Дневники архимага. Трилогия. (Все книги в одной)

      Над Долиной медленно поднималось солнце.       Золотистые дома изумительно мерцали в его лучах. Мозаика крыш растекалась вдаль и вширь и доходила до стены гор, за которыми виднелся клочок моря. Над крышами уже мелькали искры первых воздушных электричек, клочок моря укрывала лёгкая дымка, а сверкающие горные вершины плакали серебряными водопадами.       В облаках шустро сновали крылатые существа, похожие на пушистых осьминогов с длинными щупальцами. Малусты — межпространственные путешественники. Они никогда не спускались до земель Тэо, но иногда попадались в расставленные для них сети. Малуста можно было уговорить открыть портал, который мог бы соединить две дальние точки мира.       В центре Долины на небольшом холме стоял двухэтажный коттедж, обросший вьющимися растениями. Возле крыльца цвели пышные кустарники, за ними прятались подвальные окна, почти вросшие в землю. Тайны их комнат скрывали плотные шторы.       — Нельзя побыстрее?       — Это не корсет, а орудие пыток.       — Не вы ли говорили, что корсет прелестно подчёркивает мои формы?       — Отсутствие корсета подчёркивает их сильнее.       — Вы развратник, Раймон.       Алхимик выплюнул завязку корсета и принялся развязывать следующую, поддел пальцем, вгрызся и тут же принялся отплёвываться от мелких ниток.       — Я повышу вам жалование, если вы обещаете больше не носить корсеты.       Молодая женщина сверкнула зелёными глазами и улыбнулась.       Голубоватые факелы рассеянно освещали магическую лабораторию. Их любопытные огни озирались, слыша голоса, но не видя тех, кто говорит. В какой-то момент неловкая суета и шёпот прервались, и теперь пламя факелов стояло на страже влюблённых. Их нежность пряталась в темноте, рисуя на стенах тенями изгибы плеч, рук и тел. Любовный танец продолжался бы до тех пор, пока обоим не стало бы горячо, но внезапно взревевшая сигнализация спугнула любовь, как ветер бабочку.       Неожиданный препротивнейший звук заставил женщину взвизгнуть. Её визг был пронзительнее сигнализации. Алхимик выругался и захихикал. Сигнализация взревела до пика и стала стихать. Затем взвыла снова. В лаборатории само собой зажглось дополнительное освещение, и выгнало темноту из углов вместе с духами, что там обитали.       Неловко прикрываясь одеждами, влюблённые по очереди высунулись из-за дивана, до которого так и не успели добраться. Молодая женщина стыдливо одевалась, словно впервые предстала перед возлюбленным обнажённой. Её щёки и пухлые плечи были розовые, как сок земляники. Алхимик шарил по полу в поисках очков. К его растрёпанным длинным волосам прицепилась завязка корсета.       Сигнализация вновь завопила. Женщина принялась испуганно причитать, и алхимик сказал спокойным, уверенным тоном, придушив её страх на корню:       — Сбоит.       — Сбоит? — испуганно переспросила она.       — Так уже было. Выключу.       Она выдохнула, принялась завязывать фартук, затем стала оправлять себя.       — До вечера, Раймон.       — Да.       Он обернулся, но вместо его глаз она увидела свои отражения в стёклах его очков.

