. Как татуировку, пока… — Я принес новую порцию перламутровых шариков, как пожелал мастер, — прозвучал знакомый голос, вытягивая ее на поверхность. Против ее воли. Против его воли. Эльф, стоящий рядом, то появлялся, то исчезал, плавая в зыби из дождя и серого света. — Положи на землю рядом с нами и не смей появляться, пока я не позову, — отрывисто и медленно, медленнее обычного, приказал ему Люциус. Она видела, ему было сложно говорить. Хотя, в общем целом, ей и самой сейчас было сложно говорить. Сложно дышать. Корки слегка поежился, словно голос хозяина и холодные интонации этого голоса были током, который просверлил дорожку в его хрупком позвоночнике. И внезапно Джинни подумала, что а ведь когда-то, когда Люциус разозлится, он будет так же жесток. Но уже по отношению к ней. Подушечками пальцев Джинни дотронулась до уголка его губ. И Люциус поднес тыльную сторону ладони ко рту. На коже сверкнула капелька крови, которую она оставила ему, потеряв в их последней схватке из душ и тел себя, потеряв контроль над собой, кусая и разламывая его рот на части так же, как кусал и разламывал ее он. И ведь когда-то он ее разломает. Не пожалеет До самого конца, до последней крошечки. — Мастер Малфой сам приказал возвращаться каждые двадцать минут и проверять его состояние, — тихо, почти бесшумно проговорил эльф, глядя в землю. Горсть перламутра он опустил прямо в мокрую траву рядом с Люциусом. Сухопарая лапка эльфа дрожала. — А теперь я приказываю тебе убирайся, — сказал Люциус, и его твердый голос вкупе с холодным взглядом на этот раз не оставлял никаких сомнений в том, что это последнее предупреждение, — ты не видишь, я занят? — Вижу, мастер Малфой, — на губах у Корки промелькнула усмешка, и как в прошлый раз от этой усмешки червячок нехорошего предчувствия шевельнулся у Джинни внутри, — как скажете, — хлопок, и на месте, где он стоял, осталось лишь сизое облачко. — Так, на чем мы там остановились? — пробормотал Люциус, наклоняясь к жилке, которая билась у Джинни на шее, но Джинни отстранилась. — Люциус, что это? Что это за перламутр? — А? — он поднял на нее взгляд, в котором до сих пор раскручивалась пружина темноты, в которую они оба так недавно падали. — Что это за магия? Что она делает? Он сделал выдох и, все еще не отпуская ее, поглаживая подушечками пальцев косточки ее подбородка, на мгновение замер. Как бы проверяя серьезность ее намерений в такую минуту. Но она была серьезна, как никогда. И на губах у него промелькнула усмешка. Та самая, которая всегда появлялась у него на губах, когда он смеялся ни над кем другим, кроме себя. — Вы хотите поговорить об этом? Сейчас? — Да, я хочу понять, ради чего вы рисковали жизнью с утра. Он взял в руки перламутр, и тот заиграл в его пальцах теплым светом. — Что ж, слушайте. Черная метка требует темного волшебства. Хочет, чтобы я всегда наколдовывал что-то, что-то нехорошее. И если слушаться этого внутреннего зова, то сначала я потеряю голову от жажды крови. Потом убью свою семью. А потом себя. Как это было с Кэрроу... — Писали, что Алекто была в депрессии и убила себя… — перебила Джинни. — Убила себя топором? Амикус сошел с ума, миссис Поттер. И убил сначала всех своих эльфов, а потом пару маглов. А когда в округе не осталось никого больше, спокойно перешел на свою сестру и жену с сыном. Проблема с черной меткой в том, что желание ранить никуда не уходит даже когда сломал жизнь куче людей, самых родных людей, просто потом ты начинаешь ранить себя. Вовремя приехали авроры, спасли ему жизнь, бросили в Азкабан. Впрочем, если бы я был на его месте, я бы предпочел, чтобы меня прикончили на месте. Джинни почувствовала, как волна холодного ужаса, словно туман, окружающий их и это дерево, поднимается вверх по ее позвоночнику. — Нарцисса сказала, что вы у…умираете без темной магии. — Забавно, да? — он усмехнулся, — я умру от болевого шока, если не буду заниматься темной магией. Например, в тюрьме. Но если вдруг решу отпустить себя и начну заниматься темной магией всерьез, то умру от своей же собственной руки. — Но, — подавленно выдохнула Джинни, — вы же не… вы же не начнете? Люциус посмотрел на Джинни долгим взглядом, как бы изучая ее лицо на предмет каких-то известных только ему вещей. Перламутровые шарики блеснули в его ладони, когда на них упала капля дождя. — Я добавляю в свой организм белую магию по капле каждый день, чтобы в моем теле сохранялся баланс светлого и темного волшебства. Это уменьшает количество боли, но все же не отменяет ее. Потому что метка буквально кричит во мне. Требует разламывать. Вас, например, — глаза