Петрикор и пергамент

Было сыро. Он весь отсырел. Это самое ужасное. Жара мерзкая, холод отвратителен, дождь еще хуже. А вот эта сырость хуже всего. Одежда липнет к коже, по телу бегают мурашки и холодно, но не настолько, чтобы жаловаться. Сырость — это проделки сатаны, в этом Кроули был уверен. У ангела на дорожке был припаркован рабочий фургон — он занимал место рядом с этим милым хэтчбеком, и Кроули, выругавшись, встал к Анафеме. Она не против. А если и против, ему как-то пофиг. Фургон, к несчастью, означал, что садовники все еще здесь — из-за этой моросни у них с самого утра все наперекосяк. Он не планировал возвращаться, пока они здесь — он понятия не имеет, как себя вести. Фу, блять. Он так и не определился, кто для него Азирафэль, и как вести себя на людях. Тем более с подчиненными. Они уже больше месяца перепихиваются, но это больше, чем простой перепихон, да? Ну, и чего ему делать? Может, просто проскользнуть наверх, отогреться в душе, а они к тому времени уже уберутся. Входная дверь знакомо хлопнула, и послышался голос Азирафэля: — Кроули, это ты? Он вылез из ботинок и отпихнул их за дверь, на то грязное пятно, что образовалось здесь за время его визитов. На кофейном столике валялись книжки, кружка с остывшим недопитым чаем и тарелка с крошками, но самого ангела не было. — Я на кухне, варю Адаму и Пеппер кофе. Ты будешь? Кроули кофе не хотел. Азирафэль выглядел мягким, растрепанным и таким домашним, что вызывал совсем другие желания. Волосы на макушке так распушились, что было ясно: в них явно запускали руки. Кроули ясно представлял себе эту картину: его ангел в очках на самом кончике носа сидит в углу дивана, изучает новые старые книги и то и дело приглаживает руками волосы, чтобы потом снова их растрепать. Кроули поддался желанию: прижался сзади, обняв Азирафэля грязными руками за мягкую талию и уткнулся подбородком в покрытое рубашкой плечо. От него пахло дорогой бумагой, чайной заваркой, одеколоном, кондиционером для белья, а поверх всего этого — медовым шампунем. Азирафэль нежно прижался к нему виском. — Не хочешь кофе? Тяжелый день? — Сыро, — пробормотал он не размыкая челюстей, чтобы не впиться подбородком в плечо. — А, самое ужасное, — посочувствовал Азирафэль. И добавил: — Ты меня запачкал. — Сожалею. — Не верю, — возразил Азирафэль с явной улыбкой в голосе. Он все равно не против. Как обычно. — Пойду вынесу кофе. Ну нет. Кроули только пригрелся, обмяк и отказывался шевелиться. Вместо этого он только крепче сжал руки и подвинулся, чтобы прижиматься всем телом. Но он позволил Азирафэлю развернуться, снять с него очки и закинуть руки на шею. Металлическая оправа блеснула в воздухе. — Твои работники устроят забастовку, — предупредил Азирафэль, но все равно поднял голову для поцелуя. Ему это никогда не надоест. Каждый день бы так целовал, хоть днями напролет. Пил радость его губ, вкус его привязанности. Впивался острыми костьми в мягкие объятия этого ангела во плоти, вдыхал воздух из его легких, пока голова не закружится. Ладони крепче стиснули рубашку, сминая ее. Он чувствовал, как песчинки высохшей земли откалываются от его тела и еще больше пачкают хлопок. Азирафэль целовал его мягко, романтично и нежно. Кроули становилось жарко, хотелось стать голыми ногами на каменный пол. Он прижался еще крепче, позволив поцелую стать глубже и горячее, с отчетливым привкусом секса. Он провел языком под верхней губой. Потрясающе. Азирафэль вяло сопротивлялся, явно думая об остывающем кофе и садовниках за дверью. К черту всех. Кроули почувствовал, как он сдался, вдохнув сменивший настроение воздух. Остро потянуло желанием. Рука на шее надавила сильнее, и он согнул спину, чтобы не потерять контакт между их телами. Дернул Азирафэля за бедра, прижался к нему своей грязной рабочей одеждой, темное к светлому, грязное к уже не такому уж и нетронутому. Он оставит на нем свои отпечатки. Отметки использования и проклятие своего присутствия. Идеально. Он прикусил Азирафэлю губу и впился ему в рот. У задней двери послышалось какое-то шебуршание, приближающиеся и тут же быстро удаляющиеся шаги. Святой Иисусе, ну и выбрали же они время. Всех нафиг поувольняет. — Что? — рявкнул он. Извиняюще чмокнул Азирафэля в распухшую нижнюю губу и провел по ней языком. И еще. Адам вернулся: — Простите, я не… знал, что вы… здесь. Ну конечно, откуда ему знать. А тут босс не только на голову свалился, так еще и к клиенту присосался — не оторвешь. Ну что ж, тем раньше он узнает, как Азирафэль хочет, чтобы они вели себя на людях. Часть его — и он презирал эту часть — желала остаться грязным садовником, готовым услужить клиенту любыми способами, включая быстрый перепихон. Не впервой. Но Азирафэль же не такой, да? И у них это не просто безличный секс в дополнение к прополке грядок — позаботился о саде, позаботься и о клиенте — у тепличной стены, прижимая голое тело к холодному стеклу, пачкая его землей и растаптывая грубыми ботинками клумбы. Нет, у них отношения. Его не отправят домой с короткой благодарностью и щедрыми чаевыми, тайком сунутыми в карман. Нет, Азирафэль погладил его по щеке и чмокнул в скулу: — Иди, прими душ, дорогой, а я накормлю твоих работников, пока они сознание не потеряли. Посмотри на бедного Адама — он же весь серый. Кроули сомневался, что дело тут в пониженном сахаре.

