Дневники архимага. Трилогия. (Все книги в одной)

      Удостоверившись, что Габриэль проснулся, незнакомый старик принялся снимать со своего лица кожу.       Делал он это неторопливо, словно не в первый раз. Уверенно стягивал лоскуты с морщинистого лба и со щёк и бросал их под ноги. Это не выглядело противно, скорее странно: какой-то незнакомый старик стоит посреди твоей спальни и снимает с себя лицо! Габриэль долго наблюдал за этим, будучи более удивлённым, нежели напуганным, а потом сел.       — Дедушка, — позвал изумлённым шёпотом он, кутаясь в одеяло, — вам нужна помощь?       Старик не ответил. Кожа лежала под его ногами и теперь была больше похожа на луковую шелуху. В последнюю очередь он снял с себя бороду, которая вдруг показалась искусственной, и когда Габриэль снова посмотрел на него, то увидел, что перед ним стоит не старик, а он сам — юноша пятнадцати лет: черноглазый, тонкий, с белой косицей, перекинутой через плечо. Двойник улыбнулся немного косой, оттого нагловатой улыбкой, поднял руку и помахал, но не кистью, а только пальцами.       Габриэль помахал в ответ и вдруг с удивлением обнаружил, что его руку обвил маленький белый змей.       — Уже скоро, — шепнул Двойник и приложил палец к губам.       А потом Габриэль проснулся.

