Eine andere Geschichte

***

      Вальтер хмуро наблюдал за Штирлицем, который клевал носом. Полёт был не из лучших, как говорится: хрен там, а не бизнес-класс. Конечно, не хватало порой прежнего отношения, к которому привыкаешь. Были уважение, презрение и страх, теперь же некоторые вещи поменялись, правда, презрение никуда не делось. Они летали с бывшим штандартенфюрером не раз, невольно вспоминался полёт в Рим. «Там было особенно хорошо», — мелькнула мысль у Шелленберга, придаваться воспоминаниям в последнее время стало не лучшей идеей. Невольно он касался тех тем и чувств, которые предпочёл закрыть где-то глубоко и далеко в себе. «Со Штирлицем там было прекрасно, не работа, а отпуск», — назойливые рассуждения всё лезли наружу. К сожалению, в этот раз их явно ожидал не отпуск. Отто выглядел невыспавшимся и наигранно расслабленным — бывший бригадефюрер его слишком хорошо знал, чтобы повестись на эту игру. — Ложитесь спать, полёт будет долгим сказали, — наконец не выдержал он. — Я не хочу, — кратко отозвался Отто, пожимая плечами.       Вальтер покачал головой: он догадывался в чём дело. Шелленберг знал, что у Штирлица бывают кошмары, которые мешают тому спать. Когда они ещё были вместе — он не раз заставал или тревожное пробуждение, или напряжённый сон партнёра. Отто никогда не говорил об этом, он не любил делиться слабостями или даже порой своими человеческими сторонами. Наивно он видимо полагал, что Вальтеру это не заметно. Однако Шелленберг видел всё и даже больше, чем Штирлиц мог предполагать. Хотя не всё, на некоторые вещи влюблённые настолько закрывают глаза, что становятся чуть ли не слепыми, а это опасно, для разведчика в особенности. В любом случае порой люди не хотят заметить очевидное. Вальтер раздражённо вздохнул и откинулся на спинку сидения с мыслями: «Да уж, не бизнес-класс, что поделать».       Отто погрузился в свои размышления: на аэродроме он снова пересёкся с Полом, тот выглядел немного озадаченно, как будто что-то не давало ему покоя, но не озвучил. Удивительно, что англичане его вообще пустили, Роумэн объяснил это кратко: «Я до этого работал над вашим делом, в конце концов». Штирлиц был удивлён, когда тот быстро и кратко сообщил о том, что им следовало бы поддержать связь там, пока «вы будете на задании», ведь «могут всплыть важные детали». Шелленберг наблюдал за их тихими быстрыми переговорами издалека и лишь с неприязнью поморщился: не к добру всё это.

***

11 • XII • 1939 (6 часов 54 минут)

