Превращение крови

Все ее тело сотрясалось от ужаса, когда она бежала, нет, летела в их с Гарри спальню. Картинка перед глазами то и дело прыгала, мигала, смещалась из стороны в сторону, как при лихорадке. Впрочем, почему же как. Это и была лихорадка. Лихорадка всего ее тела. Лихорадка ее бесценной души, которая никогда больше не будет прежней. Которую она, Джинни, замарала очередным импульсивным, необдуманным поступком. Ощущение вины за совершенный проступок сейчас у нее было точно таким же тяжелым и вязким, как в детстве. Когда вместе со старшими братьями она увлекалась какими-то шалостями и переходила за грань. Тайком таскала метлы, чтобы полетать. Падала вниз с огромной высоты и ломала ребра. Притаскивала домой десятки кошек, обещая им, что будет заботиться о них, а потом была вынуждена выставлять их на дождь и холод, так как Молли сходила с ума от ярости. И вдруг маленькие шалости обращались бедой. Огромной. Разбивающей сердце бедой. Она содрогнулась, вспомнив тот случай с вазой. Однажды эта их маленькая шалость с погоней за снитчем по всему коттеджу обратилась настоящим кошмаром. Потому что из-за их игры разбилась любимая папина ваза. Которую он притащил с работы, чтобы на досуге подумать, как расколдовать. Ведь на самом деле, это была совсем не ваза. Это была запечатанная в ней бесценная жизнь. Навсегда заколдованный в предмет совенок. У которого и раньше-то было мало шансов. А теперь вот не осталось ни одного. Из-за того, что они сглупили, не подумали. И игра разом сошла на нет. Точнее, в ней началась новая фаза. Фаза ожидания и ужаса от того, что теперь с ними сделает Молли. Что с ними сделает Артур. И они таращились на часы, которые указывали на местонахождение родителей с бьющимся сердцем. Рон, Фред и Джордж, Джинни были уверена, в такие минуты чувствовали себя точно так же, как она. Они понимали, что наказание неизбежно. Настолько логично, что просто нет смысла даже пытаться теперь его избежать. И единственное, что можно сделать в такой ситуации, так это подождать. И смириться с неизбежностью. А потом получить по заслугам. Атмосфера как будто бы накалилась. Воздух стал горячим. Ощутимым. Джинни хорошо помнила это чувство неизбежности наказания. И дело было даже не в том, что ей было страшно. Просто внутри существовала некая черта. И если ты ее переступал, то пеняй на себя. Как будто бы весь мир поворачивался в твою сторону, обращал внимание на тебя, с равнодушием наблюдая за тем, как все закончится. В тот раз с вазой, как и в парочке других раз, это уже не была невинная детская шалость. Это простить себе было гораздо сложнее. Из-за их идиотизма погиб совенок. Такой весь из себя игривый. Такой добрый. С бьющимся сердечком, с желтыми глазками и белыми крылышками. С любовью к ночным полетам. Попробуй-ка прожить жизнь вот с этим. Она и Рон уничтожили самое бесценное, что только было можно уничтожить в попытке обогнать Фреда с Джорджем. Они уничтожили жизнь и душу какого-то живого существа, в то время, как решать, кому жить, а кому умирать, было точно не им. И за это придется отвечать вечно. Не только перед мамой. И не важно, сколько тебе: восемь или тридцать восемь. А не надо было переступать черту. Джинни судорожно выдохнула, плавая в этих воспоминаниях, погружаясь в них, как в жидкий кисель. Даже много лет спустя, когда после свадьбы она потеряла невинность, у нее не было такого чувства, как тогда, в детстве. Когда перестала быть невинной и как бы пошла трещинами ее душа. И отчаяние, какое-то беспросветное отчаяние и ощущение безнадежности, потери смыслов захлестнуло ее восьмилетнюю душу. Наверное поэтому она потом и впустила в себя зло из того дневника в Хогвартсе. На первом году обучения. Попала под мрачную магию реддловского обаяния. Зло просочилось в нее через вот эти вот трещины. Ей и сейчас не нужен был никакой рефери. Потому что по всем сигналам, которые