Глава 28. В сиянии звёзд.
6 января 2026 г., 13:39
Известность, уважение, авторитет, золотая табличка с именем, выложенным самоцветами; слуги, по щелчку пальцев готовые исполнить любой приказ; лучшие блюда и комнаты в постоялых дворах, а от женщин вовсе отбоя нет — и это в двадцать с небольшим!
Его всюду сопровождала охрана, а миряне, увидев архимага издалека, готовы были разбивать лбы о землю, отвешивая поклоны. Габриэль не мог сосчитать, сколько раз за полы его одежд пытались зацепиться чужие руки, не боясь очернить их отпечатками давних трагедий, сотканных из пепла ритуальных костров и праха заживо сгоревших на них слабодарных.
— Где же вы были раньше? Вы бы смогли спасти…
Сына, племянника, брата, сестру, дочь, подругу — список можно было продолжать бесконечно. Одна и та же картина, актёры и декорации разные. Бесполезно было говорить им, что не каждый слабодарный поддаётся «исцелению». Незнакомцы смотрели на Габриэля, как на божество, которое явилось в мир слишком поздно.
— Поди прочь, пока голова цела! — кричал Вильзар, отгоняя их, не позволяя касаться правителя Башни, а Габриэль не двигался с места.
Становясь мишенью для излития чьей-то боли, он молчал, глядя из-под ресниц, и не вмешивался, даже когда лицо незнакомца искажалось ужасом при виде занесённого над ним меча. Молчаливый, недосягаемый, безразличный. Никому не было известно, как долго звенели в его голове отзвуки этих криков, подобно эху колокольного звона.
— Вильзар, угомонись, — Аарон неловко извинялся перед незнакомцем за горячий нрав друга и, заведя отвлекающе-сочувствующую беседу, уводил подошедшего прочь.
В Полумесяц приходило множество писем с просьбами, чтобы архимаг принял новых учеников, но Габриэль не отвечал на них: вся его миссия ныне заключалась в другом.
Несколько месяцев прошли в путешествиях. Габриэль выступал с лекциями в различных академиях Тэо. Приветственные банкеты отзывались тошнотой в горле, от одних и тех же вопросов начинала болеть голова. В такие минуты Габриэль был благодарен Птице, который, запомнив то, что нужно отвечать, говорил:
— Ни о чём не волнуйся, я побеседую с ними от твоего имени, а ты отдохни.
— Скажешь какую-то глупость, а мне потом разбираться, — ворчливо вздыхал Габриэль, и это звучало настолько привычно, что Феникс кусал губы, чтобы сдержать улыбку.
Последователей науки архимага становилось всё больше, а Габриэль давно перестал запоминать их лица.
Путь архимага подходил к завершению, а его имя, вернее, то, что за него принимали, звучало из каждых уст. Возвращаясь из поездок, Габриэль садился за рукописи, которые должен был оставить миру.
Однажды проезжая через Зарею, Габриэль остановился неподалёку от храма, где стояла статуя Богини. Не-волшебник очень удивился, заметив, что статуя накрыта парусиной. Подойдя ближе, Габриэль увидел табличку «Закрыта на реставрацию» и тут же потерял интерес. Феникс же, напротив, насторожился:
— До сих пор? — удивлённо пробормотал он. — Её закрыли спустя полгода после твоей инициации, а прошло уже почти шесть лет. Подозрительно.
Габриэль окинул храм коротким презрительным взглядом. Золотые башни мерцали в свете полуденного жаркого солнца, а колонны с высеченными на них позолоченными лепестками плюща стояли, словно надменные стражники, горделиво и самодовольно, будто подпирали не арку парадного входа, а небеса. Вокруг храма цвели пышные кусты с белыми и красными розами, а дорожки, вымощенные песчаником, были такими чистыми, словно на них не ступала нога человека.
Габриэль поморщился. Пышное великолепие храма отразилось в чёрных зерцалах глаз луковой шелухой, блестящей, хрупкой и бесполезной.
— А чего ещё ожидать? Бюрократы и лицемеры. Продвигают ересь, а сами прикрываются благими делами и распихивают по карманам подношения. Не удивлён, что у них не нашлось средств за столько-то лет.