***

      Наскоро заплетая косу, алхимик нёсся по лестнице на второй этаж.       Сцинадпсусы, поселившиеся в коридоре, пытались ухватить его стеблями, вздрагивали от сквозняка и безответно сникали, обделённые его вниманием. Их не беспокоила ни сигнализация, ни трубки, тянущиеся от носа алхимика и исчезающие где-то под складками длинных одежд. Они шелестели о своём, о лиственном, и ждали утреннего полива. Алхимик остановился возле рунической таблицы на стене, и свободное платье, развевающаяся при ходьбе, теперь свисало с его фигуры строгими прямыми складками.       Алхимик начал собирать из рун пароль. Сцинадпсусы цеплялись за его рукава. Сигнализация смолкла, и настала мёртвая тишина. Алхимик выдохнул и прижался лбом к дверце шкафчика. Очки сползли на кончик носа, из растрёпанной причёски выбилось несколько пепельно-русых прядей.       Он был высок, худощав и приятен лицом. В его внешности было что-то аристократическое, даже немного чопорное. Строгость его лицу придавали прямые брови, прямой нос и оправа тонких прямоугольных очков, что словно намеренно были сконструированы для взгляда поверх стёкол. Его одежду украшал серебристый узор, который виднелся лишь при преломлении света.       Алхимик был ещё молод, однако кожа вокруг его глаз и губ была зацелована хитрыми морщинками, что появляются у людей, которые часто улыбаются. Он задыхался от бега, словно пробежал не один лестничный пролёт, но его это не особо тревожило. Тревожила едва приоткрытая дверь в конце коридора. Он направился к ней спокойным, неторопливым шагом.       Алхимика звали Раймон Манриоль, и он был самым известным алхимиком мира Тэо.       Раймон прислушался к тишине, царствующей по ту сторону двери, глянул в проём, затем громко оповестил о своём прибытии стуком, вошёл в комнату и остановился на пороге.       По комнате гулял сквозняк, белая штора трепетала, как оборванный парус. На заправленной кровати лежали принесённые ветром листья, а на стене спал крупный ночной мотылёк. Дверь в ванную оказалась приоткрыта. Раймон постучал, заглянул, но не увидел ничего, кроме идеальной, нет, педантичной чистоты. Ванная сверкала до рези в глазах. Раймон принялся тереть их, осторожно просунув пальцы под очки, и неуклюже вернулся в комнату. В комнате стоял запах свежевыстиранного постельного белья и трав, что висели сухими букетами на дощатых стенах.       Позади послышался шорох, Раймон обернулся. Тёмная тень проскользнула за его спиной.       — Где ты был в такую рань?       Раймон прислонился боком к дверному косяку ванной комнаты. Тонкие очки, внимательный взгляд… он молча смотрел, как юноша снимает плащ, оправляет складочки, собирает соринки и бережно устраивает на вешалке. Убрав плащ и оставшись в одном простом, не расшитом ничем платье, юноша повернулся к отцу. Выглядел он озадаченно, и Раймон, глянув на отражение в зеркале на дверце шкафа, пригладил растрёпанную причёску.       — Тут сирена ревела… я боялся, ты умер от страха, — Раймон помолчал. — Так где ты был?       Габриэль взглянул на часы, что висели над дверью. И тут же взгляд скользнул на отца, что стоял, щурясь от солнца, и ждал объяснений. Из его нагрудного кармана виднелась фарфоровая уточка-алхимик — талисман. Увидев её, Габриэль улыбнулся. Так осторожно, словно боялся, что хрупкая кожа его лица треснет, как тонкий хрусталь.       — Всё ещё жду объяснений.       Раймон старался выглядеть строго. Строгости перечила уточка. И эта потрёпанная косица. Габриэль шагнул к отцу, остановился напротив его лица так, что Раймон увидел в его глазах свои отражения, встал на носочки и дотронулся до его носа кончиком своего —особый жест, что допускался только между очень близкими людьми. Их улыбки стали тёплыми и зеркальными.       — Гулял, — шепнул не-волшебник с интонацией, которой обычно делятся секретами.       — Затворник вышел из дома! — Раймон разахался, заулыбался, засветился, словно его осыпали волшебной пыльцой. — Под настоящее небо! Сам! Шёл по тропинке вместе с другими людьми. По настоящей улице!.. Среди настоящих людей! — он хлопнул Габриэля по спине так, что ещё бы чуть-чуть, и ему пришлось бы вправлять позвоночник. — Я горжусь тобой. Правда. Ты вышел на прогулку по собственной воле, или тебя всё-таки вытащили насильно?       