      Штирлиц напряжённо ходил по комнате, не понимая, что предпринять: приказ возвращаться. Он не хотел этого сейчас точно, да, пару лет назад, наверное, он бы не особо раздумывал. Теперь же он точно знал, что не готов возвращаться. Особенно напрягали и пугали события 1937'ого года, репрессии и остальные смерти… Разведчик понимал, что примерно это же может его ожидать, если он прямо сейчас вернётся. Отто осознавал, что его ждёт, когда он откажется подчиниться приказу и поедет в Берлин. А ведь в шифровке сказано, что нужно оставлять всё и возвращаться домой. Определённо звучало это как-то даже зловеще, ведь понятие «дом» для Штирлица уже давно размылось в непонятное пятно. Оставалось только гадать по очертаниям этого пятна, да и то всё бесполезно.       Разведчик в глубине души, несомненно, невероятно желал возвращения на Родину. Все эти поэтические слова о берёзках и особой земле — не просто слова. Тем не менее он должен был отдать этой Родине долг. Причём долг самый серьёзный и судьбоносный. У Штирлица просто такая профессия, нет, жизнь, где нет места слабости или минутной потери самоконтроля. Нет и всё тут. Некоторые могут позволить себе ошибки, пробы, эксперименты, а он не может. Нет такой возможности или опции, Отто разведчик, а ошибка для разведчика равна смерти, к тому же очень часто не одной. Ведь за ним целая цепь разных людей, к которым может привести его провал или на которых легко будет составить компромат.       Штирлиц сел на пол, закуривая сигарету. Вот как повернулась его жизнь: пару лет назад он бы сразу бросился выполнять приказ, а теперь сидит и понимает, что никуда он не уедет. Причём, вероятнее всего, никогда и не сможет уехать. Тяжёлые мысли и рассуждения невольно стали заполнять голову, Отто хмуро стряхнул пепел с кончика сигареты прямо на пол: ничего, пол не жизнь — залатать проще, если даже он бы прожёг паркет сигаретой нарочно. Грязь можно будет смыть. «Грязь можно будет смыть с паркета и половиц с помощью швабры, с бетонных стен грязной тряпкой, а можно ли её смыть с людей? С их сердец? С их души? Навряд ли», — разведчик глухо усмехнулся. Ведь люди не этот несчастный паркет — по ним тряпкой пройдёшься и ничего не изменится. Они сами себя строят и сами выбирают эту грязь. «И я выбрал», — внезапно мелькнуло в голове Штирлица. Ведь сейчас он варится в том же котле, где и все его коллеги — в аппарате СД. Сам там же, только ведь выполняет долг и жертвует собой во имя всех там, которые на Родине. Тяжело остаться человеком, когда играешь бесконечные роли, а ещё тяжелее не запутаться.       Насчёт людей — здесь крылась ещё одна проблема. Ведь его связисты уезжают, выходит, он останется совершенно один. Нет, одиночества Отто не боялся, а вот потеря связи — плохо. А ещё он останется на позициях нелегала для своих, ведь ослушался приказа. Нелегал без связи — прекрасно, просто великолепно. «Какая от тебя будет польза?» — мысли не дают покоя, всё возникая без остановки в голове. «Я буду выжидать и собирать информацию, найду сам связь если что, в конце концов обо мне вспомнят, когда я стану нужнее», — кивнул сам себе Штирлиц, стараясь отогнать сомнения. А вспомнят ли? А будет ли нужнее? На эти вопросы у разведчика не было ответов и он понимал, что это только время покажет.       Разведчик не знал, сколько точно так просидел, но определённо не одну минуту — сигарета сама собой погасла и он просто глядел в стену. Всё-таки мысли занимали сейчас абсолютно всё пространство для него, правда, Штирлиц настолько погрузился в размышления, что не услышал звуки открывающейся двери. — Отто, — Вальтер непонимающе уставился на того, а потом быстро опустился рядом с ним, буквально с размаху падая и испуганно хватая партнёра за плечи. — Отто, что случилось?       Невольно Штирлиц отметил про себя, что, наверное, Шелленбергу было больно так резко оземь удариться коленями. Тот даже не заметил этого или предпочёл не заметить. Он снова встряхнул разведчика, глядя напряжённым взглядом и хмурясь. Вальтер смотрел на него так открыто сейчас и испуганно, не скрывая волнения: интересно. Жаль, что собственное состояние мешало вынести выгоду из ситуации, он был слишком занят другим. К сожалению, промолчать уже было нельзя, разведчик вздрогнул, покачал головой и хрипло ответил: — Ничего, всё в порядке. — И поэтому ты сидишь на полу с мертвецки белым лицом и тебя трясёт? — Шелленберг хмыкнул, а потом попытался заглянуть тому в глаза. — Меня не трясёт, — Штирлиц отвернулся, чувствуя, что всё-таки присутствует дрожь. — Просто стресс.       Вальтер молча встал и отошёл на кухню, вернувшись со стаканом можжевеловой водки. Шелленберг чуть ли не силой заставил Отто выпить её. Штирлиц поморщился, сделав глоток — сейчас привкус лишь напоминал о горечи его положения, хотелось не думать о той мрачной стороне положения, хотелось верить в лучшее. Правда, верить в лучшее — величайшая глупость. Затем послышался глухой удар бокала о пол и последовал нежный поцелуй, в который Вальтер вложил очевидно все свои переживания о партнёре, желая показать, что он рядом. Разведчик посмотрел на него грустным взглядом и усмехнулся: только это и осталось. Теперь, без связи, у него остался только его шеф. В любом случае, сдаваться рано, нужно бороться до конца, а пулю пустить себе в голову всегда успеется.       Вальтер в этот момент озадаченно пытался проанализировать этот взгляд, но оставил эту идею, как только Отто потянулся к нему за вторым поцелуем. Иногда стоит дать самому себе разрядку. Ночь балансирования между погибелью и возрождением — пожалуй, не самое ужасное. «Что я делаю?» — мелькнуло у Штирлица на секунду, но всего лишь на секунду.       Утром разведчик получил разрешение на отгул на три дня из-за начавшегося жара. Как бы Вальтер не пытался выяснить причину этого состояния — Отто так и не признался. Эти три дня Штирлиц очень много думал, наверное, даже больше чем обычно. Разные пути и развития событий, разведчик не сомневался, что останется в Германии. Ему остаётся только ждать, невыносимо, отвратительно и безнадёжно, но ждать.