Феникс повернулся к своему спутнику.
— Думаешь, дело только в деньгах?
Габриэль посмотрел ему прямо в глаза, но не выдержал и отвернулся.
— Не знаю. Честно говоря, не хочу знать. Это не наше дело.
Видя, как он устал, Феникс не стал с ним спорить, но всё же робко озвучил крутящуюся в голове мысль:
— Они прячут от людских глаз ту змею.
Габриэль тоже об этом думал. В день, когда он коснулся Розы, чтобы подтвердить статус Вестника, из рукава Богини выползла змея, да так и окаменела, навеки изменив статую.
— Это страх. Они понимают, что их непоколебимая вера в желание Богини получать кровавые жертвы не так уж крепка. Я уже говорил: это не наше дело. — Он помолчал, пытаясь разглядеть очертания фигуры под плотной тканью. — Это уже первый признак того, что их искажённая религия скоро рухнет. Рано или поздно они поймут, что Аняде не нужны жертвы. Только это будет очень, очень нескоро.
— Как так получилось, что люди поверили фальшивому Вестнику?
Вопрос Птицы был риторическим. Они оба знали ответ: когда-то сердца людей очернились, и Богиня послала им наказание. Но вместо того, чтобы вернуть миру свет и встать на истинный путь, люди послушались искусителя, кто велел им задабривать Богиню сожжением обездаренных. Богиня и её Тень все века противостояли друг другу, а людям было проще держаться понятных иллюзий. Никто не проиграл, никто не выиграл. Сработал страховочный механизм, и Хронометр привёл в мир архимага. Где-то глубоко в сердце Габриэль не винил этих волхвов: они верили в то, что внушали им с самого детства.
Змей жалобно запищал на его плечах, жалуясь на жару.
— Пойдём отсюда, — сказал Габриэль и, не дожидаясь Феникса, пошёл прочь.
Птица тут же устремился за ним, как верный пёс или покорный слуга.
***
Вернувшись в Башню глубоко за полночь, Габриэль устало побрёл по коридору. Глаза его сами закрылись, и он шёл по памяти, мягко ступая по персиковому ковру, как вдруг услышал окрик: — Моя змея! Осторожно! Габриэль тут же открыл глаза и увидел Маркуса, который уже успел подобрать рыжую змею из-под ног архимага. Чак на руках Габриэля принял боевую стойку, и Габриэль щёлкнул его по носу: — Нельзя, — а потом заинтересованно посмотрел на всклокоченного контактёра. Его глаза были карими, так что сомнений в том, что это действительно Маркус, а не Каар, у Габриэля не осталось. Впрочем, Габриэль давно научился чувствовать разницу между ними на расстоянии: от Каара исходил холод и запах мертвечины, он был язвителен и часто грубил. Маркус же был ворчливым, но дружелюбным; он поддерживал авантюры Аарона и часто вызволял его из неприятностей, в которые тот ввязывался во время обострений недуга либо же просто так. После расставания с Эллиадой Маркус с головой погрузился в работу и последние годы занимался подзывными змеями, и хотя Габриэль считал использование чужих даров делом грязным, искусство Маркуса способствовало миссии архимага. Подзывные змеи постепенно становились доказательствами, что обездаренный — это несчастный с украденными даром, а не тот, кого Богиня отметила для жертвы себе. Со змеями Аарон и Маркус объездили мир. Маркус занимался демонстрацией, а Аарон, пользуясь вернувшимся положением Вестника, пересказывал снова и снова одну и ту же историю: — Богиня и Тень всегда воевали. Когда мир очернился грехом, защита Аняды ослабла, Даяна воспользовалась этим и выпустила на свободу своего тёмного слугу. Дьявол воровал дары у детей, что ещё были в утробе матери. Маркус подтверждал: — Дар существует, как незримая сила, поток энергии. А изъятый из человека в физическом мире он обретает обличие змея — облик, наиболее приближенный воплощённому потоку ветра. — «Чем сильнее вера человека, тем сильнее их Бог, — продолжал Аарон. — Аняда, пытаясь помочь