Для того, кто умел ждать

      Александр поспал всего пару часов из-за невыносимо жаркой, душной постели, которая буквально прилипала к телу. Не помня сна, Чацкий с трудом поднимается и пару минут сидит и смотрит в пустоту, собираясь с мыслями, а точнее, склеивая их по кусочкам. В голове лишь противный звон, пустота и отдаленный шёпот душевной боли, которая немного притупилась за короткий сон. Хочется верить, что Александр просто переболел и дальше сможет жить спокойно. Несмотря на жар постели, в комнате мучительно холодно, и у альфы проскакивает мысль о том, что он мог заболеть от душевных терзаний, но все же отбрасывает её, решая поставить в приоритет встречу Молчалина с его потенциальным женихом. Тот был мужчиной благородным, чуть старше тридцати, женится лишь потому, что такому альфе положен омега, но супруга готов баловать. Чацкий хорошо знает его и потому не тревожится за дальнейшую судьбу Алексея. А вот за свою дальнейшую одинокую жизнь стоило бы. Ведь больше некому будет сидеть с ним в гостиной, читать глупые романчики, бросать беспокойные взгляды, когда альфа раздаётся жутким кашлем посреди коридора, в доме останутся только сам Александр и прислуга. Он думает уехать в Петербург в ближайшее время и точно не возвращаться в Москву. Разве что летом, чтобы прокатиться с Алексеем по озеру вдоль стены из плакучих ив.       Спустя десять минут после пробуждения Чацкий уже сидит на лестнице и тайком наблюдает за Молчалиным, который задумчиво пьёт поданный ему кофе, растягивая удовольствие и болтая ногой. Александр не видит лица омеги, но хочет верить в то, что тот улыбается, наблюдая за легким снегопадом за окном. Все же альфа не видит его красных от долгих слёз глаз, не может знать, как Алексей боится встречи с другим мужчиной, как хочет остаться в имении Чацкого.       Омега, ощущает на себе чужой взгляд, но не посмеет обернуться и продолжает смотреть на то, как медленно опускаются снежинки на землю и подоконник. Чашечка, сделанная из тончайшего фарфора, со звоном опускается на такую же изысканную тарелочку, на секунду нарушая уютную тишину. В мыслях Чацкий отмечает, что этот звон звучал чертовски правильно, тепло и нежно. От образа мирно пьющего кофе Молчалина в душе теплеет, и всё сразу становится домашним и комфортным. Александр позволяет себе на неопределённое время отложить тревожные мысли и радоваться последним дням, которые ему отведены на время со своей новой любовью. Наслаждаться влюбленностью, зная, что твои чувства обречены остаться тайными, тяжело, но Чацкий пытается и, наконец, решает спуститься в гостиную.       Услышав шаги, Алексей оборачивается и, увидев Александра Андреевича, приветственно улыбается ему, обнажая кривые зубы, которых обычно стеснялся и старался спрятать. Омега замечает синяки под глазами, отёки на лице, мятую одежду и подавляет в себе беспокойство, за которым следует неудобный вопрос, нарушающий все правила приличия. Хотя все приличия уже растворились в бесконечной метели в тот момент, когда Молчалин ступил на порог дома молодого альфы. Наверняка, по Москве уже ходят слухи, все болтают о связи Чацкого и бывшего секретаря Фамусова, которого с позором выгнали с рабочего места. Александру, очевидно, равнодушны разговоры, ему нет дела до того, о чём говорят в толпе, он всегда называл россказни городских жителей «чепухой», говорил о мелочности всех сплетников, о ничтожности их интересов, и Алексей частично с ним согласен, потому что сам устал от этого, но понимает, что это лишь временно. Когда-то он садился поближе и, поглаживая чью-то мелкую собачку, собирал по кусочкам информацию о людях, что его окружали. Но все это осталось в прошлом, хотя такая жизнь может вернуться, и, возможно, Молчалин сам станет центром таких вечеров, но тогда он уже не будет Молчалиным. — Плохо спали, Алексей Степаныч? — скорее утверждает, нежели спрашивает Чацкий, скрещивая руки на груди.       