***

Душ это просто пиздец. С ним надо что-то делать. Азирафэль заслуживает многоструйную систему, которая будет массажировать напряженные мышцы и самым приятным образом барабанить по коже. Может, провести что-то такое как один из подарков на Рождество? Для такого бесстыдного гедониста будет идеальный подарок. Тут до Кроули дошло, что на дворе октябрь, а он уже планирует Рождество. Рановато стал цыплят считать. Он с силой потер лицо и обозвал себя последними словами. А потом вымыл голову дорогущим органическим шампунем и кондиционером, потому что он козел и любит пахнуть, как Азирафэль.

***

Пока он мучился за занавеской (которую он когда-нибудь заменит приличным стеклом), кто-то прокрался в ванную, поднял полотенце с пола и повесил на радиатор. Ну как кто-кто — Азирафэль, конечно, засранец хитрожопый. Это как мини-оргазм — уткнуться лицом в мягкое, теплое полотенце. Теплое чувство в груди усилилось. И никуда не делось, когда он прошлепал мокрыми ногами в спальню в поисках чистой одежды и обнаружил, что куча его вещей, сваленных у стены под окном, исчезла. Эта пизанская башня росла последние недели, когда Кроули приходил в одежде, которую поглощала корзина для белья, и которая потом оказывалась на проволоке, — узкие черные джинсы и футболки хлопали на ветру вперемешку с бежевыми чиносами и кремового цвета рубашками. Он не долго пялился в опустевшее место, потому что рядом стоял шкаф Азирафэля и смотрел на него раскрытой дверцей. На освободившейся полке лежала его одежда, аккуратно сложенная. Оперная ария любви и триумфа. Хотелось тут же достать что-то и надеть, но Кроули почему-то замер на месте. Просто стоял и смотрел в шкаф. Они это не обсуждали. Никогда. Он никогда не осмеливался даже предположить, что ему здесь выделят место. Для Кроули никто не освобождает место, он добивается его сам, толкаясь локтями, или просто забивает. — Бля. — Не надо было? — Азирафэль тихо стоял рядом и явно беспокоился. Боялся, что перешел черту. Слов не было. У Кроули не было слов, чтобы успокоить, стереть с лица беспокойство, разгладить озабоченные морщинки на лбу и вернуть во взгляд искорку. Он не нытик, но сейчас у него в горле что-то встало и защипало в глазах. Азирафэль, конечно, заметил. Он все замечает. Азирафэль взял его лицо в ладони и сказал: — Оставайся. Кроули кивнул. — Оставайся здесь, со мной. Останешься? Голос наконец вернулся. Он предательски дрогнул, поэтому Кроули склонился к его губам и сказал, как умел: — Да, пожалуйста. — А хотел сказать: «Навсегда, пожалуйста». — Я хочу тебя оставить, — произнес Азирафэль ему в рот и протолкнул эти слова ему в горло, и Кроули наконец проглотил неприятный комок. Он знал, что