Превращение крови

Мерлин, как же ей было страшно. Страшно и одиноко в этом особняке, холодном, как сама смерть, с каменными стенами голубоватого тона. Вдали от Годриковой Впадины, где было так тепло. И вдали от Гарри, отсутствие которого она сейчас ощущала всеми фибрами своей расколотой души. А ее душа, после того, как в нее вошла черная магия, словно раскололась. Люциус, ударило сердце, едва она открыла глаза, пытаясь понять, где находится. Знакомый свет перламутра скользнул по щеке. Безжалостная реальность окунула душу в котел отчаяния. Люциус. Он соврал. Чтобы она поделилась с ним белой магией. Он использовал ее для того, чтобы свести свою черную метку. Потому что все остальные способы исчерпали себя. И когда она целовала его, он ее тоже обманывал. И когда дотрагивалась до его черной метки губами, пытаясь присмирить его змею, — обманывал. Мир вокруг был… чужой. Он был не ее. Странный и старый. Старый Малфоевский мир, где все было знакомо только им. Где магия подчинялась им. Где все предметы хранили прикосновения их рук. Чужой дом. Меняющий кожу в зависимости от настроения хозяев и времени дня. Джинни почувствовала этот дом еще до того, как открыла глаза. Кожу все еще слегка покалывало от количества магии, которая, словно током, прошла через нее несколько часов назад. Этот чужой дом был не ее, как и этот мужчина, молчаливый, серьезный, который взял ее за руку и увел в какой-то чудесный мир, оказавшийся адом. Змея стала светлее. У него получилось. А ее жизнь пошла под откос. И дело было даже не в том, что скажет ей Гарри, когда увидит черную метку. А он ей скажет. В этом у нее не было сомнений. Дело было в ее тоске. Тоске, которая, сродни тонкой пленке, начала обволакивать тело и душу, заползать под веки, щекотать ноздри, поднимать волоски на затылке. Была такой реальной. Такой настоящей, что ее почти можно было пощупать подушечками пальцев. И во всем был виноват один человек. Один. Гарри она бы еще могла простить. Но преступление, которое совершил Люциус, простить было невозможно. Он сдернул с нее розовые очки, показал ей, что на самом деле из себя представляет ее жизнь. Удобная, хорошо устроенная жизнь, которая была такой спокойной, мягкой, простой. И невыносимой. Так что, может быть, черная метка даже теперь станет его прощальным подарком ей. Избавлением. Спасибо, Люциус, спасибо. Как всегда, когда ему было что-то нужно, когда он очень хотел чего-то, он пришел и взял свое. Максимально эффективно, легко, быстро. Просто в этот раз у нее. А она стала, как это правильно говорится, сопутствующей потерей. И ведь комар бы носа не подточил. Он ее не заставлял. Она сама это выбрала для себя. Сама предложила себя. Как будто так и должно было быть. Интуиция подсказывала Джинни, что она была не первой и не последней жертвой этого человека. Что-то в нем было. Что-то такое, что позволяло ему брать вещи и людей без спроса. Убеждать окружающих, что так и должно быть. Что это правильно. Вернее, что это единственно правильное решение. И убеждал он не словами. Что-то в нем было. Что меняло всю ее на каком-то клеточном уровне, едва он оказывался рядом. Что-то жесткое и мужское, чего не было в других. И, если честно, она почти даже не жалела о метке. Почти. Она еще не встречала мужчин, которые не были бы детьми. В глубине души. Добрыми, смелыми, прекраснодушными, храбрыми, но детьми. Ее братья, Гарри, даже ее отец — все они были неврозслыми. Идеалистами, которые так охотно взяли и раз и навсегда уложили свои жизни в рамки черно-белого взгляда на мир. Потому что так было проще. А вот в Люциусе не было ничего детского. В его натуре не было ни малейшего намека на идеализм. Но был опыт проживания жестокости. И боли. И причинения боли другим для избежания большего зла. Ему была нужна