Сначала приходит любовь, а потом появляется и красота — теперь Молчалин в этом уверен. Бесспорно, он и раньше считал Александра привлекательным, но теперь он раскрылся с другой стороны, показал своё очарование за пределами парадных фраков и шёлковых рубах. — Все никак не мог заснуть, — неуверенно отвечает Алексей, убирает руку с подлокотника и ставит обе ноги на пол, — но не стоит беспокоиться, я в полном порядке.       Заметив, как сжался омега, Чацкий напрягается и подходит к креслу, на котором всё ещё сидит Молчалин. Альфа кладёт руки на боковые устои спинки и наклоняется к уху Алексея. Наверное, Александр пожалеет об этом, но точно не сейчас, когда может слушать природный запах омеги, его необычный, тёплый мускусный аромат с лёгкой, едва уловимой сладостью, которая свойственна всем омегам. От Молчалина слышалось тепло, уют, словно зимой вошёл в дом, а на щеках все ещё колется мороз, тяжело улыбаться, и руки немеют. Алексей пахнет чем-то родным, но в то же время необычным, тем, к чему Александр всё никак не может привыкнуть. — Что же вам мешало? — почти шёпотом интересуется альфа и улыбается, заметив смущение на лице Молчалина, который четко слышал терпкий, горьковатый запах альфы. — Тревога, — сохраняя спокойствие, произносит омега, слегка отстраняясь, вовсе не по причине неприязни к Чацкому, а именно из-за чувств к нему. Как бы не хотелось, нельзя вестись на кокетство, даже если оно искренне, а интуиция подсказывает, что так и есть.       Игнорируя все жесты, альфа слушает теплый аромат чужого тела, боковым зрением видит его профиль, но специально не поворачивается. — Что же вас тревожит? — с теплой улыбкой спрашивает альфа, не отводя взгляда от снегопада за окном.       Вздохнув, Алексей возвращает руку на мягкий подлокотник, стучит ногтем по дубовому краю и откидывается в кресле. — Я ужасно танцую и почти не говорю по-французски, — непринуждённо отвечает омега и тянется к виску, чтобы поправить прядь, которая не выбивалась и лежала на положенном месте.       Посчитав этот жест забавным, Чацкий тихо смеётся и все же поворачивается к собеседнику. Его лицо в холодном, ровном дневном свете кажется совсем мягким и ровным, а в его больших глазах вновь мелькнуло что-то лисье, неуловимое, что Александр видел во всём Молчалине и хотел разглядывать дольше пары секунд. — Танцевать я сам не очень люблю и не сказал бы, что умею, но зато отлично владею французским, — оживившись, альфа выпрямляется и, пройдя небольшое расстояние, усаживается в кресло напротив, стараясь сделать это как можно грациознее, но нелепо зевает, вызывая у собеседника искреннюю улыбку.       Заметив реакцию Алексея, Чацкий по своему обыкновению хмуриться, смущаясь, и переводит взгляд на полосатую обивку кресла, нервно поглаживает край подлокотника и всё же решается поднять глаза и с прежней уверенностью посмотреть на Молчалина, но тот только смеется в ответ. Смех омеги красивый, похож на высокомерное хихиканье юных барышень, но чуть пониже и тише. Он впервые показывает подобную радость перед Александром, и его сердце будто делает тройное сальто назад, от чего хочется посмеяться вместе с Алексеем, но он молчит и тепло улыбается, прикрыв рот ладонью. Почему-то именно сейчас Чацкому хочется радоваться рядом с новой любовью, он желает смеяться, говорить о чепухе, а не о вечном и высоком, а молча отдыхать, наслаждаться минутами рядом с омегой. — Я думаю, мы оба сейчас не в состоянии заниматься, — с притворной печалью в голосе говорит Молчалин и медленно отворачивается от Александра в сторону окна, за которым уже начиналась настоящая метель. — А как вы через неделю предстанете перед потенциальным женихом? — с лёгкой, но вовсе не злой усмешкой вопрошает альфа, не отрываясь от профиля Алексея.       Тот старается не реагировать, но незаметно для Чацкого сжимает подлокотник. — До этого еще неделя.       