людям, открыла порталы на Материк, но её влияние на людей было ослаблено, оттого порталы невозможно увидеть и открыть без веры. И пока хотя бы половина тэовцев…» Аарон не слышал голоса Богини и действовал по собственному наитию, исполняя мечту по-настоящему быть Вестником. Маркус в подтверждение его слов давал людям потрогать подзывных змей, которых просил называть воплощёнными дарами. Каар имел противоположное Маркусу мнение о религии, и каждый раз, когда он «просыпался», Аарон звонил в специальный колокольчик, что сделал для них Габриэль, который, помимо основного дела, под покровительством Регалиса изучал природу одержимости злыми духами. Маркус же, в свою очередь, будучи по натуре человеком грубым, но эмпатичным, замечал изменения в душевном состоянии Аарона и останавливал его выступления, чтобы тот не наговорил того, о чём мог потом пожалеть. Так эти двое друзей, поддерживая друг друга, занимались общим полезным делом: возвращали истинную религию в мир.***
— Смотри под ноги, они кусаются. Маркус поднял с пола ещё одну змейку. Чак издал боевой писк. Габриэль потёр переносицу. — Сколько их там у тебя? — спросил он. — Не спрашивай. Когда он направился в лабораторию, Габриэль с любопытством последовал за ним и, заглянув за дверь, охнул. Змеи были везде: на столах, диванах, полу, в раковине. Они заполонили почти всё пространство, постоянно двигались и издавали писклявые, совсем не змеиные звуки, их хор отдалённо напоминал странное пение птиц. Чак, чувствуя конкуренцию, совсем разбесился: с писком он рванулся вперёд, но Габриэль удержал его за хвост. Чак вырывался и даже укусил хозяина за ладонь, а змеи Маркуса заволновались, стали поднимать головы, а некоторые готовились атаковать. — Ради всех духов, иди уже спать! — Маркус вытолкал Габриэля в коридор и закрыл за ним дверь. Чак всё ещё нервничал, и Габриэлю пришлось его выпустить. Змей злобно посмотрел на дверь, ведущую в лабораторию, и уселся в ожидании, что его впустят. — А ну брысь! — сказал Габриэль и топнул. Змей обижено посмотрел на него и пополз прочь. Габриэль поплёлся в сторону своей спальни, но, проходя по коридору, случайно увидел свет под дверью комнаты Сэликена. Что-то в душе его сжалось. «Как давно ты знаешь о смерти матери?» «Так давно, что уже не болит. Я в порядке, к тому же у меня есть человек, которого я могу любить, как её». Они не виделись несколько месяцев. Сэликен развил дар, и теперь у него был новый учитель, а Габриэль даже не удосужился узнать, кто. Память не-волшебника обладала удивительным свойством. То, что он считал важным и интересным, он запоминал с первого раза, остальное сразу же забывал. Это касалось лиц, имён и любой другой информации, которая не несла в себе ценности, но почему же он помнил каждое глупое слово этого наивного мальчика? «Вы похожи на подснежник…» Габриэль замер, заметив, что его рука легла на ручку двери. Будто поражённый молнией, он отпрянул и поспешил прочь, сам не поняв, как вместо своей спальни оказался на крыше. Ветер развевал полы его плаща, звёзды со стеклянным звоном разбегались от ног, но всё же не отставали, держась на расстоянии шага. Небо было высоким, холодным и мрачным. Габриэль запрокинул голову, позволив луне отразиться в его глазах серебряным блеском, больше похожим на слёзы. «Любовь, что за глупое слово?» Габриэль посмотрел вдаль, на Мариольский хребет, который подпирал тучи, а затем опустил голову. Длинные белые волосы закрыли тенью лицо. «Как я мог такое сказать?» Замерев, он стоял, точно призрак, а потом решительно собрал свои длинные волосы в хвост. В руке сверкнуло лезвие кобрового кинжала. Взмах руки — и волосы повисли в стиснутом кулаке, а длина причёски сократилась почти что вдвое, и теперь белые пряди едва