максимальная правда, которую не мог вынести ни один ребенок. Но как и любая правда, его правда могла быть не очень простой. Не черно-белой. Не очень человеколюбивой. Он спокойно обманул ее. Он спокойно ее убил. И он обманул ее. И он убил ее. И такова была цена правды, которую она узнала вместе с ним. Так было задумано им с самого начала. Она на секундочку задохнулась. Больно. Мысли, такие тягучие и нескончаемые, кусали ощутимо, как звери. А потом искрой, зацикленной в реле, повторяли свой круг. Он убил ее, он ее обманул. Он ее убил. И — немыслимо — несмотря на это, она все еще была в его доме. Хотя ей бы бежать. Из этого особняка, из Уилтшира и с этой удивительной планетки. Но привлекать внимание к себе было еще рано, и она, один бог знает как, собралась с силами. Утихомирила нарастающую, как лавина, панику, оставшись лежать там, где лежала. Она лежала на кушетке в кабинете Люциуса, и единственным светом, который здесь все освещал, был теплый свет перламутра на столе. Вместе с ней в кабинете находились Фенрир Сивый, Антонин Долохов и сам Люциус. Они рассматривали что-то, лежащее на столе, и тихонько о чем-то переговаривались. Джинни отвела глаза от спины, такой знакомой. Вызывающей легкую тошноту. Не смотри на него. Просто не смотри. — Когда Поттер увидит метку на руке своей женушки, он тебя убьет, — сказал Фенрир. — Да я, блядь, надеюсь на то, что у него когда-нибудь уже, наконец, все получится, — проговорил Люциус, и Джинни невольно вздрогнула и от того, как грубо он выругался, и от того, насколько по-другому вел себя в окружении друзей по сравнению с тем, каким был рядом с ней. А он, оказывается, был злой. Еще более злой, чем когда был рядом с ней. И еще — он что, надеялся умереть? Сердце у нее кольнуло от жалости. От жалости к этому сильному человеку, — вот только Поттер троечник. К сожалению. И наша жизнь и смерть — целиком и полностью в наших руках. — Мы идем по плану. Я не пойму, в чем проблема, Люциус, — оскалился Фенрир. И хотя хозяин мэнора вроде бы не сказал ничего такого, что могло сигнализировать о том, что у него были какие-то претензии к присутствующим, Джинни подумала, что вопрос Фенрира был обоснован. Еще как обоснован. Ледяным тоном Люциуса, его странной и совсем не понятно откуда взявшейся ледяной яростью, которая кипела под его кожей. Была такой очевидной сейчас. Едва ли не блестела юркими рыбками под почти прозрачными, почти хрустальными татуировками, которые перемежались шрамами и рубцами. Мерлин, сколько у него было таких рубцов на коже, не перечесть. И совершенно неожиданно для себя самой Джинни поняла, что испытывает даже что-то вроде симпатии к тому, как оборотень себя вел. Потому что была совсем не уверена, что смогла бы хорохориться на его месте вот точно так же. Совсем не уверена. Она перевела на него сумрачный, более внимательный взгляд. Фенрир смотрел волком. Он, действительно, выглядел теперь, как самый настоящий старый волк. Казалось, у него изо рта сейчас польется слюна. Судя по всему, ему было сложно контролировать конвульсии, от которых постоянно как бы сотрясалось его тело. И он был жалким. По-настоящему опустившимся существом, которое боролось со своей природой и окружающим миром уже лишь только по инерции. По привычке. Она с трудом свела напряженные ребра спины и привстала на локоть. А если подумать, то как магия черной метки еще, вообще, не довела его до могилы? То, что он до сих пор был жив, больше походило на чудо. — Проблема в том, что жена Поттера чуть не умерла от количества черной магии в своей крови, — сказал Люциус, — потому что он отучил ее колдовать, и я чуть не потерял свой ключ. Он знает, промелькнула лихорадочная мысль в голове у Джинни, он как-то узнал про то, что Гарри разлюбил магию!.. — А, может, тебе просто нравится