В голосе омеги Александр слышит легкую, почти неуловимую дрожь, но списывает ее на волнение перед встречей с другим альфой. От мысли об этом в груди неприятно давит, и на секунду становится сложно дышать, но хозяин поместья держит себя в руках, выпрямляет спину и поджимает губы. — В любом случае, недосып не повод для безделья. — Для вас, Александр Андреевич, — равнодушно тянет Алексей, изображая непринужденность, хотя в душе настоящая буря эмоций, что приносят жгучую боль.       Омега чувствует невероятное желание рассказать альфе о всех своих чувствах, но оставшаяся в нем рациональность не дает этого сделать, хотя все их взаимодействие для Молчалина как затянувшаяся прелюдия, от которой уже становится плохо и хочется двигаться дальше. Только вот Чацкий никуда двигаться не собирается, хотя Алексей периодически замечает влюбленный блеск в глазах предмета обожания, от чего вся ситуация кажется еще абсурднее. — Пойду, пожалуй, почитаю, — поднимаясь, произнес омега, но к Александру так и не поворачивается.       Лишь возле закрученной лестницы Молчалин одаривает возлюбленного печально-нежным взглядом, надеясь, что тот сумеет понять все без единого слова, но альфы всегда останутся альфами. В который раз Алексей убеждается, что сильному полу не хватает той чуткости, что есть у всех омег.       Оставшись в одиночестве, Чацкий еще долгое время сидит, рассматривая, как плавно опускаются на землю почти невесомые снежинки. Все его долгие рассуждения приводят его к тому, что он упускает что-то невероятно важное. Иронично, что далеко не глупый молодой альфа не может разобраться в себе и других. Впрочем, он никогда не был знатоком людских душ.       Тихая служанка уносит грязную чашечку, из которой совсем недавно Молчалин пил кофе, и внутри все будто переворачивается от одного мимолетного образа омеги, возникающего в памяти. Безусловно, Александр хочет прикасаться к нему, смотреть на него, радовать, но он не думает, что имеет на это право. В конце концов, Алексей никогда не будет принадлежать ему. — Что же я делаю? — спрашивает Чацкий самого себя, опуская голову.       Ему до боли хочется признаться Молчалину во всем, кричать о своей любви, упасть на колени, как перед Софьей когда-то, и говорить о чувствах, читать стихи, шептать влюбленные глупости. Поддавшись порыву, альфа вскакивает с места и несется на второй этаж, перескакивая через ступеньки. Идя быстрым шагом по длинному коридору, Александр пытается придумать, что скажет омеге, как признается в своих чувствах, но мысли путаются, и Чацкий решает, что будет действовать «по ситуации», и как только подходит к двери, которая ведет в комнату Алексея, он почти решается постучаться в нее. Альфа замирает, делая глубокий вдох, нервно поправляет темные блестящие волосы, но тут же отлетает к стене в приступе страха. Его однажды уже отвергли, вероятно, это сделает и Молчалин, а если он и примет чувства Александра, то нет никакой гарантии, что омега это сделает не из страха остаться на улице. Тогда в его жизни ничего не изменит: Алексей продолжит делить постель с нелюбимым мужчиной, бояться сказать лишнее слово, неугодное хозяину дома. Это последнее, чего Чацкий хотел для возлюбленного.       Все же он набирается смелости, чтобы постучаться в дверь, и Молчалин тут же открывает. Несколько секунд они смотрят друг на друга, и альфа замечает во взгляде омеги некую надежду. — Вы что-то хотели, Александр Андреевич?       Вопрос звучит так тихо и неуверенно, что Чацкий на мгновение теряется, пытаясь понять, что пробормотал Молчалин, но на самом деле, альфа потерял себя еще тогда, когда посмотрел на Алексея. Хозяин дома не знает, как мог влюбиться в бывшего секретаря, но теперь это уже совсем не важно.       Вместо ответа, Александр отрицательно качает головой. — Я лишь хотел спросить вас, что бы вы хотели на обед? Я велю подать вам, — с фальшивой уверенностью произносит альфа, опираясь на косяк двери.       