доставали до лопаток. Габриэль не успел ничего почувствовать, потому что сзади раздался голос: — Выглядишь очень драматично. Не-волшебник не обернулся. Он остался стоять, повернувшись к гостю спиной, а потом почувствовал, как на его плечо опустилась рука. От прикосновения он ещё больше напрягся. — Позволь, я? Не дожидаясь ответа, Феникс аккуратно забрал из рук Габриэля кинжал и принялся поправлять им причёску. Тишина между ними нарушалась лишь неловким сопением Феникса и звуком срезания прядей. Птица не задавал вопросов, и это молчаливое понимание Габриэля только бесило, но в то же время в глубине души он был ему благодарен. — Чем занят Сэликен? — голос не-волшебника после долгого молчания — или чего-то ещё — звучал хрипло. Он откашлялся. Он не мог даже вспомнить, когда видел в последний раз этого очаровательного до тошноты ребёнка. Феникс долго не отвечал, занимаясь его волосами, а когда заговорил, голос прозвучал так буднично, будто он рассказывал меню на завтрак. — Полдня гулял с Коулом, на обед ел мясные шарики, ужинать не ходил. Сейчас читает легенды о народах древности. Прикосновения к волосам успокаивали. Габриэль закрыл глаза, чувствуя, как сердце и дыхание приходят в норму. — Он в порядке? — Выглядит, как обычно, только немного усталым. Повернись-ка… Феникс развернул Габриэля за плечи и поправил пряди, аккуратно укладывая их вдоль щёк. Волосы стали чуть выше лопаток, а Птица по-прежнему не задавал вопросов. Стряхнув его руки со своих плеч, Габриэль отошёл и сел на бортик крыши. Чуть ссутулился, пнул звёзды, и те раскатились с тихим печальным звоном. — Так и будешь стоять с моими волосами в руках? — угрюмо поинтересовался он. Он даже не заметил, в какой момент Феникс успел забрать из его рук срезанный хвост. — А что? — Феникс помахал ими, как кистью. — Это же отличный материал для гнезда. Габриэль поднял голову. Прошло несколько секунд, прежде чем тишина между ними разбилась негромким, но искренним смехом: — Кха…ах-ах-ах..! Габриэль прикрыл рот рукавом, а его глаза наконец перестали казаться такими пустыми. Феникс тоже тихо рассмеялся и сел рядом с ним на бортик крыши. Так они и сидели — две фигурки на большой смотровой площадке: одна хрупкая и холодная, облачённая в тёмно-зеленую мантию с полумесяцами на рукавах, вторая в буром плаще, мерцающем золотым перламутром. Плечом к плечу, но повёрнутые в разные стороны — у первой ноги стояли на каменной кладке, вторая беззаботно сидела на грани падения… или полёта. Габриэль затих и какое-то время смотрел на звёзды, что жались к его ботинками. — Всё ещё хочешь коснуться моей ладони? Вопрос прозвучал так тихо, что Феникс решил, что ему почудилось. Отклонившись назад, он повернул голову, ища подтверждение своим мыслям. Габриэль угрюмо молчал, а его пальцы нервно теребили края рукавов. Губы Феникса тронул едва заметный луч улыбки. Он уже не смеялся. Костры в глазах горели спокойным и ровным пламенем. — Всег-да. Хо-чу. — ответил он полушёпотом, и, если бы сейчас Габриэль обернулся к нему, он бы увидел… Габриэль сидел, глядя под ноги, чувствуя кожей этот проклятый согревающий взгляд, ответив на который, он бы, вероятно, до конца времён не смог от него отвернуться. Так, не поворачивая головы, он молча протянул Птице развёрнутую ладонь. Взглянув на неё, Феникс сильнее отклонился назад, чтобы видеть его лицо, озарённое мерцающим светом звёзд. Но Габриэль резко отвернулся. Это выглядело почти смешно. — Уверен? — Заткнись. Феникс усмехнулся, болтая ногами над высотой, а потом взял его руку в ладони — одной поддержал снизу, другой накрыл сверху, при этом успев заметить, как не-волшебник вздрогнул. Он всё ещё смотрел в другую сторону, но Феникс был почему-то уверен, что глаза Габриэля сейчас