его блеснули, и она машинально отпрянула, — и вашего мужа. — Каково это? — Что? — Каково это жить с меткой в своем организме много лет подряд? — А каково это жить с младенцем, который вечно орет в соседней комнате? Я затыкаю уши всем, что мне попадается под руку. И все равно, как вы понимаете, все слышу, — он раздраженно вскочил на ноги, запустил ладони в карманы джинс и, повернувшись к ней спиной, засмотрелся куда-то вдаль. — Люциус, — мягко позвала Джинни, но он не откликнулся, — Люциус, как? — Что как? — слегка скошенный срез его подбородка, повернутый в ее сторону. — Как вы добавляете белую магию в свой организм? Он пожал плечами и качнулся на пятках туда-сюда. — Не без анестезии, миссис Поттер. Огневиски. — Огневиски? — Огневиски. — Я хочу попробовать, — она встала на ноги, дотронулась до зажатого кулака, в котором он держал перламутровые шарики, — позвольте мне помочь вам? Люциус резко развернулся к ней. В вечерних сумерках сентября черная змея на его руке блестела и переливалась живее всех живых. Ему было больно. Больно каждую секунду. Джинни опустила глаза и залилась румянцем. — Вам… вам было больно, когда я вас целовала? — тихо спросила она, — когда дотрагивалась до змеи? Он поднес ладонь к ее подбородку. Заставил поднять подбородок, взглянуть на себя: — Да. Мне было больно. А еще мне было сладко. Так сладко, как ни с кем и никогда. И это сочетание сводит с ума. Заставляет забывать обо всем. Он облизал губы и машинально сделал шаг ей навстречу, но Джинни, осознав, что сейчас он ее поцелует, увлекла его назад к дереву, к земле. — Что вы делаете? — Пожалуйста? Когда он уселся у дерева, как и прежде, облокотившись на крепкий ствол спиной, глядя на нее странными, почти недоверчивыми глазами, она достала из кармана свою волшебную палочку. Заставила его разжать кулак с перламутром и почувствовала, как от черной метки расходится теплая пульсация. Он поморщился, потому что эта пульсация разносила боль по всему его телу, а теперь как бы передавалась и ей самой. Джинни подняла волшебную палочку и окунула ее в его кулак, нанизала на кончик светящийся перламутровый шарик, медленно, очень медленно, дотронулась до запекшейся царапины над его левой бровью, аккуратно докоснулась до шрама у левого виска, спустилась к четко прорисованному абрису заросшего подбородка, к исполосованной десятком тату и царапин шее, медленно провела светящимся кончиком по длинному розоватому шраму, хвост которого уводил ее за шею, вывела шарик света к плечу правой руки. И все это время вслед за движениями ее палочки длинные розовые полоски шрамов на его теле издавали странное шипение, сжимались и разжимались прямо на глазах.   — А теперь черная метка, — проговорила Джинни и посмотрела на Люциуса, ожидая, что он вот сейчас возразит ей, остановит ее, но он ничего не сказал. Загипнотизированный то ли своей собственной болью, то ли движением ее магии по своей коже, он просто смотрел на нее слегка потемневшим взглядом, и Джинни восприняла это как молчаливый приказ, — хорошо. Она нанизала на палочку сразу три шарика, и то ли испугавшись черной метки, то ли оттого, что палочка проткнула их брюшки насквозь, шарики раздулись и приготовились войти в его кожу — и вошли в метку, как в черное глубокое озеро, прыгуче, один за одним, шипя, растворяясь и наполняя руку светом. Что-то произошло с ним в тот же миг, все его лицо изменилось, потемнело от боли. Тело словно застыло от боли, а потом внезапно начало очень сильно сотрясаться как будто в конвульсиях. Но он молчал. И, не отпуская палочки, она продолжала. Прижигая его черную метку своей белой магией, наклоняясь к нему, чтобы поцеловать его в губы. Просто чтобы снять боль. Просто вместо анастезии. Сначала медленно, очень медленно и осторожно, потому что губы Люциуса были словно мертвые, холодные, как лед. А потом быстрее, еще быстрее, и он стал оживать под ее дыханием, под ее горячим ртом. И вот уже и сам стал тихонько покусывать ее нижнюю губу, постанывая от удовольствия. Или то была боль? А потом верхнюю. А потом весь рот. Он ворвался в ее рот, причиняя ей боль, вымаливая у нее еще больше ее, сводя с ума, закусывая ее язык, и Джинни на миг показалось, что ее укусила змея своим тонким горячим жалом, но она еще держала палочку на его метке, и перламутр таял в черном озере его души, как шарики мороженого на жаре. Им нужно было закончить. И поцелуй продолжился, и продолжался еще целую вечность, даже несмотря на то, что на руке у нее стало что-то пощипывать и покалывать. Медленно проявляться, шевелить хвостиком. Ее собственная маленькая змейка.