Он не замечает легкого разочарования, что проскакивает на лице омеги. — Как и раньше, доверюсь вашему вкусу, но благодарю вас за такое внимание.       Неловко улыбнувшись, Чацкий отходит от комнаты, стараясь не смотреть на Алексея, который не может не думать о том, насколько очарователен альфа, даже когда позволяет себе показать неуверенность. В этом есть что-то особенное, по-своему прекрасное. Идя по длинному коридору, Александр мысленно ругает себя за трусость и слабость. Страх отказа после ситуации с Софьей не отпускает его, и он не понимает, что ему делать с этой раздражающей слабостью. Чацкий влетает в свою спальню и падает на кровать, раскинув руки. Чувство стыда накрывает его холодной волной, от которой невозможно скрыться.       Дни тянутся мучительно долго, все чего хочет Алексей — снова поговорить с возлюбленным. Но тот на протяжении всей недели будто специально избегает омегу, перекидываясь короткими фразами, но не позволяет себе большего. С каждым днем Александр становится все печальнее и мрачнее, все больше времени проводит в полном одиночестве, думая о своем, и хотя Молчалин замечает, как его возлюбленный сам загоняет себя в вечную тоску, он не смеет ничего предпринимать, даже если очень хочется. Чем ближе встреча с потенциальным женихом, тем реже Алексей пересекается с альфой, тем дальше они отдаляются друг от друга, что причиняет омеге невыносимую боль. Он желал провести больше времени с дорогим сердцу мужчиной, а не смотреть, как тот специально сторонится его, будто бы боится чего-то, а Александр боялся, и это было заметно Молчалину, который был наделен той самой эмпатией и чутьем, что были свойственны лишь женщинам и некоторым мужчинам-омегам.       Все же время шло, и одним утром к нему в комнату приносят скромное, но изящное платье. Алексей неуверенно касается ткани кончиками пальцев и отмечает, что материал действительно хороший, а наряд совсем новый, будто сшили вчера. Никогда ранее ему не приходилось надевать нечто подобное, поэтому он боится даже трогать такую роскошь, не веря, что это для него. Безусловно, он видел подобные платья на других незамужних омегах, наблюдал за тем, как изящно они в них двигались, и с каким восхищением на них смотрели те, кто в последствии брал их замуж. — Не решился беспокоить вас примерками, — прерывает Молчалина Александр, который, не изменяя собственным традициям, заходит без стука, — искренне надеюсь, что вам подойдет.       Услышав голос возлюбленного, Алексей оборачивается и с легкой надеждой смотрит на Чацкого, мысленно отмечая его печальную красоту. За спиной альфы большое окно, через которое видно бесконечно грустное, ясное, высокое зимнее небо, и холодный голубой свет выделяет сдержанные, мрачные одежды Александра, его темные волосы, бледное и четкое лицо. — Не знаю, как мне отблагодарить вас, — с легкой улыбкой произносит Молчалин, не отводя взгляд, чем заставляет собеседника смущаться.       К сожалению для омеги, и к счастью для Чацкого, тень на его лице и холодный свет помогают скрыть румянец. — Вам вовсе не нужно меня благодарить, считайте это подарком, по случаю вашей скорой свадьбы, — говорит Александр, пытаясь придать голосу такой же веселый тон как раньше, но слышно, что последние слова дались ему с трудом.       По телу Алексея пробегает болезненный холод, но он не смеет показать этого, поэтому лишь кивает головой, стараясь держать себя в руках. — Мне никто никогда не делал таких подарков, — с легкой печалью произносит омега, снова проводя рукой по роскошной ткани. — Осмелюсь предположить, что это скоро изменится, — с легкой усмешкой говорит Александр, опираясь на косяк двери.       Не найдя достойного ответа, Молчалин лишь кивает и переводит взгляд на платье, а потом снова на альфу, намекая тому, что пора уходить. В конце концов, Алексей не может переодеваться перед чужим мужчиной, и оба это прекрасно понимают.       