В его очках мелькнул блик пролетевшей за окном воздушной капсулы — так назывались вагоны на подвесных монорельсах. Этот блик переключил его веселье на задумчивость.       — Система обнаружения сбоит. В доме с утра паника. Тина думала, пробрались твари....       В повисшей тишине раздалось хлопанье крыльев проснувшегося мотылька. Габриэль взял отца за руку и подвёл к стулу.       — Позволь, я заплету тебе косу, не должно представать перед подчинёнными в таком виде, — юноша был серьёзен, и искры, что резвились в глазах алхимика, не передавались ему, как всем, с кем Раймон разговаривал.       Лицо Габриэля ничего не выражало, взгляд сосредоточился на пепельно-русых волосах, что были чуть подёрнуты волнами косицы. Их редкая, очень редкая седина, отливала брызгами серебра. Туго и бережно Габриэль плёл «колосок», его руки были нежны, словно всё тепло он передал в них, опустошив и лицо, и сердце. Волосы мягко перетекали из ладони в ладонь. Со стороны казалось, его руки не просто плетут косу, а гладят, утешают и разговаривают.       Они оба молчали.       Раймон соскочил со стула, едва Габриэль закончил.       — Спускайся в лабораторию, затворник. Поможешь заправить свето-шумо… м-м… — он помолчал, пытаясь выговорить, потом весело отмахнулся. — «Шумелки». Да, «шумелки». Пошли.       Он круто развернулся, косица взлетела и хлестнула Габриэля по носу. Габриэль расчихался. Когда он перестал чихать, отца в комнате уже не было.       Факелы ещё горели, резные держатели в форме драконовых лап поблёскивали красными камнями, которые заменяли им когти. Из полукруглых окон по правую сторону коридора лился солнечный свет, растягивался длинными лучами на узорных коврах. Солнце пряталось от Габриэля, а фиолетовый свет факелов целовал его щёки отсветами.       С Габриэлем здоровались слуги — безликие тени, безвозрастные и бесхарактерные, существующие в посудно-уборочном измерении, в жизнь которого Габриэль не вникал и вникать не собирался. Они носили длинные чёрные платья и короткие стрижки, Габриэль не отличал мужчин от женщин и молча проходил мимо, игнорируя их поклоны. Он хорошо знал только одну — Тину, полноватую молодую женщину с приятным румяным лицом и крупными кудрями, подобранными светлой косынкой.       — Совсем бледненький! — увидев Габриэля, стала причитать она. — Не заболел? Небось у открытого окна всю ночь… Возрождение раннее, ничего не прогрелось, — её весёлый голос звучал громче сигнализации. После него звенело в голове.       Габриэль снова ей улыбнулся, сложил руки в замок на груди, кивнул и пошёл дальше.       В лаборатории царил полумрак, и едва уловимый химический запах тревожил горло. Габриэль ненавидел его. Этот запах съел лёгкие его отца, а Габриэля дразнил, заставляя чихать и кашлять.       Потолок в лаборатории казался ниже, а дневной свет редко захаживал в гости — плотные тяжёлые шторы стояли на страже, и только тонкие лучики дрожали на полках с мензурками и склянками, наполненными таинственным содержимым. Лаборатория освещалась факелами, зажатыми драконьими лапами подставок. Источая фиолетово-малиновый свет, они вспыхивали и гасли от хлопков в ладоши. На длинных столах, что стояли почти по всему периметру лаборатории и посередине неё, располагались причудливые конструкции из колб и стеклянных трубок, измерительных приборов и горелок. Стеллажи с книгами таинственно молчали в тёмном углу — угрюмые хранители тайн бытия. В детстве Габриэль боялся их, думая, что они живые, потому что отец однажды прочитал ему сказку о шкафе, который ест непослушных детей. Габриэль тогда не понимал разницы между стеллажом и шкафом и поэтому боялся и тех, и других.       Отец стоял возле стола над хитрым сооружением из труб, колб и газовых горелок. За узкими стёклами очков щурились внимательные глаза. Серые, как замёрзшие озёра.       — Принеси шерсть Малуста, — не глядя, распорядился он.       Габриэль подошёл к резной витрине, отразился в ней, открыл стеклянную дверцу. Не отвлекаясь на красивые шкатулки, маленькие книжки, перья, камни и баночки с веществами, взял замшевый мешочек.       Интересно, как добывают их шерсть? Спрашивают разрешения или просто ловят за мохнатые щупальца и начинают их брить? Что если Малусты и сами не против, наоборот, им жарко быть такими пушистыми?..       