закрыты или даже зажмурены. Улыбка на губах Феникса стала мягче. Рука, зажатая между его ладонями, была прохладной и хрупкой, как лепесток розы. Птица легонько погладил её тонкую, почти прозрачную кожу подушечкой большого пальца, и этого движения хватило, чтобы по телу не-волшебника прошла едва ощутимая дрожь. — Я сейчас тебя ударю. Не делай так, — сквозь зубы прошипел Габриэль. — Не нужно быть таким злым, — нараспев протянул Феникс, а потом весело спросил: — Может, это часть ритуала, откуда тебе известно? Габриэль обернулся и посмотрел на Птицу злыми глазами, чем показался тому похожим на рассерженного кота, которого погладили против шерсти. — Ладно-ладно, обещаю без глупостей. Феникс переплёл его пальцы со своими. Когда их ладони соприкоснулись, тело Габриэля словно окаменело — Птица почувствовал это через его руку, но не стал комментировать. Волосы Габриэля разметал ветер, в чёрных зерцалах глаз отражались рассыпавшиеся по крыше звёзды и улыбка с ямочками на щеках смотрящего на него духа. Их соединённые руки лежали между ними на бортике крыши. Прошло несколько мгновений в молчании, прежде чем Габриэль произнёс: — Ничего не чувствую. — Я не начал. — А когда начнёшь? — Когда ты будешь готов. — Я готов. — Врёшь. — Смеешь меня обвинять?! В ответ на его грозный тон Феникс тихо хихикнул. Габриэль сидел, как на битом стекле, кусал изнутри щёки, а рука его дёргалась в ответ на каждое движение Птицы. — Ты придёшь посмотреть на соревнование по стрельбе из лука среди учеников Аарона? — вдруг спросил тот. Габриэль фыркнул от такой внезапной смены темы и слегка раздражённо ответил: — Глупый вопрос. Я глава Башни, я буду судьёй. И запнулся, вдруг почувствовав, как приятно покалывающее тепло прокатилось от его ладони до локтя, будто кто-то пустил по его венам растопленный мёд. Не-волшебник вмиг нахохлился, осознав, что резкая смена разговора в действительности оказалась отвлекающим манёвром. Это даже слегка его разозлило: обычно он сам проделывал подобные трюки с другими и не ожидал, что попадётся на нечто похожее сам. Феникс тем временем продолжал отвлечённо болтать. — Но это не входит в твои обязанности. Аарон тебя попросил? Габриэль поджал губы, сверля Птицу взглядом, но быстро сдался и закивал. На какое-то время они замолчали. Тепло, замершее на сгибе локтя, не поднималось выше. Габриэль терпеливо ждал, успокаивая себя, что эта пытка скоро закончится, Рональд отправится в Топи, а Феникс… Габриэль нервно заёрзал. Станет ли Феникс тайком читать его мысли? Просить о помощи Габриэль не умел, но уже убедился: Птица имеет достаточно наглости, чтобы заглянуть сквозь запретную дверь и увидеть это нелепое «помоги». Однако наглости Феникса часто перечила совесть, и Габриэль терпеливо ждал, решив отдаться воле судьбы. Ощущение, что тебя вот-вот вывернут наизнанку, содрогало так же, как и мысль, что по велению совести Феникс даже не попытается это сделать. Внутри не-волшебника сжимался ледяной ком, и ему всё сильнее хотелось вырвать руку из согревающего и одновременно ранящего его капкана. Каждая новая мысль противоречила предыдущей: «Не смей, не лезь, даже не думай». «Не бросай меня, не бросай меня, не бросай меня». Всё это казалось ужасно глупым: и ночь, и дурацкие звёзды, что липли к ногам, которые их пинали… и противный ветер, и смотровая площадка. Из кармана Феникса торчали белые волосы. Он ведь шутил про гнездо, разве нет? «Выброси их, дурак…» Волосы тоже были глупыми, а Феникс был глупее всего вместе взятого. Глупее и одновременно теплее всего на свете. — Ты меня не пускаешь, — прошептал Птица, ощущая едва уловимую дрожь в чужих пальцах. — Не могу… погрузиться. Габриэль вскинул голову и сверкнул ядовитым взглядом. — Чего ещё?! Я дал тебе разрешение! Феникс