ей посылало ее сердце, внутрення черта была пересечена. И доказательством тому была посверкивающая на коже змейка. А забавное было ощущение. Рядом с ней никого не было. Но ей казалось, что на нее кто-то смотрел. И этот кто-то ее накажет. Не потому, что злой, а потому что так работает все во вселенной. И от мысли об этом что-то внутри нее зашлось от непоправимого вреда, который она себя нанесла. В очередной раз. Она ворвалась в гостевую спальню и с громким хлопком закрыла за собой дверь. Как же прав все-таки был Люциус. Что он там говорил в гостиной и под деревом? Там было что-то про последствия. Про то, как тяжело отвечать за свое пусть даже одно необдуманное слово, один импульсивный поступок. Потому что порой приходится отвечать всю жизнь. А что если самое страшное не это? А что если за это придется отвечать не только в этой жизни, но и в следующей? Много жизней подряд? Даже смешно, как последствия от принятого однажды решения могут разом изменить все. Смешно, как они могут испортить все твое существование, подтравить ядом весь окружающий мир, как бы залив его желчью, горьким бокалом тошноты. Ее тошнило от всего, куда падал ее взгляд. От этих безупречно выбеленных стен Малфоевского дома. От этих деревьев в поле, которые прыгали ей в глаза, когда она одной минутой ранее проносилась мимо открытых окон. И от звуков голосов, едва слышных, доносящихся с первого этажа. Но больше всего ее тошнило от самой себя. Джинни взглянула на черную метку на своей коже и бросилась в туалет, в последний момент успела откинуть крышку унитаза. Ее вырвало. От ужаса. Потому что она поняла, что тошнота была не эфемерной. Она же сама испила змею из его черной метки, и даже не заметила, как все произошло. Почему она все-таки начала пить из него? Что за дурацкое спасательство? Можно подумать, его было можно излечить! Глупая. Какая же она глупая, наивная дурочка. Впрочем, разве это не было похоже на другие импульсивные поступки, которые она так легко совершала до этого? Только в этот раз наказанием за беспечность будет смерть. Она умрет. И это не сон. Это не фильм. Это по-настоящему. Так зачем ждать, пока все произойдет? Что-то в ней погасло. Кажется, это можно было бы назвать желанием жить. А ведь если подумать, то она разрушила свой брак. То, что должно разрушиться, разрушится, сказал Люциус, и он был прав. Как только Гарри увидит черную метку, он убьет сначала его, а потом и ее. Ну, хорошо, не убьет. Но точно оставит. И будет прав. Он будет прав. Будет прав. И заберет у нее детей. А потом про нее напишут в Пророке. И она станет всеобщим посмешищем. И начнет заниматься темной магией. И убьет себя, как Кэрроу. Хотя, вроде бы, Кэрроу поубивали друг друга. А что если она причинит вред матери? Или Рону? При мысли об этом все внутри у нее похолодело. Но хуже всего было даже не это. Хуже всего было другое. Даже несмотря на то, что теперь ее тошнило, все ее тело до сих пор как бы тянулось к одному-единственному человеку во всем мире. И желало его теплых прикосновений. Рука к руке. Змея к змее. Электрическая искра просверлила колющую дорожку в ее позвоночнике при одной лишь мысли об этом, и она снова склонилась над унитазом. Потому что а что же могло быть более отвратительно, чем вот такая вот фантазия? И надо было, во что бы то ни стало, эту страшную глупость из себя вырвать. Вырвать из себя темную разрушающую магию, которая отравляла ее организм. Вот только ее не вырвало. Джинни поднялась на ноги и уперлась в края раковины покрасневшими пальцами. На них все еще виднелись следы мокрой земли. Что-то внизу живота сладко екнуло, когда она вспомнила его руки на себе. Следы этой земли на своей коже. Ох, нет, нет, нет. Нельзя думать о нем вот так. Она должна злиться на него. Ей нужна вся ярость, которая только скопилась в ней за последние годы. Она взглянула в зеркало напротив. Рама вокруг круглого