Габриэль взял щепотку шерсти и принялся засыпать в котелок, меж тем взгляд его приковался к трубкам, что тянулись от носа Раймона и прятались под одеждой. Габриэль уже не помнил, как выглядит отец без этих трубок, но помнил ужас, который испытал, когда впервые увидел отца с ними. Как потом сидел на полу перед дверями лаборатории, не пуская туда отца, и на их крики сбежался весь дом. Как потом украл и выбросил ключ от лаборатории (но у Раймона нашёлся запасной). Потом Габриэль зачем-то ушёл из дома, словно его молчаливый протест мог остановить деятельность одного из знаменитейших алхимиков Тэо.       Габриэль вздохнул. Все воспоминания слились в тонкие, почти незаметные трубки, что ускользали в глубины памяти, как под воротник платья.       — Достаточно.       Габриэль его опередил, закончив сыпать ингредиент на мгновение раньше, чем сказал отец. Жидкость в котелке взбунтовалась, и Раймон накрыл котелок прозрачной крышкой.       — Механик вчера проверял систему безопасности… наверное, оставил незаблокированным пусковой механизм, поэтому заорало с утра, — Раймон смотрел, как пузырится жидкость в котелке. — Сейчас поможешь разлить её по «шумелкам». Подай…       Снова не дав ему договорить, Габриэль снял со стены висевшие на крючках защитные маски, очки и перчатки. Себе и отцу. Раймон выключил прибор и взмахнул руками, поднимая в лаборатории небольшой магический вихрь. Габриэль остановился поодаль — ему нравилось смотреть на отца, когда он подключал к работе свой дар. В такие моменты Раймон становился моложе, красивее. Здоровее. Мягкий голубой свет сорвался с кончиков его пальцев, и в воздухе возникла надпись на языке древнего волшебства. Магические символы озарили лабораторию задумчивым светом, и Габриэль ощутил покалывание на коже лица и рук, словно волшебство коснулось его, сообщив о своём величественном присутствии, прежде чем опуститься в пузырящуюся жидкость и успокоить её. В лаборатории сделалось сумрачно. Бок котелка покрыл иней.       Габриэль вытащил из-под стола заранее заготовленный ящик с партией свето-шумовых устройств, дестабилизирующих тёмную магическую субстанцию, тех, что отец называл «шумелками». Раймон не хотел утруждать себя запоминанием длинного и сложного названия. Он употреблял «шумелки» так часто, что оно вошло в обиход, и его употребляли и члены Лиги, и мирные жители. Только он знал, что слово выдумал Габриэль. В детстве он называл «шумелками» погремушки.       В устройствах Раймона имелись специальные отсеки, куда заливалась жидкость. При нажатии на кнопку устройства жидкость преобразовывалась в свет и особый звук, который могли слышать только твари. Он мешал им колдовать и распугивал их тёмных слуг. Пока этот шум мог лишь ослабить Змееносцев, и Раймон сутками проводил в лаборатории, синтезируя состав, способный сражать наповал.       Несмотря на защитные маски, от едкого запаха слезились глаза, и под конец работы от застилающего потока слёз Габриэль не видел ни собственных рук, ни «шумелок». Работа прервалась немного раньше из-за приступа кашля, что сковал Раймона. Он оставил приборы и ушёл к окну, распахнул занавески и ставни. Солнечный свет ворвался в лабораторию и изгнал всю таинственность, вскрыв беспорядок.       — Выйди, подыши, — приказал он Габриэлю, но Габриэль не послушался.       Он подошёл к окну и встал рядом с отцом. Раймон продолжал кашлять.       — Всё хорошо, — сказал Раймон, встретив тревожный взгляд сына. И грустно было осознавать, что отец говорит так лишь потому что не хочет внушать беспокойства.       От солнечного света зрачки Раймона сделались маленькими, как маковые зёрна. Наверное, зрачки Габриэля тоже сейчас были такими, но Габриэль никогда их не видел. Его глаза от рождения имели глубокий чёрный цвет, цвет густого непроглядного мрака, и его всегда забавляло заглядывать в глаза другим, чтобы уловить движения зрачков, которых у него самого (как ему казалось) не было. Лишь к двенадцати годам он понял, что зрачки у него всё-таки есть, но их не видно из-за цвета глаз.       