Омега снова проводит по почти невесомой волшебной ткани, чувствуя, как тончайший шелк скользит по пальцам. За окном медленно опускаются легкие снежинки, через хрупкие стекла в дом приникает морозный ветер, от чего по светлой, слегка грубоватой коже пробегают мурашки. В светлой комнате будто оседает холодная печаль. Дрожащими руками Молчалин надевает роскошный в своей скромности и благородной изящности наряд, который не совсем идеально, но все же хорошо сидит на нем. Нежный шелк соприкасается с грубой, сухой кожей, и на фоне светлого тела и жемчужного платья еще виднее становятся темные родинки, «украшавшие» длинную шею. Алексей с неприязнью смотрит на нелепые пигментные пятна, о которых кроме него самого знали только Павел Афанасьевич и его дочь. От воспоминаний о недавнем прошлом душа омеги болезненно сжимается, но внешне он остается почти невозмутим. Его выдает лишь печальная тусклость в серо-голубых глазах, из которых, к удивлению самого Молчалина исчезли все оттенки зеленого.       Спускаясь по винтовой лестнице, омега ловит странное предчувствие, что для него все закончится благополучно, и что все произойдет именно так, как он желает, хотя верит он в это слабо, но решает довериться собственной интуиции, которая редко его подводила. Прежде всего он ловит полный очарования взгляд Александра Андреевича и только потом обращает свое внимание на незнакомого альфу, чью внешнюю привлекательность нельзя не заметить, несмотря на его мрачность и холодность. Чацкий подает Алексею руку, чтобы помочь ему спуститься с последней ступеньки, что веселит омегу, но тот никак это не показывает, лишь благодарно улыбается. Его всегда забавляет то, как альфам важно показать свою значимость и предложить свою помощь, даже тогда, когда в этом нет никакой нужды, но довольный и нежный взгляд Александра для Молчалина важнее собственной независимости и силы, более того, он никогда и не мечтал быть сильным и считал это глупостью, которой омеги не должны забивать голову. — Позвольте представить вам Петра Игнатьевича, — начал Чацкий, бережно подводя омегу к незнакомцу, — Алексей Степанович.       Чацкий молча наблюдает за тем, как гость осторожно берет нелепо маленькую ладонь Молчалина и почти невесомо целует раздраженные от мороза костяшки пальцев. Переведя взгляд на вид за окном, хозяин дома старается отвлечься на уныло стоящее посреди покрытого сада дерево, что уже давно высохло, и отмечает, что надо бы его срубить, и, возможно, посадить молодое. С трудом Александр сдерживает желание поддаться порыву ревности, хотя никогда ранее не считал, что ему свойственна сдержанность.       В прохладной гостиной достаточно мест у камина, чтобы все трое сидели в тепле. При всем нежелании Чацкий все же слушает беседу между потенциальными женихами, и теперь вся ситуация кажется ему уродливой в своей нелепости и неестественности. Алексей альфе не брат и не сын, но и не любовник. Все происходящее ощущается до противного натянуто, отчего Александра почти тошнит, но вместо этого он застывает в одном положении, подобно статуе. «Просыпается» он лишь спустя минуты, заметив обеспокоенный взгляд Молчалина, в сторону которого были направлены глаза обоих альф, только вот сам омега переживал за застывшего Чацкого, который вел себя странно с самого утра.       В легком смущении, Александр переводит взгляд на подрагивающий от холодного ветра тюль и закидывает ногу на ногу, поджимает губы. Комната медленно наполняется теплом, но хозяин дома почти не чувствует этого. По неизвестной ему причине, молодой альфа замерзает, хотя старается это скрыть, пока руки покрываются мелкими мурашками. В момент, когда Алексей смеется над шуткой потенциального жениха, в груди что-то неприятно колет.       