виновато потупился. Габриэль закрыл глаза и глубоко вздохнул. Когда он заговорил, его голос звучал спокойнее: — Если сейчас начнёшь утверждать, что моего согласия недостаточно, я тебе крылья сломаю. Насколько мне известно, чтение душ ограничивается только твоими высокими моральными принципами… — Он стиснул зубы. — Чтоб они провалились! — Всё немного сложнее, — произнёс Птица и, встретив его злой взгляд, улыбнулся, едва заметно приподняв уголки губ. — Я кое-что понял. — Что? — недовольно спросил Габриэль, всё ещё чувствуя раздражающую близость чужой ладони, но почему-то не смея её оттолкнуть. — Ты равен мне по силе, и твоё духовное сопротивление не сравнится с сопротивлением обычного человека. Я не смогу прочитать тебя, пока ты сам искренне этого не захочешь. — Но я… — Габриэль хотел возразить, но прикусил язык. Опустив ресницы, он снова пнул стайку звёзд, что подкрались к нему слишком близко, и почувствовал пустоту, когда Птица выпустил его руку. Габриэль положил её на колено, пальцы непроизвольно сжались в кулак. — Не люблю, когда мне лезут в душу, — пробурчал он, пряча под ресницами взгляд. — Хочу этого и не хочу. Ты ни при чём. Это было самое искреннее, что когда-либо Феникс от него слышал. Сердце сжалось от боли и нежности. Феникс едва удержал себя, чтобы не отвести от щеки не-волшебника падающую на лицо прядь. Габриэль вздохнул: злость сменилась усталостью. — Есть ещё варианты? — спросил он тихо, легонько пиная маленькую звезду, что прилипла к носу его ботинка. — Ты можешь сделать это, пока я сплю? Феникс вновь рассмеялся, чуть откинув голову назад, и заболтал ногами над высотой. — Я не такой негодяй, каким ты меня хочешь видеть. — Ты ещё хуже. Феникс в ответ легонько пихнул его плечо своим. — У меня есть идея. Габриэль обернулся, недоверчиво хмыкнув. Конечно, идея Феникса уж точно не заключалась в том, чтобы просто так вернуть ему силы. Он не отпустил бы Габриэля в настоящее, не разобравшись с тем монстром, что живёт у него в голове, поэтому не-волшебник молчал, ожидая, когда Птица продолжит. — Я подожду. Я умею ждать, — сказал Феникс, а лицо его показалось Габриэлю взрослее: с ним заговорил не семнадцатилетний юноша, а древний и могущественный дух огня. — Я буду приучать тебя к близости. Брать за руку каждый день — на минуту, на пять минут, на полчаса. Сперва без огня, потом с огнём. Чтобы ты научился мне доверять и верил, ведь если я обещаю, что не полезу, куда не следует, я это выполню. Клянусь. Я взгляну только на монстра. От этих слов Габриэлю захотелось его ударить, но он набрал воздуха в грудь и промолчал. — Сколько времени занимает процесс чтения сердца? — спросил он вместо того, чтобы крикнуть: «Почему только на монстра, а как же я?!» — Обычно не более получаса, — сказал Феникс. — Но с учётом того, что мне нужно прочитать сердце, которое находится внутри другого, это займёт больше времени. Час, может, полтора. Нужно будет отыскать тварь, а потом выгнать. На это тоже понадобится время. Габриэль промолчал. Молчание затянулось. — Эй? — Феникс не выдержал первым и легонько ткнул его в плечо указательным пальцем. — Может, сам мне расскажешь? Габриэль закусил губу. Что он мог сказать? Что в нём находится дух его жестокого отца-мага, который манипулировал им и зачем-то пытался изменить ритуал? Сказать о самом ритуале, при этом рискуя тем, что Богиня лишит Феникса слуха? Габриэль нахмурился, чувствуя, что он сейчас либо накричит на Феникса, либо заплачет, и неизвестно, что из этого будет хуже. — Ладно. — Птица вдруг потрепал его по плечу, но, спохватившись, убрал руку. — Начнём с завтрашнего дня! Я приду утром. И спрыгнул с крыши вниз. Крылья вспыхнули, озарив двор, горячий ветер разогнал звёзды и растрепал волосы не-волшебника. Вспышка — и огненная птица исчезла вдали, превратившись в огненную комету.***