Моль, доходяга, змеёныш — так его называли. Кто шутя, кто со злобой. Стоило ему посмотреть на кого-то, его шарахались, а некоторые нетактично интересовались, не слеп ли он. «А ты подойди, посмотри мне в глаза и узнаешь» — отвечал Габриэль, зная, что ни у кого не возникнет желания погружаться в пылающую тьму.       Так неправильно, неуместно смотрелись глаза на его бледном лице. Обычно, когда он долго смотрел на кого-то, его смущались и отворачивались. Габриэля это забавляло, иногда он превращал «гляделки» в игру — выбирал себе «жертву» и смотрел, пока та не начинала нервничать и отворачиваться.       Только отец мог спокойно разглядывать его глаза неопределённое количество времени. Как раз этим он и занимался, сидя напротив на подоконнике, а потом дверь распахнулась, и в лабораторию вошёл Хорькинс — главный советник и друг Раймона, его заместитель в Лиге и просто нервный клерк с дурацким акцентом. Смуглый южанин, единственное, что нравилось в нём Габриэлю, это сладости, которые Хорькинс изредка привозил из родных земель.       Габриэль давно не видел его. В Белосонницу Хорькинс уезжал в отпуск, и вот, с приходом Возрождения, вернулся. Загорелый, худой и облезлый, как драный хорёк. Его имя соответствовало внешности, как два передних зуба, которые выглядывали, когда Хорькинс говорил или смеялся. Вместо длинной причёски, положенной по статусу, он носил на голове повязку с лентой, доходящей ему до лопаток. Его вечно сальные и прилизанные волосы не росли ниже подбородка, а причёску такой длины могли носить только чернорабочие, заселявшие нижнюю часть Долины.       Раймон спрыгнул с подоконника, и они с Хорькинсом обменялись приветствиями. Ослеплённый улыбкой, сбитый напором, заслонённый образом знаменитого и пока ещё молодого алхимика, Хорькинс сгорбился и улыбнулся, обнажив передние резцы. Кажется, у Хорькинса были семья и дети, но он редко упоминал о них и о жене, кажется даже, он был разведён, никто точно сказать не мог. Он и Раймон разговаривали друг напротив друга — один как картина, второй — её тень.       Габриэль даже вздрогнул, когда Хорькинс перевёл на него взгляд, словно тень картины ожила и заговорила.       — Здравствуй, Габриэль! Рад тебя видеть.       Габриэль ответил ему поклоном с учтиво сложенными в замок руками. Хорькинс совсем не был рад видеть Габриэля в лаборатории. Когда он помогал отцу, Хорькинс лишается дополнительного жалования. Узнав об этом, Габриэль стал чаще напрашиваться в помощь, убеждая отца, что Хорькинс жалуется на усталость и ему необходим выходной.       — Ты так вырос, с отцом — ну просто одно лицо! Как у тебя дела, напугала сирена сегодня?       Габриэль взирал на него с ровным лицом. Тень картины говорила с ним и наверняка считала картиной себя, а истинную картину — тенью. С приветливой гримасой Хорькинс рассчитывал на ответ. Когда ответа не последовало, его лицо на миг потемнело, словно его окатили помоями и, обернувшись к Раймону, он пожаловался:       — Молчит.       — Молчит, — согласился Раймон.       Сильный приступ кашля согнул его пополам. Габриэль метнулся к отцу, подхватил его и помог сесть. Пока отец кашлял, Габриэль пусто взирал сквозь лабораторные сооружения, в зерцалах тёмных глаз отражались колбы, горелки и книги, а руки сжимали тело, что во время приступов становилось тщедушным и хрупким. Раймон превращался в тень, а Хорькинс на время становился картиной — порталом в долину, заросшую кустарниками и полынью. Приступ начал стихать, и Раймон трясущейся рукой вынул из кармана платок и отёр губы. Поверх застарелых бордовых пятен на платке расплылись новые, алые.       Габриэль молча ушёл к окну. Елейный голос Хорькинса и мягкий голос отца зазвучали из-за невидимой стены, что мысленно сотворил Габриэль. Он сомкнул ресницы, невольно прислушиваясь к их разговору.       — Подкосила тебя работа.       — Лечусь. Лучше.       — Заметил.       — Ага.       Судя по звукам, Раймон встал. Не оборачиваясь, Габриэль чувствовал его движения, внутри него словно находился компас, указывающий его местоположение, а тихий голос служил маяком. Под сомкнутыми веками плавали тёмные пятна.       — Осталось немного. Я усовершенствовал формулу. Нужно закрепить и протестировать.       — Всё никак не успокоятся…. Сын Листа сбежал в Башню.       — Который изгнанник?       — Угум. Такие готовы пойти на всё.       