это не просто слова. Азирафэль понимал, что говорит и что имеет в виду. Как знал, что для Кроули будет значить его одежда в шкафу. Как сложно ему будет поверить, что его действительно хотят, и что нужно проговорить это ясно и четко. И что Кроули нужно прижиматься к его лицу, чтобы уложить это в голове, не чувствуя на себе взгляда. Откуда он все это знает? — Я тебя люблю. Этого Кроули вообще не планировал говорить. Это у Азирафэля проблема такая: ляпнуть чего не следует. Кажется, это заразно. Нет, это правда, конечно, и уже давно. Но сознательно он бы никогда не заставил себя вот так признаться. Азирафэль не замешкался ни на секунду — просто поцеловал его веки, погладил по голове и мягко усмехнулся: — Очень хорошо, дорогой, потому что иначе это было бы просто ужасно, — я ведь тебя тоже люблю.

***

И конечно, он сварил кофе. Когда Кроули спустился на кухню, кофе был идеальной температуры. Он улыбнулся про себя и сделал большой глоток. Обжигающая горечь во рту казалась сладостью, потому что его сделали именно для него. И то, что рядом на тарелке лежал свежий тарт, заставило бы его и грязь пить, и чувствовать себя счастливым. На кухонном полу было холодно стоять голыми ногами, поэтому он то и дело поджимал пальцы, пока пил кофе. А потом пошел помогать Адаму и Пеппер собираться. При виде него оба впали в ступор. То ли думали, что он уже уехал, то ли потому что он явно принял душ и переоделся в мягкие спортивки и старую футболку с рок-группой и обул кроксы Азирафэля (он никогда не признается, что позволил себе обуться во что-то настолько уродливое, какими бы удобными они ни были). То ли потому, что у него, после такого же, как и у них, рабочего дня, почему-то было хорошее настроение. — Зачехли косилку, прежде чем размахивать ею, а то вообще в руки не дам, — рявкнул он на Пеппер. Та закатила глаза, но надела насадку, закрывающую лезвия. Ладно, возвращаемся в норму. Проходя мимо него, она задержалась: — Так вы… Он мог ответить на очевидный вопрос или подождать, пока она произнесет его полностью. Он ждал. Так забавнее. — С мистером Азирафэлем?.. — Хммм? — Вы?.. — Что мы? — Ну вы поняли. — Если скажешь «трахаетесь», я… — Я хотела сказать «вместе». Вместе живете, обжимаетесь на кухне, как подростки, и пялитесь друг на друга романтично? В этом смысле вместе, как настоящая пара? — Думаешь, мы притворяемся? — Да твою ж мать. — Пеппер наконец потеряла терпение, взмахнула руками и драматично, как обычно, потопала к машине. Азирафэль позади него тихо хмыкнул. В голубых глазах сияли искорки, губы улыбались, а щеки окрасились в цвет спелых фруктов. Он поднялся на цыпочки и чмокнул Кроули в небритую щеку. — Никогда не меняйся.