В библиотеке горел ночник. Сэликен не собирался спать. Когда-то в этой библиотеке он писал конспекты, чтобы услышать безразличное: «Неплохо». Теперь же… теперь всё было по-другому. Макушка ещё помнила тепло прикосновения: в Туманном Источнике архимаг погладил его первый и единственный раз. Сэликен всегда знал, что у его учителя доброе сердце, и в тот их последний день, когда Сэликен ещё имел право считать себя его учеником, этот жест был самой лучшей наградой за все старания. Сэликен писал конспект, аккуратно выводя каждую букву, и вдруг поймал себя на мысли, что ему не для кого стараться. Его, несомненно, похвалят. Поставят в пример соученикам. Но… никто не посмотрит строгим холодным взглядом, от которого захочется стараться ещё сильнее, никто не скажет холодное «сойдёт», от которого захочется немедленно пойти в библиотеку и переписать ещё пару трактатов. Теперь этого никогда не случится. Отныне Сэликен — ученик другого учителя, а между ним и Габриэлем навсегда выстроилась стена. Если раньше Сэликен иногда сидел с ним в столовой вместе с остальными учениками, то теперь больше не имел права этого делать. Его не раз звали присоединиться к ним бывшие соученики, но Сэликен отказывался, ведь звал его не Он. Не учитель. Сэликен вдруг увидел змея. Чак часто ползал по башне отдельно от хозяина. Сэликен подозвал его и погладил по голове. Чак издал странный урчащий звук и высунул язычок. — Невозможно вернуть время вспять, правда? Могу ли я сделать хоть что-то, чтобы он снова взглянул на меня?.. Змей пискнул. Сэликен вздохнул, и грустная улыбка тронула его губы. — Наверное, нет, — сказал юноша тихо и опустил длинные ресницы. — Если только я выучусь быстрее других и снова попрошусь в ученики к моему господину. Овладею наукой развития даров и буду помогать людям. В порыве чувств Сэликен сжал змея, и тот жалобно запищал. Сэликен тут же отдёрнул руку. — Прости-прости! Не хотел! — Он снова погладил Чака по голове. — Но ты подал мне чудесную идею, малыш. Он хотел сказать что-то ещё, но внезапно в дверь постучали. Решив, что это прислуга заглянула проверить, кто находится в столь поздний час в библиотеке, Сэликен оставил змея и открыл дверь. В коридоре никого не было. Сэликен уже собирался уходить, как вдруг увидел на пороге тарелку. В ней лежали мясные шарики и картошка. Ни шагов. Ни звуков. Только запах мяты застыл в воздухе, будто призрак. Уловив его, Сэликен выскочил в коридор. Сердце забилось, как раненая птица, пойманная в сеть. — Учитель! — негромко крикнул он в пустоту коридора. Ответа не было. Сэликен поднял тарелку и уже собирался вернуться в библиотеку, как вдруг раздался оглушительный грохот, от которого затряслись стены. Не устояв на ногах, Сэликен упал, и ужин рассыпался по ковру. С нижнего этажа послышались крики, сперва вопросительные, через секунду — напуганные. Сэликен поспешил к окну. В темноте он с трудом различил непонятные огни, выстроившиеся за воротами Башни. Новое уличное освещение? Поздние гости? Юноша вглядывался вдаль, щурясь, пока новый удар не сотряс Полумесяц. БАХ! Стекло зазвенело и треснуло. Сэликен отскочил. Тишина ночи внезапно взорвалась голосами, в коридорах зажёгся свет, со всех сторон был слышен топот. Прямо перед носом Сэликена пронеслись стражники. — Без паники. Спускаемся в укрытие по запасной лестнице. Скорее, скорее! Сэликен вскочил на ноги и последовал за откуда-то взявшейся толпой сонных и напуганных учеников. Сердце, которое и до этого не было спокойным, панически затрепетало, подскочив к горлу. Среди людей он всё ещё надеялся увидеть холодный взгляд чёрных глаз, но кто-то другой взял Сэликена под локоть. — Пойдём.