зеркала расходилась в стороны элегантными лучиками. И вдруг по коже Джинни пробежали мурашки. Да, ее волосы все еще были растрепаны и кончики пальцев подрагивали. Но что-то изменилось, что-то в ней стало неуловимо другим. Более живым, красивым. Настоящим — когда она, наконец, поняла. Волна мурашек окатила ее спину. Так отвечало ее тело на темное тепло, которое вошло в нее и теперь медленно закручивалось в пружину. Проникая в каждую клеточку, меняя состав крови. И тут же новая магия всколыхнулась в ней, словно ждала, что она осознает. Ощущение было похоже на то, которое испытываешь, когда окунаешься в очень теплую воду после ледяной. Под кожей словно завелись сотни пчел, и все они ранили ее сразу сотнями горячих, острых жал. Джинни собрала в руку три маленьких бутылочки с шампунем, кондиционером и гелем для душа. Закрыла глаза и почувствовала, как ладонь освобождается от веса. Потому что бутылочки взмыли вверх. Она подняла ресницы и медленно отвела руку в сторону. И бутылочки остались висеть в воздухе, поддерживаемые одной лишь ее силой воли. Это было здорово, ярко, просто. Что это? Что это с ней? Сердце Джинни забилось от возбуждения. Никогда она не пользовалась беспалочковой магией до этого. А тут у нее получилось. С первого раза. Перед глазами вспыхнуло лицо Люциуса, из-за которого это произошло, и волна признательности окатила ее. Несмотря на то, что она так хотела, чтобы это была кристально чистая, кипящая ярость. Но это была не ярость… А все-таки как же, оказывается, много времени прошло с тех пор, как она чувствовала себя по-настоящему могущественной ведьмой. И как могла она забыть это ощущение? С годами тот факт, что магия стала уходить из мира, почти перестал играть важную роль, стал частью жизни. И Джинни перестала помнить, как здорово может чувствовать себя прирожденный волшебник, исполняющий свое предназначение. А именно — колдовать. Неужели это темная магия черной метки так наполняет жизнью? Но как тогда Люциус может от нее страдать? Как может мучиться от боли? Она задумчиво прикусила губу. Невозможно, просто невозможно. А потом из глубины ее организма на поверхность поднялась тошнота, и она снова стала рвать. Как будто бы сглазила. Так сильно, как никогда раньше. Три бутылочки со стуком рухнули на пол, вымощенный мелкой кафельной плиткой желтого цвета. И голова у нее вспыхнула от боли. — Соберись, — приказала она себе, откашливаясь, стараясь сконцентрироваться на бурлящей внутри магии, — это уже твоя магия, твоя магия. Ты можешь взять ее под контроль. Джинни поднесла руку ко рту и увидела на скосе ладони каплю крови, а потом что-то случилось с ней. Она взяла стекло от разбившейся бутылочки, поднесла к царапине и углубила надрез. Удовлетворение одновременно с ужасом накрыло ее с головой, пока она следила за тем, как алая кровь вытекает из ее руки, льется потоком на кафельный пол. — Соберись, — повторила она себя, — ты просто давно не колдовала. Тебе нужно взять это под контроль. Ее начал бить озноб. Так вот что имел в виду Люциус, когда говорил, что черная метка тянет колдовать, тянет ранить себя и окружающих. Это было так похоже на невидимые веревки, которые тянули ее в нужную им сторону, а она была куклой. Тряпичной куклой, слепо выполняющей приказы. Но как же хотелось; как же приятно было отдаться этой волшебной, ни на что не похожей тяге. Поэтому она взяла стекло от разбитой бутылки и вжала его в открытую рану еще раз. Сложно сказать, что оказалось сильнее: боль или удовлетворение от боли, которую она себе причинила. Сердце Джинни бешено колотилось, рассылая по всему ее телу горсти магии — пульсом, волнами. Она изнеможённо добрела до кровати и упала на одеяло. Закуталась в покрывало, не в силах зарыться в простыни и подушки. Внутри нее бушевал ураган из темной магии, к которой пытался подстроиться ее организм и, видимо, не мог. На кровати остался след