трахать ее, — сказал Фенрир, — ну, же, Люциус, ты же предельно честный человек, ну, давай, скажи правду. Мне нравится трахать жену Поттера. Скажи это. Мне нравится трахать жену Поттера. Просто скажи. — Привязанность к ключу — естественное следствие пересечения черной и белой магий, Фенрир… — быстро вставил Антонин, по сути, так быстро, что Джинни тут же стало ясно: то пламя, которое он постарался погасить, уже не погасишь. — Закрой рот, — сказал волку хозяин мэнора. — А то что? Что ты сделаешь? Позовешь Поттера? Джинни взглянула на Люциуса. Мороз по коже. От этого взгляда, от этого тона, от этой темной, непонятной силы, которая исходила от всей его фигуры. Потому что если сейчас, наконец, наступила минута, когда они ошиблись, что-то сделали, и Люциус нашел повод перестать себя сдерживать, то сейчас наружу польется много, очень много боли. Которая не прекратится, пока полностью не изольется и не превратится в сплошную полосующую жестокость, что искала выход все это время. Никак не могла найти себе место в его организме. И ждала. Ждала. Угрюмыми волнами колющей боли, которая рассылала по всему его телу черная метка. — Люциус, — позвал Антонин вежливым тоном. Настолько вежливым и не вяжущимся с происходящим, что Джинни стало не по себе, — послушай… — А то я обижусь и не скажу тебе, кто твой ключ, — спокойно повел плечами Люциус, не обращая внимания на Долохова, и что-то от этих его слов в лице оборотня дернулось. — Ты знаешь, к-кто… ты знаешь, к-кто она?.. — Знаю. — И кто? Кто она, Люциус? — Чья это маска, Фенрир? — спросил Малфой. Он взял со стола предмет, который они еще совсем недавно так внимательно разглядывали, и Джинни, наконец, тоже увидела, что это было. Это была красно-золотистая маска, выполненная в цветах Гриффиндора, ее родного факультета. Просто высокая маска с длинным носом, который напоминал клюв. — Ромильды Слоупер. В девичестве Вейн. — Она жива? — Нет, — отвечал Фенрир и после паузы, которая повисла в разговоре, добавил,— что такое, Малфой? Белая магия забродила в крови? Один поцелуй с Уизли, и стало жалко какую-то там гриффиндорскую грязь? — как запуганный пес, он фыркнул на Малфоя, и было видно, что слова эти сорвались у него с языка, потому что он болен, потому что ему было плохо, и он не смог удержаться. И тут же пожалел об этом. Желтые, старые клыки щелкнули, рот изогнулся в кривой, жалкой улыбке. И что-то в сердце Джинни дрогнуло от жалости. Вот только это что-то осталось твердым, как лед, в самом Малфое, потому что он даже не посмотрел на оборотня. — Я, кажется, попросил тебя закрыть свой вонючий рот, — только и сказал он, как-то задумчиво, покручивая маску в длинных пальцах. Оборотень затравленно оглянулся на Долохова, словно ожидая, что тот его поддержит. — Нам нужна была маска. Или это не ты, напомни, хотел попасть на маскарад? — Есть тысячи способов достать нам маски и попасть на маскарад. — Это какие, например? — Сивый оскалился. — Например, украсть, — отвечал Люциус, — например, выманить хитростью, например, блядь, купить у ее законного обладателя за баснословные деньги! Но тебе же все равно, да, Фенрир? Ты не думаешь о последствиях. Просто действуешь импульсивно. — А ты думаешь о последствиях, Люциус, когда погружаешься в магию этой Уизли, а? Ты там не действуешь импульсивно? — Хм, забавно, что ты убил свой собственный ключ, Фенрир, — спокойно и размеренно пожурил его Малфой, словно разговаривая с маленьким ребенком. Он вздернул брови и как будто бы даже не обратил внимания на то, какой страшный полувопль, полувизг издал при этих словах Фенрир, — но, думаю, это станет тебе хорошим уроком. И теперь ты научишься тому, что импульсивность — это плохо. А размышления — это хорошо. И что сначала надо думать, а потом делать. — Ты врешь! — визжал