До той секунды омега никогда так не смеялся, и это до противного больно ранит. Александр жаждет услышать такой же искренний и теплый смех, но не в тот день, конец которого он так ждет. Он мечтает нарядить своего любимого в лучшие наряды, но не по такому поводу, не для другого мужчины, а для себя. Чацкий помнит горящие от неожиданной радости глаза омеги, когда холодным вечером получил стопку глупых сентиментальных романов. Самое неприятное, что он помнит, как через секунду этот полный счастья и благодарности взгляд потух, а на объективно некрасивом, но чем-то очаровательном лице, отразилась печаль. Очевидно, что сам Алексей не хочет этой свадьбы, что все его дружелюбие — фальшь. Но почему он не говорит об этом Александру? Боится чего-то? В душе Чацкий хочет думать, что Молчалин не хочет обидеть его, боится спорить с ним, но поселившаяся недавно в голове неуверенность и незнакомая раннее рациональность не дают поверить в это.       Всю свою жизнь альфа считал себя бесстрашным, но людям, чьи чувства были отвергнуты, редко легко избавиться от тяжелого следа на сердце. Они закрываются в своих мыслях и собственной боли, боясь вновь показать свои чувства и поверить в то, что они могут быть любимы взаимно. Чем ярче и увереннее человек, тем больнее ему разбиваться, и Александр не является особенным в своей силе духа и упорстве. Он хочет отпустить омегу, подарить ему шанс на счастливое будущее, хотя понимает, насколько ему повезло полюбить так быстро после отказа Софьи. За свою недолгую жизнь Чацкому приходилось видеть людей, отвергнутых своими возлюбленными, и они, как правило, долго жили с тупой болью, осознавая безвыходность ситуации, отчего он удивляется тому, как он смог в короткий срок оправиться и позволить себе что-то почувствовать вновь.       Его мысли прерывает Молчалин, поднявшийся с кресла. — Господа, прошу меня извинить, но мне надо отойти на пару минут, — с едва уловимым притворством произносит омега, прежде чем покинуть гостиную.       В мыслях хозяин дома отмечает, насколько хорошо его возлюбленный умеет подделывать радость и дружелюбие, понимая, что годы в мерзком окружении Фамусова и его подобных не могли не оставить след. На самом деле, Александр не понимал, как он относится к умению Алексея искусно лгать, но он умудряется находить в этом странное очарование, хотя раньше испытывал лишь отвращение. Проводя Молчалина взглядом, Чацкий незаметно для себя вздыхает, на что его гость широко улыбается. Альфы долго смотрят друг на друга, будто пытаясь прочитать мысли сидящего напротив, но ни один не решается разорвать тишину. Наконец, Петр заговаривает со старым товарищем, поглаживая сделанную из дорогих материалов трость. — Вы так томно вздыхаете, Александр Адреич, — с легкой издевкой говорит альфа, хотя на деле он вовсе не хотел обидеть собеседника.       Услышав колкость, Чацкий тут же смущается и прячет глаза, стараясь не смотреть на гостя. Его уши заметно краснеют, отчего товарищ тихо смеется, вертя в руках свою трость с серебряной ручкой. Петр не был хромым, поэтому использовал ее лишь как аксессуар. — Не стоит стесняться, подобно барышне, Саша, — продолжает он. — Меня поражает то, насколько ты ослеплен собственными сомнениями.       В ту же секунду хозяин дома поднимает глаза и смотрит прямо на собеседника. — Мои чувства ничего не изменят, — Чацкий старается скрыть режущую боль в голосе, но, судя по выражению лица старшего альфы, у него это плохо получается.       С легкой улыбкой на смуглом лице Петр поднимает тонкую бровь, смотря на Александра как на дурака. Возможно, так и есть, но рассуждать об этом никто из них не желает. — Мне со стороны все очень хорошо видно, — с легким ехидством произносит гость. — Поговори с ним и…       Договорить он не успевает, так как в комнате появляется Молчалин, на лице которого ясно читается любопытство. Медленным, не совсем изящным шагом он подходит к своему креслу и кладет руки на его спинку, переводя взгляд с одного альфы на другого, но спрашивать прямо не решается, поэтому лишь молча наблюдает. Наконец, Петр поднимается, поправляет фрак и подходит к омеге, беря его руку в свою. — Думаю, мне пора уходить, был рад с вами познакомиться, Алексей Степаныч, — оставляя легкий поцелуй на тыльной стороне ладони бывшего секретаря, отчего тот смущенно улыбается, но краем глаза наблюдает за реакцией Александра.       