от ее крови. Джинни собралась с силами и в ужасе отбросила от себя окровавленное одеяло. Мерлин. Да неужели же она сейчас умрет? Одна. Вдали ото всех. В этом каменно-прекрасном, но таком чужом особняке. Из-за волшебства, которое разламывало изнутри не то что ее тело, но ее душу. Ее сердце. Потому что как с ним справиться? А может быть, никак? — подсказал тихий голосок. Может быть, с этим волшебством никто не мог справиться, и именно из-за этого болезнь потихоньку и выкашивала всех пожирателей с лица земли? А ее это убьет немедленно, потому что она единственная светлая волшебница с темной меткой внутри себя. Ее организм просто не вынесет такого обьема чёрного волшебства с непривычки. Подобное развитие событий, наверное, не предусматривал даже Волан-де-Морт. Джинни натянула на себя простыни, чувствуя, как что-то происходит. Ее охватила паника. Точнее, ее бы, наверное, охватила паника, если бы не началось что-то новое. Другое. Внутри все заболело, закричало, накинулось на нее темной тенью, пожирая душу и тело. Не дементор. Но что-то похуже дементора. Сама смерть. И теряя контроль от ужаса, от чего-то страшного, что надвигалось на нее с неизбежностью самой судьбы, она увидела, как предметы в ее спальне поднимаются на воздух. Все, что было в комнате, легонько взмыло вверх, в том числе ее кровать. Так, будто они всем домом парили в космосе, в невесомости. И, наверное, Джинни бы поразилась этой красоте, если бы могла, вот только теперь ей было плевать. Ей просто хотелось, чтобы все это закончилось как можно скорее, ей хотелось найти пятый угол, и она нашла его в воздухе. Потому что теперь ужа и сама слегка оторвалась от кровати и тихонько взмыла вверх, откинув голову за спину. — А, — сказала она, надеясь, что это как-то поможет ей преодолеть боль, а потом слегка продлила звук, — аааааааааааа….. Наверное, это выглядело страшно. Она с откинутой головой парит в воздухе, а с руки у нее стекают капли крови. Но сейчас все это было не важно. Сейчас было важно только абсорбировать темную магию черной метки и не умереть. Она знала, как сделать это. Ей нужно было просто захотеть выжить. На самом деле, ей нужно было просто захотеть не причинять себе вред. Вот только она не хотела. На миг перед глазами предстала разбитая ваза. Потом Фред, жестоко убитый в бою за Хогвартс. Потом Артур Уизли, умирающий, рассыпающийся на части. Еще живые, такие осуждающие ее — Молли и братья. И, наконец, ее муж, Гарри, в глазах которого не было упрека. Но была жалость и сострадание. И как он только не понимает, что это-то и хуже всего. Это-то и хуже всего. Наверное, он бы даже простил ее, потому что был хорошим человеком. Которого она не заслуживала. И укол какого-то презрения пронзил все ее существо даже сейчас, когда ей было так плохо. Она бы не простила. Она бы нашла в себе силы жить без человека, который ее предал. А теперь — она в клетке. Навсегда. С его добротой, с его всепрощением и этой вечной жалостью к себе, которую он заливает алкоголем. Но ведь можно все это закончить. Можно еще чуть-чуть потерпеть и просто дать черной метке сделать свое дело. И выйти из клетки навсегда. Они просто найдут ее прямо вот тут, когда Гарри вернется. И все прекратится. Вся эта боль. Да, маме будет еще какое-то время тяжело. Но у нее есть Рон, у нее есть Чарли, Джордж, Билл и Перси. А что есть у нее, у Джинни Уизли? Кроме вереницы невыносимых годов впереди? А теперь еще и черной метки, которая будет медленно высасывать из нее жизнь? И тут Джинни впервые за все время позволила себе мысль о том, что, возможно, этот ее поступок был далеко не импульсивным. Возможно, она хотела прекратить все это. И уже давно. А Малфой — что у него был за взгляд, когда она пила из него — он просто дал ей освобождение. Малфой. Что он будет делать, когда они найдут ее, всю в крови, с черной меткой? Испытает ли он боль? Или угрызения