Габриэль до боли сжал раму окна. Косточки от напряжения побелели, выступили сухожилия и вздулись вены.       — Ему скоро шестнадцать, — продолжал Хорькинс, и Габриэль почувствовал спиной его взгляд, такой же липкий, как пот, что ледяными каплями выступил на спине. Хорькинс заговорил о нём. — Может, он хотя бы таролог?       — Может, поешь дерьма? — Габриэль резко обернулся.       — Габриэль! — голос отца прозвучал не грозно, но резко. Этого хватило, чтобы Габриэль быстрым шагом покинул лабораторию.       Как только дверь за ним закрылась, Раймон перевёл усталый взгляд на советника.       — Сколько раз я тебя просил не упоминать при моём сыне о его обездаренности?       Хорькинс выдвинул стул с резной спинкой, подвинул к Раймону и сел напротив.       — Дерзкий мерзавец, — себе под нос процедил Хорькинс. — Когда ты ему скажешь правду?       Раймон посмотрел на него непонимающе. Сквозь перчатки с кончиков пальцев продолжали просвечивать тусклые отголоски недавно совершённого им волшебства — одного из редких возможных даров, что появлялись с рождения. Раймон сделал вид, что не понял вопроса. А может, и правда не понял его, ведь с тех пор прошло так много лет…       Кончики пальцев снова блеснули. У всех, обладающих каким-либо даром, кисти рук время от времени сверкали, а тех, за чьими руками не замечалось свечения, начинали жалеть. Чем ярче свет, тем большей силой обладал волшебник.       Каждый Тэовец рождался с отведённым ему даром: знахарства, ясновидения, целительства, кулинарии… «Когда перестанут рождаться носители, мир погибнет» — верили люди Тэо.       Никто не знал, кем был первый обездаренный и как его звали, но его появление принесло миру страдания. Неизвестно, был обездаренный юношей или девой. Но известно, что, когда он достиг совершеннолетия, то есть, шестнадцати лет, в месте, где он жил, стали происходить природные катастрофы одна за другой. В течении месяца погода портилась, дожди, похолодание, грозы... а через полгода произошло ужасное землетрясение, во время которого обездаренный, по слухам, погиб. С его гибелью погода внезапно наладилась. В летописях было описано несколько таких случаев. Когда обездаренному исполнялось шестнадцать, начинались природные катаклизмы, с гибелью обездаренных погода восстанавливаюсь.       «Словно сам волшебный Тэо пытается извергнуть не волшебных людей из себя» — писал неизвестный летописец.       Главами мира было принято решение избавляться от обездаренных ради безопасности жителей. В то ужасное время обездаренных новорожденных подвергали казни. Но находились люди, кто скрывал их, а когда тем исполнялось шестнадцать, они отправлялись странствовать по миру. Таких называли Скитальцами. Скитальцы не задерживались на одном месте более двух недель, и, если они попадались стражам, их подвергали самой ужасной казни — сожжению на костре.       К счастью, в современном Тэо давно отказались от этой жуткой расправы. Ныне обездаренных изгоняли на Материк — неволшебный мир, портал в который открыли около семи столетий назад. Обездаренный покидал родной мир, но оставался желанным гостем в родном доме. Но не более, чем на две недели.       Магами и жрецами называли Тэовцев, которые сумели обрести бóльшую силу, чем сила простого волшебника. Маг или жрец имел предрасположенность почти что ко всем дарам. Жрецам такое могущество давалось в дар самой Богиней для творения блага, а будущие маги обращались ко тьме и брали себе колдовское могущество силой. Жрецы и маги появились вместе с открытием доступа к Материку — около семи столетий назад. По-другому и тех, и других называли Змееносцами, потому что и магам, и жрецам, прислуживали духи в образах змей.       Белые Змееносцы, они же жрецы, служили в храмах и почитали Богиню жизни и света — Аняду. Жрецов в народе любили и уважали.       Тёмные Змееносцы, они же маги, обитали на особой территории под названием Чёрная Кобра. Её замыкала в полумесяц цепь гор, в чаше которой плескалось буйное море. Тёмные маги служили Даяне, Богине смерти и тьмы. Их боялись и ненавидели.       