Он скрещивает руки на груди и старается не смотреть, чтобы сдержать новую волну ревности, хотя омега прекрасно видит, что его возлюбленному это дается нелегко. Тревожность Чацкого быстро нарастает от осознания того, что ему нужно рассказать все Молчалину, к чему он вовсе не готов, но понимает, что это придется сделать, ведь Алексей ждет разговора и непременно спросит.       Как только Петр покидает поместье, Александр возвращается в прохладную, почти пустую гостиную, где носится прислуга, а в кресле спокойно сидит его ненаглядный, читающий очередную глупую книгу. Заметив боковым зрением приближающуюся фигуру, бывший секретарь оборачивается в сторону альфы с теплой улыбкой. — О чем же вы хотели поговорить со мной? — откладывая роман, спрашивает омега.       В его глазах Александр замечает легкий блеск надежды, и он будто бы прозревает, видя во взгляде собеседника нежность. Ему хочется смеяться от собственной глупости и слабости. Радость смешивается со злостью на себя и обидой, но ни одно негативное чувство не относится к любимому омеге. Чацкий медленно подходит ближе и даже позволяет себе взять Алексея за руку — Вы не выйдете за него, — голос альфы слегка дрожит и он осторожно подносит ладонь Молчалина к своей груди, — я не смогу…       Лицо бывшего секретаря покрывается ярко-розовым румянцем, и Александр видит в этом особое очарование, он почти невесомо касается холодными губами скулы возлюбленного. — Имел бы я больше смелости раннее, — с сожалением шепчет Чацкий, целуя костяшки маленькой, некрасивой ладони.       Тихо смеясь и слегка дрожа, Леша кладет голову на крепкое плечо альфы и долго не может сказать ни слова, а сердце начинает бешено колотиться, когда он чувствует чужую руку на своем затылке. — Вы не можете, — тихо, почти неслышно произносит омега, хватаясь одной рукой за плотную ткань одежды, — я же лгал вам, я не убегал от Павла Афанасьевича, он сам меня прогнал, а я…       Он больше не говорит не слова, лишь смотрит на возлюбленного, ожидая его реакции, но в выражении лица Александра ничего не меняется, он все еще спокоен и нежен, будто все сказанное не имеет для него никакого значения. Для самого же Чацкого признание любимого действительно совсем ничего не меняет, он давно обо всем догадался и теперь лишь наслаждается моментом.       В душе альфы смешивается громкая, бурная радость, от которой хочется бегать по холодной гостиной, танцевать и смеяться со весь голос и невероятное, тихое, уютное спокойствие, долгожданное умиротворение. Ему хочется верить в то, что никогда более ему не будет больно и страшно, что дома теперь его будут ждать, что ему будет куда и к кому вернуться, Александр медленно гладит свою любовь по светлым волосам, погружаясь в свои чувства, позволяя себе то, что не мог позволить час назад.       Его уют растворяется когда омега тянется к пуговицам на вороте, и альфа перехватывает его руку, взглядом умоляя его не двигаться. Ему не хотелось, чтобы это было так. Все так же трепетно и нежно он целует любимого в бледные губы и почти сразу отстраняется, смотря прямо в глаза. — Не хочу давать вам повод думать, будто я лишь хочу использовать вас. С вас этого более чем достаточно. Я больше не позволю, — с легкой дрожью во всем теле, Чацкий прислоняется лбом ко лбу Молчалина, — я хочу сделать все правильно, красиво.       