совести? Будет ли корить себя за то, что позволил ей сделать это с собой? Джинни представила, что случится с этим домом, когда сюда набегут журналисты. Что случится с Малфоем, когда станет ясно, из-за чего она погибла. Его бросят в тюрьму. И он там — нет, не умрет. Потому что ему не дадут. Но будет медленно сгорать от этой боли, точно так же, как от боли сейчас сгорает она. Нет. Она не может допустить, чтобы из-за нее в тартарары полетела вся его жизнь. Она не допустит. Предметы в комнате резко ухнули на пол. А вслед за ними на кровать упала и сама Джинни, выгнув позвоночник, едва сдержав страшный крик, рвущийся из груди. Она не может это допустить… она не допустит… Не без страшного усилия воли Джинни заставила темную магию внутри себя свернуться до маленькой точки. До черного атома. Пульсирующего и горячего. Взяла магию под контроль. Нельзя позволить им совершить это с Люциусом. С Нарциссой. И с Драко. Эти люди уже заплатили высокую цену за свои ошибки. И не заслуживают такого. А она, Джинни, она сильная и талантливая волшебница. Она научится справляться с темнотой внутри себя. А, может быть, она даже сможет ее побороть своим светом. Своей волей. Ведь Люциус же как-то научился? А значит, могут и другие. Когда тошнота немного отступила и прекратилось кружение предметов, которое — она и не знала — происходило ли на самом деле или все же было частью бреда, Джинни кое-как смогла сесть и облокотиться на подушку. Зубы стучали. Не от холода. А от болевого шока. Сейчас. Сейчас. Сейчас. Еще секундочка. Ей была нужна еще всего одна секунда. Она схватилась за одеяло, когда предметы в комнате снова как бы поплыли вокруг нее, прикрыла одеялом левую руку. — Глоттл? Перед ней с хлопком материализовался эльф. — Да, мадам… о Мерлин, мадам, вам плохо? Позвольте вам помочь? Позвольте взбить вашу подушку… вот так… о, мада-ам… — Глоттл…подожди. Глоттл? Испуганные огромные глаза остановились на полоске ее губ, и она облегченно вздохнула. — Пожалуйста, поменяй постельное белье. — Да, мадам… Но что с вами, мадам? Вам нужна помощь? Вам нужны зелья?.. — Ты знаешь, что такое менструальный цикл? Домашний эльф замолчал. Поднял и опустил ресницы. На землистой коже его щек проступил яркий румянец. — Глоттл? Кто бы мог подумать, что этот маленький джентельмен способен смутиться от таких вещей. Но не рассказывать же ему про черную метку! Чистая душа этого существа не вынесет такой эмоциональной нагрузки. Пусть лучше думает, что вот этот термоядерный взрыв на кровати — это то, как у нее обычно проходят месячные. Просто месячные. — Да, мадам. Знаю. Вам плохо, мадам? Я могу вам чем-то помочь? О, бедная мадам… Она выдохнула, стараясь собраться с силами. Он повторялся. А энергии на то, чтобы спорить еще и с домовиком, у нее сейчас не было. — Говорю же. Поменяй простыни. Очень хотелось накричать на него. Сказать что-нибудь такое, чтобы он уже перестал мельтешить и поторопился. Потому что в любой момент Гарри с Драко могли вернуться домой. Но ей было страшно, что это не просто раздражение от пережитой боли или накопленная усталость. Она боялась, что темная магия внутри нее уже начала свое ядовитое воздействие. И нужно было ей сопротивляться. Изо всех сил. — Где сейчас мистер Малфой? — спросила она и медленно свесила ноги на пол. Руку она держала прижатой к своему боку, чтобы эльф ничего не заметил. Ей было нужно поговорить с Люциусом. Узнать, как быть дальше. Что делать. Быть может, он знает что-то такое, что может помочь ей свести метку сейчас. На первом этапе, пока она еще не хронизировалась. — Мастер Малфой сейчас в своем кабинете, мадам. — Хорошо, — Джинни обернулась к смятой кровати с пятнами крови на одеяле, подушке. На простынях. Посмотрела на эльфа, — поменяй простыни, Глоттл. И никому не говори. Особенно Корки. — Да, мадам. — Спасибо, — она благодарно кивнула, на секундочку задержалась и побрела прочь из комнаты, придерживая руку у живота. Она отчаянно старалась не думать. Не впускать в себя мысли о том, что она приняла решение остаться в живых. И это хорошо. Но только сделала она это не ради своего мужа. И это плохо.