волк, выплевывая слюну, пытаясь вырваться из крепких объятий Долохова, который побледнел не меньше волка и смотрел на Люциуса так, как будто бы тоже хотел ему что-то сказать, — ты врешь, ты все врешь, мразь! Ты специально сделал это! Ты специально подослал меня к ней. Ты знал! Ты знал, что я убью! Мразь! Какая же ты мразь. — Ну, допустим, знал, — сказал Люциус Малфой, — и, допустим, хотел, чтобы ты уже хоть чему-то научился за свою долгую-предолгую жизнь. Сколько тебе лет, Фенрир, а? Сто? Сто двадцать? Тебе стоит быть благодарным. Я дал тебе освобождение, которого мы все так хотим. Я дал тебе свободу. Истощив запасы сил, волк обмяк в крепкой хватке, в которой держал его Долохов, и вдруг неожиданно для Джинни зарыдал. Как дитя, приложив косматые ладони к лицу, раскачиваясь из стороны в стороны, с отчаянием, от которого у нее разрывалось сердце. —Салазар, Салазар, что ты наделал, что ты наделал, что, ты, наделал, ты мразь, какая же ты мразь, Малфой… — Что же, — задумчиво сказал Малфой и повернул к окну бледное лицо. Туда, где за мутным, дождливым стеклом виднелось раскидистое дерево. Глаза у него горели, — что ж. Я мразь, а ты нет. Я попытался дать тебе ключ, а ты его уничтожил. Теперь, когда мы расставили все точки над i, Фенрир, ты можешь быть свободен. По крайней мере, пока мы не найдем новый способ избавления от магии черной метки. — Ты поплатишься за свою спесь,— прошипел Фенрир, потрясенно покачивая своей лохматой, немытой головой, — ты поплатишься за то, что дерзнул посягнуть на жену Поттера… — А вот и нет… — Ты умрешь прежде, чем я. — А вот и нет… — Уизли принадлежит Поттеру, и он тебя убьет. — Поттер — наивный дурак, — проговорил Малфой, быстро оборачиваясь к волку, — которого мне удалось привлечь в мой дом одним тем, что я предложил ему лекарство от скуки! Он не заслуживает ее! За все эти годы можно было понять, с кем ты живешь. Но он предпочел тратить время на алкоголь и упустил свой шанс. Так что теперь я займусь ею… — Это, мать твою, Поттер! — зарычал Фенрир, — ты думаешь, он тебе спустит с рук, что ты увел у него жену, будь она хоть трижды ключом?.. — Не будет он ее уводить, Фенрир, — нетерпеливо перебил его Антонин, — никто из нас не будет никого уводить, ты хоть немного помнишь наш план? Думаешь, я что, хочу уйти от Анны? Мы просто воспользуемся магией ключей, и пусть потом доживают, как хотят… — Уизли — моя, — низким голосом перебил его Малфой. И сердце Джинни, которая не без страшного усилия воли опустила с кушетки ноги на пол и уже в открытую следила за их разговором, дернулось от очень неясных перспектив, что сулило ей это простенькое, брошенное вскользь замечание. А может, все дело было в спокойной уверенности, которую излучал этот человек, не оставляя ни ей, ни всем другим в этом кабинете сомнений: это конец дискуссии. Она была его. — И она останется со мной столько, сколько мне будет нужно. — А она, кстати, очнулась, — проговорил Долохов, и что-то как будто бы прожгло тонкую кожу ее лица. Он посмотрел на Джинни в упор горящим, больным взглядом, и теперь она хорошо разглядела не только тонкий, аристократический профиль, но и все его лицо. Ее поразило, насколько плохо он выглядел. На огрубевшей коже собралась сеть красных морщин, глаза горели, как у чахоточного, и весь он был какой-то неровный, тугой, как будто бы скрученный в узел. Что ж, судя по всему, они все умирали. Как и она. И были в одной лодке. Скрываться больше не имело никакого смысла. Да у нее на это, наверное, совсем и не оставалось сил. — И давно, миссис Поттер, вы изволите подслушивать наш разговор? — спросил Долохов. — Достаточно, чтобы понять, что вы задумали, — она достала свою палочку и, обратив ее на мужчин, которые этого совершенно не ожидали, спокойно сказала: — обливиэйт.