***

      С его колен на пол соскользнули «Легенды об архимаге», которые Габриэль перечитывал по дороге в храм. Он нырнул под скамью за книгой. На обложке «Легенд» был изображён приснившийся Габриэлю старик.       Молитвенный зал гудел приглушёнными голосами. Утренняя служба закончилась, а Габриэль задремал, не дождавшись даже первого песнопения. Он не выспался. Отец этой ночью снова ужасно кашлял, и Габриэль не отходил от него до приезда лекаря Новела. Прихожане неторопливо покидали свои места — уютные скамьи, обитые бежевым бархатом, на которых было так удобно сидеть и дремать.       — Тебя убаюкала служба? — сочувственно спросил кто-то.       Габриэль сначала ответил, а потом вежливо поздоровался, но та, кто с ним заговорила, его не услышала. Она уходила. Её густые чёрные кудри покачивались в такт шагов; белый шлейф длинных одежд скользил за ней, как туман.       Это была Тиоланта — главный белый маг Далагондского храма, хотя белые маги предпочитали, чтобы их называли жрецами. Габриэль любил её девичий голос, любил, когда она звучно читала из Святой Книги и, особенно, когда она пела. Но сегодня он всё проспал.       Поднявшиеся со своих мест прихожане расступились, пропуская её, а потом устремились следом. Она прошла к огромным дверям и исчезла за ними. Бросив взгляд на алтарь, где стояла статуя Богини со змеёй, обвивающей её руку, Габриэль последовал за толпой.       Солнце едва взошло, но уже играло отсветами на полу храма, в его тёплых лучах мерцали пылинки. В коридоре было людно, но, на удивление, очень свежо. Мраморные плиты отражали потолок с тяжёлыми люстрами, скульптуры Богини Света чередовались с рисунками тёмных силуэтов на стенах, изображающих её Тень. Нарисованные змеи расползались по бледно-голубым плитам и таяли в белизне потолка.       Габриэль шёл, благочестиво опустив голову. Звук шагов безответно таял в многоголосье молитвенного песнопения, доносившимся откуда-то издалека.       Габриэль знал, что за ним наблюдают, оттого старательно прятал лицо в тени чёрного капюшона. Таким, как он, не было места в Тэо, ведь он не волшебник, он обездарен. Посетители храма полагали, что знают, для чего он каждую неделю приходит сюда и о чём говорит с Тиолантой; пялились вслед, скорбно морщились, кивая на его руки, которые не мерцали, как у всех нормальных волшебников. Раньше Габриэль носил перчатки, чтобы скрыть свою обездаренность, а потом понял, что это бессмысленно, ведь его семья была довольно известна в городе, и все знали, что Габриэль Раймон Манриоль родился без способностей к колдовству.       Габриэль протиснулся сквозь толпу и встал в начале очереди. Прихожане привычно зароптали, но Габриэля никто не трогал. Он стоял в стороне, сомкнув белые перья ресниц, и был едва заметен в своих длинных тёмных одеждах.       Когда объявили о начале приёма, Габриэль первым проскользнул в зал. Его полукругом обступали трибуны, за которыми сидели жрецы, а во главе всех — Тиоланта — грозная, синеокая, с кудрями, похожими на скопление грозовых туч. Духи в обликах змей сидели возле ног жрецов и покачивались, равнодушно взирая на не-волшебника.       Габриэль остановился в центре нарисованного на полу солнца и хрупкими руками снял капюшон. Его холодное, строгое и чистое лицо озарил фиолетовый свет факелов, на этом лице вспыхнули глаза: блестящие, чёрные, не имеющие зрачков и всяческого выражения, умеющие, если только, испепелять. Он поклонился и начал излагать просьбу.       Ровный голос зазвучал в тон далёкому пению, отразился от стен, разлился по залу свежей утренней дымкой. Он говорил негромко, но каждое его слово было отчётливо слышно даже в самых отдалённых уголках зала. В глазах его отражались трибуны, жрецы и их змеи. Глаза обрамляли белые перья ресниц.       — …и тогда мой отец умрёт, и на этом закончится славная Манриольская династия. А Тэо погрязнет во тьме, — лицо его не выражало ничего, а Тиоланта не могла отвести от него взгляда.       Изложив просьбу, он склонил голову и молитвенно сложил руки на груди. Длинные белые волосы вновь закрыли шторкой его лицо. Зал заполнила тишина. Даже то далёкое пение смолкло в ожидании, что скажет главная жрица.       — Раймона исцелить невозможно.       Выражение лица юноши поменялось. Нельзя сказать точно, были то боль или гнев, ведь через секунду лицо его выровнялось и похолодело.       — Мне жаль тебя, Габриэль, — продолжала Тиоланта. — Искренне жаль. Ты приходишь сюда часто, и даже после стольких отказов не теряешь надежды. Твоей вере и упрямству можно лишь позавидовать.       — Если бы не он, маги захватили бы мир и обрекли нас в рабство, — прошелестел голос юноши, и тонкие губы его искривились. — Почему он должен страдать от того, что помогает вам, мне, и всем тем волшебникам, что ходят по улицам? Целому миру, который ничего для него не сделал?       Жрецы молчаливо переглянулись. Тиоланта плотно сомкнула веки и кивнула, затем открыла глаза, и взгляд её стал печальнее.       — Любое убийство, даже убийство тёмного существа — есть зло. А болезнь Раймона — очищение. Богиня не отворачивается от него, но посылает страдания, чтобы через него Раймон искупил грех.       Лицо юноши выражало лишь мраморную неподвижность, и только где-то в глубинах внимательных глаз взрывались и умирали звёзды. Затем он поднял голову и сощурился, резко шагнул вперёд, и змеи, сидящие на первых рядах, заволновались.       — Мой отец не идёт в объятья смерти, как все остальные. Он падает в них, как с обрыва. Падает с такой скоростью, что сам не понимает того. И как только он разобьётся, тьма захлестнёт всё живое, поднимутся Топи, и тёмные змеи проникнут в жилища. Разве Богиня хочет смерти всех нас? Разве пришла пора апокалипсису?       Он замолк, потому что его голос внезапно охрип. Вдалеке вновь зазвучали молитвы. Совсем не к месту. Жрецы, сидящие на трибунах, снова переглянулись.       — Не нам предсказывать конец света, — сказала Тиоланта. Она одна сохранила серьёзное выражение лица. — Мне жаль тебя, Габриэль, но при всём уважении… Раймонд — обычный алхимик. И когда его не станет, обязательно найдётся тот, кто займёт его место.       Габриэль молча смотрел на жрицу. Поменялся ли свет в зале, или солнце заглянуло в окно, но глаза юноши вдруг сделались блестящими.       — В чем тогда ваши блага, госпожа? — он внезапно заговорил полушепотом, потому что хрипота голоса сильнее рвалась наружу. — Если путь к свету лежит через муки? В чём ваша сила, если вы не можете исцелить человека, сделавшего так много для вас и мира? За что вас чтить, если вы не желаете нанести ответные удары врагу? И возлагаете всю ответственность на больного алхимика? Где ваши справедливость и милосердие, положенные для правительницы Тэо?       Он замолчал, ожидая ответа. Ответа не было.       — Архимаг бы ему помог, — едва слышно добавил он, совсем по-ребячески показав жрице обложку потрёпанной книги и сглотнул, когда жрица снисходительно улыбнулась. Стихло пение молитв, и факелы перестали трещать. Не дождавшись ответа, Габриэль накинул на голову капюшон, развернулся и тенью покинул зал.       — Архимаг ему и поможет, — не то шутя, не то серьёзно сказала жрица и велела послушницам пригласить в зал следующего прихожанина.       Габриэль, не поднимая глаз, прошёл мимо толпы. Его длинные волосы летели за ним, как хвосты белых змей.       Жрецы не хотели исцелять больного алхимика, но, не зная об этом, прихожане продолжали смотреть на несветящиеся руки обездаренного мальчишки, которому грозило изгнание из-за отсутствия способностей к колдовству.