***

Идти было тяжело. Гораздо тяжелее, чем она предполагала. Одно дело — решить, что хочешь жить и бороться. И совсем другое — жить и бороться по-настоящему. Когда тело каждую секунду пронзает боль от слабоконтролируемой магии, которая вгрызается во внутренние органы. Откуда-то из самого центра твоей души. Из центра тела. И боль эта не эфемерна. А вполне реальна. Джинни старалась побороть приступы тошноты, которые накатывали на нее каждую секунду, дотрагивалась до стен. И те качались вместе с окружающим миром. Как бы плутовали. Я вас раскушу, хитрюги, я вас раскушу. Слабость накрывала ее с головой, укутывала в смертоносную негу. Ведь она сдалась в какую-то секунду, почти погасила внутренний огонечек. И как же, видимо, много от него зависело. Потому что ни зажечь его снова, ни убедить себя и свое тело в том, что она не умирает, оказалось сложнее, чем она думала. Ей нужен был маячок, за который она бы просто могла бы держаться. И она вспомнила, как воротник футболки Люциуса ложился ему на ключицы. Когда он наклонялся к ней в библиотеке. Она вспомнила, как он смотрел на нее своими ярко-голубыми глазами, когда она водила палочкой по его шрамам. И шрамы шипели. А он дрожал. Этот взрослый и сильный мужчина, целиком подчиненный ее воле, дрожал под ее ладонями. Думай о нем, думай о нем, приказала она себе, из последних сил удерживая в голове эту картинку, стараясь не концентрироваться на приступе боли, который, словно кусачий монстр, напал на ее желудок, скрутил в тугую пружину. О, Мерлин. Она остановилась у открытого окна и наклонилась к подоконнику, потому что подумала, что ее сейчас вырвет. Не замечая, как дернулся и в последний момент, остановил себя, буквально, за руки Глоттл, который бесшумно шел за ней следом все это время. Давно поменяв простыни. Уже минут десять, что она пыталась покрыть коротенькую дистанцию от гостевой спальни и до кабинета. И на лице у него застыл ужас. Потому что из руки Джинни все еще капала кровь. След, прочерченный по мраморному полу там, где она шла, выглядел, как тонкая красная нитка. Она, пошатываясь, спустилась по лестнице вниз и так же пошатываясь, подошла к двери кабинета, за которым раздавался тихий говор. Устало привалилась к стенке и медленно сползла по ней на пол. Это просто интоксикация, это пройдет. Сидя на полу вот так, как сейчас, она сможет дождаться. Пока они закончат. А потом он займется ей. Займется ей, повторила про себя Джинни, и от этой мысли на губах у нее промелькнула вымученная улыбка. Он спасет ее, и у нее все будет хорошо. Потому что это же он. И он обладает таким огромным запасом знаний, и опыта, и магии, что ему сама смерть нипочем… — Поднимите руку, мастер Малфой, — раздался чей-то голос прямо над ее ухом. Словно тот, кто говорил, стоял совсем рядом. Джинни вздрогнула, приоткрыла глаза. Этот голос принадлежал Корки. Вот только его не было рядом. Он был в кабинете Люциуса, прямо за стенкой, к которой она прислонилась. И так хорошо теперь слышала все, о чем они говорили. — Змея стала бледнее, сэр, — проговорил Корки, и в кабинете ненадолго повисла пауза. Словно тем, кто в нем был, понадобилось время на осмысление этих слов. — Неужели сработало? Женский голос. Нет, не просто женский голос. Нарцисса! О чем они говорили? И что же именно сработало, подумала Джинни. В груди екнуло и забилось сердце. От нехорошего предчувствия. Потому что было очень похоже на то, что они обсуждали черную метку. Но ведь это она дотрагивалась до нее днем. Пила из нее и поэтому теперь чувствовала себя так плохо. А он что, хорошо? — Салазар, честно признаться, я очень сильно сомневался, — пролаял смутно знакомый хриплый