***

      Прилетев в Аргентину, первым делом надо было расположиться где-то. Штирлиц раздумывал как бы лучше поступить, он не понимал, почему его бывший шеф вообще ничего не говорит и не предпринимает. В то время как он, Отто, пытался разобраться как им поступать дальше, Вальтер сидел на железном низком заборчике и болтал ногами. Это выглядело иронично и по-дурацки. Не выдержав, Штирлиц невольно заметил: — Мы с вами вообще-то на задании, а не в отпуске. — Для меня каждая такая поездка была отпуском. Помните нашу поездку в Лиссабон? — Шелленберг усмехнулся, с интересом глядя на разведчика. — Мне когда-нибудь перестанут припоминать этот несчастный Лиссабон? То американцы показывали фотографии оттуда, то англичане, — Отто закатил глаза, раздражённо хмыкая. — Так и знал, что мне не одному это надоело, — Вальтер громко рассмеялся, спрыгивая с забора. — Не сердитесь, грех было про это не вспомнить. Хотя я лично предпочитаю вспоминать нашу поездку в Рим. — А я предпочитаю вспоминать, когда вы уехали в Испанию ради поимки бывшего соратника фюрера, но его там не оказалось, — фыркнул Штирлиц, глядя на карту. — О, это я тоже люблю вспоминать, я прекрасно отдохнул! Жаль, вас не было, — Вальтер ухмыльнулся, подходя поближе.       Отто хмыкнул: разговоры ни о чём. Наконец он сообщил Шелленбергу куда им следует направиться, а уже на месте заняться разработкой плана. Штирлиц отметил про себя, что его бывший шеф ничего не критиковал и не пытался корректировать, как это было раньше, нет, он просто пожал плечами. Это напрягало, ведь Отто был уверен, что именно Шелленбергу отведена главная роль в этой затее англичан. В это же время, даже с некоторым сожалением Вальтер глядел в спину Штирлица, понимая, что тот увязнет в этой операции как в сети и, очевидно, что это мутная история. Штирлиц нужен как связывающее звено: только вот чего и кого? Ответы на эти вопросы предстояло выяснить.