От этих слов глаза омеги заполняются слезами счастья и благодарности, но он старается сдерживать себя. Впервые ему дают почувствовать себя любимым человеком, а не желанным телом. Алексею хочется раствориться в подаренной ему любви, хочется смеяться и плакать от радости — он до боли хочет верить в то, что может доверять Александру, спрятаться за его крепкими и широкими плечами, и альфа только укрепляет его надежды. — Приезжайте весной к матушке в Тверь, — весело шепчет Молчалин, прижимаясь ближе, — она будет рада, если вы посватаетесь.       Его возлюбленный снова целует белые руки. — А вы будете рады?       Получив утвердительный кивок в ответ, Саша снова целует своего омегу, пытаясь в одном коротком касании губ передать все чувства, что он испытывает: от нежной и трепетной любви до жгучей страсти, от светлой радости до глубокой злости. Окружающий мир для них будто перестает существовать, а время растягивается, давая полностью погрузиться друг в друга.

***

      Прикоснувшись к бледной щеке, Александр тысячу раз прокручивает у себя мысль о том, насколько невероятен тот факт, что это омега теперь его по закону. В ушах все еще раздается радостный звон золотых колоколов, а перед глазами все не растворяется образ Алексея в подвенечном платье. Альфа всем сердцем счастлив иметь возможность целовать Лешу не просто как возлюбленного, а как мужа. Прикасаться к нему там, где больше никому не позволено, слышать то, что никто до этого не мог услышать от, теперь уже, Алексея Чацкого. Целуя тонкие, покрытые родинками плечи, Саша не может перестать повторять у себя в голове полное имя своего супруга. Для молодого альфы нет ничего слаще чем осознание высшей связи со своим омегой, которую они заключили перед лицом Господа. Каждая родинка на шее и плечах Леши драгоценна, как бы тот не отрицал обратное. Все, чего касались сильные руки Александра является для него самым важным и ценным, а от понимания, что в его руках любовь всей жизни, кружится голова. — Позволь мне, — нежным шепотом произносит альфа, прикасаясь губами к почти обнаженной груди.       Получив разрешение, он опускается все ниже, ничуть не торопясь, никуда не спеша, давая мужу почувствовать всю любовь, в которой тот так нуждался на протяжении долгого времени. Алексей дождался, наконец, он может получить все, о чем мечтал: спустя столько лет боли, его ласкают руки горячо обожаемого мужа. Как только губы Александра касаются самого чувствительного места, его драгоценный супруг вскрикивает от удовольствия, убеждаясь в том, что рассказы о «волшебных ночах» были не просто мифами. Скорее, сам омега ошибался, но теперь это совсем не важно, ведь сейчас он в руках своего альфы. С каждым движением длинных пальцев Леша стонет все громче, полностью отдаваясь любимому. — Прошу, скажи, если будет больно, — шепчет Саша, прижимаясь головкой члена ко входу, — я не хочу навредить тебе.       Зажмурив глаза, Леша чувствует, медленное движение внутри. От смущения он не находит сил посмотреть на партнера, когда Александр, наоборот, не может оторвать от супруга взгляд, и все любуется красными щеками и растрепанными светлыми волосами, что так красиво блестят на тусклом свету. С каждым новым толчком Алексей стонет все громче, не заботясь о мнении прислуги. В конце концов, это их первая брачная ночь, первый раз, когда Саша может познать своего суженого в постели.       Вскрикнув от первого в жизни оргазма, Леша прижимается к супругу, мелко дрожа. Все в этот момент становится блаженством: запах тела Александра, шелковые простыни, прохладный летний ветер за окном, тусклое пламя свечей, тихие стоны, тяжелое дыхание. Хоть глаза омеги все еще закрыты, он может чувствовать этот мир. Жаркие поцелуи на бледной коже, слова любви, нежные поглаживания, легкие укусы, возобновившие толчки, а потом нечто теплое внутри. До этого момента Алексей никогда не испытывал такого: Фамусов слишком боялся нежеланных детей. Впервые Леша чувствует себя нужным, любимым, понимает, что он больше не чья-то игрушка, а супруг. В объятьях Сашеньки ему спокойно. Еще утром он вверил этому человеку свою судьбу, а теперь и свое тело.