голос. — А кто бы не сомневался, — вступил еще один человек. Он говорил говорил тихо и как-то задумчиво. Почти грустно. С едва заметным славянским акцентом. Делал ударение на каждом слове, — после всех экспериментов, которые провалились, Фенрир, я перестал надеяться. Откровенно говоря, я до сих пор думаю, что это может быть индивидуальная реакция. Как ты себя чувствуешь, Малфой? — На десять лет моложе, — медленно проговорил знакомый низкий голос, и волна тепла разлилась по всему телу Джинни от того, что Люциус теперь был к ней так близко. Он поможет ей, этот человек. Он поможет ей. Нужно только чуточку потерпеть, — а если бы Корки не помешал нам, то, может быть, я бы сейчас чувствовал себя моложе лет на двадцать. В кабинете взволнованно задвигались. Под ногами заскрипел пол, отодвинулись стулья, как будто бы к Люциусу подошли люди. Джинни страшным усилием воли заставила себя подняться на ноги, и очень медленно вышла на веранду, куда смотрело окно кабинета. То самое, из которого она чуточку ранее заприметила под деревом Люциуса. Сердце у нее билось быстрее обычного. Нет, тут что-то другое. Это не может быть собрание бывших пожирателей. Это слишком опасно. Это противозаконно. — Ты поцеловал ее? — спросила Нарцисса как раз когда Джинни подошла к окну и заглянула внутрь. Внутри кабинета полукругом стояли люди, трое из которых были, по старой привычке, в темных плащах, а двое других — Малфой с Нарциссой. Корки запрыгнул на огромный письменный стол и, слегка покачиваясь, ждал указаний. В кабинете не горел свет, но белые перламутровые шарики мерцали посреди круга. Отбрасывали свет на людей, такой яркий, такой теплый, что его хватало на то, чтобы освещать плащи и маски всех их. — Поцеловал. Как мы и планировали, — спокойно пожал плечами Люциус, и Джинни не успела выдохнуть, как на нее снова напал приступ страшного головокружения, и темная магия куснула изнутри. Она машинально схватилась за каменную кладку стены, чтобы не упасть. О чем это он? Он же вот так вот небрежно говорил сейчас об их поцелуе, который, по всем законам жанра, должен бы был держать в страшном секрете от своей жены. Но он говорил об этом. С женой. — Отлично, — повела плечами Нарцисса, — и не надо так кривиться. Дело того стоило. Как бы еще ты заставил ее испить из твоей метки? — Я рад, что ты нисколько не ревнуешь меня, милая, — в полумраке кабинета холодным лезвием сверкнула его насмешка, — надеюсь, причина этого — твое полное доверие ко мне, а не наш многоуважаемый Треверс, который у нас и жнец, и швец, и на моей жене игрец, — Люциус оскалился и махнул в сторону одного из пожирателей. Нарцисса подняла глаза, и Джинни показалось, что пламя, горевшее в них, опалило ее мужа, лизнуло его лицо. Но внутри и нее самой уже загоралось пламя. Она пошатнулась и сделала шаг от окна. Как если бы была дезориентирована. Потеряла почву под ногами. Внутри у нее что-то надломилось. Словно кто-то плеснул расплавленным железом прямо по оголенной кости. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Как… Что?.. На мгновение захотелось сорвать крышку с котла, в котором удерживалась вся черная магия. И излить ее на этот дом, уничтожить и его, и это поле, и этот мир. Сделав шаг в сторону от окна, Джинни побежала. Но звук голосов все равно раздавался в ее голове. Словно она не могла выключить чары, которые позволяли ей слышать. Залить эту осень черным свинцом, всю эту зеленую степь. Выжечь. Хватит одного желания, чтобы сделать это. А потом убить всю их высокородную семью, которая приносит в мир столько боли. Одну боль. Ярость. Какая чистая ярость бы кипела в ней сейчас, если бы она не была смешана с ужасом от того, что она умирает. Она умирает. Произнеси это. Поверь. Так как это правда. Он использовал ее. Это все было частью плана. Он использовал ее. А раз так, то последствия, которые обрушились на нее из-за этого, скорее