***

      Штирлиц ожидал многих поворотов судьбы и в своей жизни, но никак не такие. Всё идёт пока что хорошо, даже слишком гладко, они успешно поселились у одной пожилой дамы, точнее сняли две комнаты. Правда, как только она раскусила, что как минимум один из них немец — Вальтер, в отличие от Отто, не стал особо это скрывать, появилось одно обстоятельство. Это Штирлиц в конце концов знает испанский, а не Шелленберг, который решил справляться с помощью немецкого, французского и частично итальянского. Так вот, об обстоятельстве: она стала называть их супругами. Как бы не пытался Штирлиц объяснить, что она неправильно сделала выводы, ни в коем случае они не женаты и не могут быть, да и вообще они только коллеги — дама расхохоталась и просто ушла на кухню. Разведчик чуть ли не в отчаянии обречённо вздохнул, пока Вальтер рядом давился от смеха.       Так они и обустроились, Отто уже планировал первые встречи с необходимыми объектами и пересечения, Шелленбергу же выдал кучу газет, чтобы тот искал их бывших коллег там. Штирлиц решил, что пока что он сам везде будет ходить, потому что он не был настолько узнаваем и заметен, как его бывший шеф, к тому же тот совершенно не проявлял инициативы. Это всё ещё напрягало и настораживало, определённо где-то кроется подвох.       Вечером Штирлиц устало рухнул на кровать — много всего, а задания конкретного нет, только какие-то штрихи. Тяжело так работать, но придётся. Тем не менее есть хоть что-то — уже неплохо, ну, наверное. В этот же момент спина невыносимо начала ныть от боли, ну, конечно, идеальное время для этого. Он тяжело вздохнул, доставая мазь, которую ему с собой выдал доктор. Спина иногда ныла, не так часто как раньше, но всё также неприятно и отвратительно. Отто снял рубашку и принялся за работу — дело не из лёгких, в некоторых местах было тяжело достать до шрамов, в этот момент в дверях послышалось: — Помочь?       Разведчик перевёл взгляд на Шелленберга и лишь еле заметно кивнул. Тот же, без тени усмешек или неуместных заигрываний, осторожно продолжил работу Штирлица, забирая предоставленный крем. Шрамы это всегда тяжело, не только из-за их вида, но и из-за предыстории. Они оба это знали, причём Отто даже слишком хорошо на своей шкуре. Вальтер тихо гневно прошипел, глядя на это «изрытое поле»: — Уроды… — Так это меня русские изрикошетили, их можно понять, — спокойно замечает разведчик. — Всё равно, — тихо отзывается Шелленберг, морщась. — А вот Мюллер конечно… — протянул Отто и натянуто рассмеялся. — Главный урод, — заключил Вальтер, продолжая наносить мазь.        Смех смехом, а зрелище всё-таки тяжёлое. Шелленберг подозревал, что всё плохо, но реальность всё равно всегда заставляет содрогнуться, он покачал головой, зная, что Отто этого не видит и тихо заметил: — Я должен был взять вас с собой тогда в Швецию.       Штирлиц ничего не ответил, он знал, что Шелленберг тогда носился где только мог, надеясь на переговоры с Западом, хотя было уже поздно. Он знал, что Вальтеру тогда было не до него, не до штандартенфюрера Штирлица, который попал в клешни Мюллера, хотя тот и не имел об этом понятия. К тому же они тогда уже были друг для друга просто шефом и подчинённым — ничего более. Ведь ничем большим они быть и не могут. — У меня даже паспорта были готовы, — продолжал Вальтер, тяжело вздыхая. — Любой опыт — это опыт, — резонно заметил разведчик, дёргая плечами. — А если бы ты погиб… Я не мог этого даже представить, — внезапно Шелленберг перешёл на «ты», к сожалению, Штирлиц не мог понять игра это в подобные переживания или нет.       Отто ничего не ответил, он закрыл глаза, наслаждаясь наконец наступившей тишиной. Он за Вальтера не переживал тогда, он знал, что тот в Швеции и в безопасности. Это штандартенфюрер Штирлиц был под бомбёжками в Берлине, а потом на допросах у Мюллера. Разведчик ничего из этого не озвучит вслух, как и то, что при пытке под наркотическим веществом, кроме отца он упомянул ещё одно имя. Обрывками воспоминания сохранились и жгли беспощадно, Штирлиц просто надеялся, что ему это никогда не аукнется. Ведь те имена, которые вырываются под пыткой и под наркотиком — могут быть серьёзным компроматом, а называть имя своего ещё тогда шефа — было его личным промахом.