Магом или жрецом мог стать даже обездаренный. Для того, чтобы стать жрецом, нужно было иметь чистое сердце, делать добро, молиться и надеяться, что Богиня снизойдёт и даст сил и духа-помощник. Для того, чтобы стать магом, нужно было совершить чёрный злой ритуал. Некоторые волшебники во время его совершения погибали, поэтому к ритуалу следовало готовиться.       К ритуалу готовились в Башне Чёрной Кобре. Туда сбегали юнцы, которые не хотели быть изгнанными и хотели обрести силы. Над территорией Башни висел мощный магический купол, который позволял обездаренным жить на одном месте, не привлекая природные катастрофы.       Маги творили много плохих вещей. Они извлекали жизненные силы из деревьев, уничтожая целые леса, похищали волшебников в рабство и проделывали над ними магические эксперименты. Долгое время на них не находилось управы. До тех пор, пока не родился Раймон Манриоль.       Раймон Манриоль родился с прекрасным даром. Свет его рук ослепил акушеров, всем сразу стало понятно — родился очень сильный волшебник. После рождения Раймона оставалось дождаться, когда он подрастёт, чтобы узнать, каков его дар. С детства Раймон увлекался травами и медициной, и тогда родители решили, что Раймон станет целителем. Во время обучения в академии высшего волшебства его дар внезапно стал давать сбои, а на среднем курсе и вовсе «заглох». Он не слышал вибраций болезней, не мог определить нездоровый орган, а вызубренного материала было недостаточно, чтобы стать лекарем. Бывшего медалиста с позором исключили за неуспеваемость, но ведущий его учитель не сомневался в силе дара мальчика и познакомил его с одним из профессоров алхимии.       Одного его взгляда на Раймона было достаточно.       — Конечно, какой он вам лекарь! — воскликнул он. — Он алхимик, как вы могли не заметить столь редкий дар!       И профессор принял Раймона в свою академию.       Раймон не запоминал стихов, но с первого раза мог запомнить сложную алхимическую формулу. Он не чувствовал больного органа, но мог синтезировать лекарство. Он так легко управлялся с колбами, что мог работать без защитных перчаток — ни одна капля не могла ускользнуть мимо, даже если бы Раймон переливал кислоту из колбы в колбу, стоя на голове.       Ему пророчили большое будущее. И Большое Будущее наступило раньше, чем он окончил академию. Раймон Манриоль изобрёл особое вещество, которое действовало только на магов. Вещество вызывало у них носовое кровотечение, обмороки и припадки, лишало сил, но никак не вредило жрецам и обычным волшебникам. Это вещество заливалось в оружие близкого действия, а так же в особые приборы, которые были развешаны по всем городам. Вещество в них при взаимодействии с рунической формулой (которую тоже вывел Раймон) издавало особый гул, который вызывал у магов вышеперечисленные симптомы, и они больше не могли спокойно покидать Кобру. Теперь о появлении мага оповещала сигнализация.       Устройства Раймона было названо Белым Шумом.       Всё было прекрасно в жизни Раймона: уважаемый пост, богатый дом со слугами, мировая известность и научное открытие. Но мало кто знал, что с годами работы в лаборатории его подкосила неизлечимая болезнь лёгких, вызванная взаимодействием с едким составляющим устройства Белого Шума, жена умерла, а сына и вовсе ждало изгнание.       Никто не ожидал, что сын одного из сильнейших архиволшебников родится таким. Полное отсутствие магической сил — редкость даже для будущего изгнанника, ведь в основном не-волшебники рождались с зачаточными способностями, которые невозможно было развить. После смерти Дианы Раймон остался один с младенцем на руках, которого предстояло оторвать от сердца либо немедля, чего очень советовал ему Хорькинс, либо дождаться его шестнадцатилетия и изгнать после, как допускал закон.       После смерти Дианы Раймон не смог отказаться от сына. Габриэль стал его утешением. Раймон берёг его, как не берег себя.       — Я уже присмотрел ему хорошее местечко на Материке, — рассказывал Раймон. — Хороший дом и людей, которые смогут о нём позаботиться.       — Ты говорили с ним об этом?       — Да.       — И что он сказал?       — Ничего.       — Он у тебя вообще разговаривает?       — Бывает. А что он должен был на это сказать? Он знает, что я сделаю всё, чтобы он был счастлив. Если у него есть возражения, он не станет молчать. Не говори при нём об изгнании. Он и так слишком сильно переживает.