всего, он не будет расценивать как собственную проблему. Потому что, на самом деле, ему плевать. Нет, не так. Скорее всего, он даже насладится сладкой местью, глядя на то, как она медленно угасает. — Я терплю мучительное положение, в котором мы находимся, двадцать лет, Люциус, — сказала Нарцисса, и Джинни поднесла ладони к ушам, пытаясь не слушать, но звук шел как будто бы изнутри нее. Просто замолчите. Выключите это, я же уже далеко, я не могу и не хочу слышать это. Я не могу… — Я устала. У меня нет сил на ревность. Я просто хочу, чтобы все закончилось. И если для этого тебе придется поцеловать ее, а мы так и планировали, между прочим, заметь, то так тому и быть. Скажу больше. Если тебе придется переспать с Уизли и придется спать с ней до того момента, пока метка не сойдет под напором такого вот количества белой магии в твоем теле, которое с ней просто несовместимо, то так тому и быть, Люциус… — Что ж, рад, что мы на одной странице, — помолчав, отвечал Малфой, — я поцеловал ее. И я собираюсь с ней переспать, чтобы ты знала. Потому что то, что она сделала под деревом сегодня, подарило мне не просто облегчение. Это подарило мне колоссальное облегчение. В первый раз за долгие годы. — Вот и прекрасно. Ради этого все и делалось. — Ради этого ли, Нарци? Ради этого ли? Джинни добежала до дерева, где еще несколько часов назад, они сидели вместе с ним, и упала на колени. Мир словно стягивался к ее ногам. Все эти облака и птицы. Над ее головой что-то раскручивалось и закручивалось. Раскручивалось и закручивалось. Какая-то странная воронка. Страненнькая такая вороночка. Боль наполняла все ее существо, и она никак не могла с ней сладить. И эта боль и была воронкой. Превращала ее в магнит, который притягивал к себе все вокруг. И она бы, наверное, так и крутила эту воронку. Туда-сюда, сюда-туда, если бы они не выбежали на веранду, привлеченные странным звуком. Эдаким жужжанием. На что-то она была похожа вся эта недооформившаяся до конца воронка, на что-то, что она уже видела раньше. — Джинни! — закричал Люциус, прямо ей в уши, сквозь ветер и дождь, сквозь страшный вой, который наполнил мир вокруг нее. Время как будто бы сжалось в комок. Почему он так быстро оказался рядом? Как ему удалось так быстро оказаться рядом? — Принеси мне мою палочку, Глоттл! Скорее! Джинни! Вы слышите меня? Джинни! Вам нужно это прекратить! Иначе вы убьете себя и всех нас. — Может быть, я хочу убить себя и вас! — закричала она, глядя на него с ненавистью. И что-то в его глазах потемнело. Как будто бы она смогла причинить ему боль словом. Или одним желанием причинить ему боль, — может быть, я хочу, чтобы вы умерли! За все, что вы сделали! За всю боль, которую вы причинили волшебникам и магглам! Вы убили меня, Люциус. Вы что, не понимаете? Вы убили меня! — Что? Я… я не понимаю, — он схватил ее за левую руку и посмотрел на кожу, где красно-золотистой краской переливалась змея. На лице у него отразился ужас. А потом он наклонился и стал пить из ее черной метки. Ровно так, как она раньше пила из него, как бы выкачивая яд. Перенаправляя всю черноту, накопленную в ее душе, в свою душу. Разумеется, не ради нее. А ради себя. Ради своей семьи. Ради этого дома, который уже стал подрагивать под напором ее магии. Ради Нарциссы. Ради Драко. Как легко ей было сейчас читать его мысли, распознавать его чувства. Не ради нее. Все, что он делал, никогда не было ради нее. Через какое-то время его тело, подготовленное к темному волшебству за многие годы, начало абсорбировать ее магию, наполняться болью. Но он мог это вытерпеть. Он знал, как жить с этим, и жил с этим много лет. Поэтому еще через несколько минут все уже закончилось. И последнее, что Джинни увидела, прежде чем лишиться сознания, как воронка потихоньку исчезает из осеннего неба. Словно ее никогда там и не было. И мир приходит в порядок. А потом наступила темнота.