Возляг же.

«Слезы — это та жидкость,

которая выливается почему-то

из глаз, когда выжимают

твою душу.»

      Подумаешь, налил вина, подумаешь, заставил выпить, подумаешь, поговорили! «Подумаешь, наорал на Главу Ордена, всего-то…» — резко проносится мысль, но тут же обрывается. Уже вечер, начинает подниматься горный туман, пряча корни деревьев и заставляя ступать с опаской.       Но ладно бы только это! Уже поздняя осень, небо холодное, воздух, точно тысячи игл, вонзается в участки кожи, не скрытые тёплыми накидками. И Ваньинь был рад, что, выбегая из домика Хуаня для поисков его самого, надел свою, но вот только что-то в голове колотилось и кричало в панике: тёплое убранство Сичэня осталось там, на месте. Значит, он мог уже давно замёрзнуть или ещё того хуже… Нет. Думать определено не нужно.       — Лань Сичэнь! Мы не в прятки играем! А ну вернитесь! — орал Цзян Чэн едва ли не на весь лес, желая отыскать хоть так: в густоте тумана он на вряд ли сумеет рассмотреть даже силуэт в белом. Призрак несчастный, безмозглый.       Ванцзи и Вэй тоже искали, это приятно, хотя выбора с паникой, которую навёл Глава Пристани Лотоса, у них не было. Разделились и прочёсывают территории, договорившись встретиться через три часа у домика Хуаня. У них осталось меньше часа…       И тут он спотыкается. Кубарем летит вниз и в итоге кого-то в полёте сбивает под шумное шипение. Радуется безумно, осознавая, что только сильно ударился локтем, но синяк пройдёт, хорошо, что не сломал. А вот теперь вопрос: он лежит на чём-то мягком, явно подрагивающем, но молчащем, это что? Во имя безопасности нужно хорошенько ударить, чтобы оглушить и добить после. Во имя благого разума, нужно вспомнить, что в лесу они искали своего дорогого друга-пьяницу и, возможно, это он.       Хвала Богам и Предкам, потому что прислушаться Ваньинь решает именно ко второму варианту и приподнимается, осматривая местность: крутой склон (с которого он и полетел), завораживающее чистое голубое озеро и Сичэнь.       — Нашёлся, горе луковое! — восклицает Цзян и тянет за собой, желая поднять с земли, но сталкивается с таким жалобным стоном, что останавливается и всё, что может сделать — смотреть. — Что случилось? Что-то с ногой?       И вправду. Хуань так хватался за ногу, сжимая ткань штанов… Судя по положению стопы — вывих, причём не слабый… Ну ничего, он умеет, он на Вэе и Вэй на нём все травмы обрабатывали, чтоб матушка да отец не заметили. Вот и сейчас: вправить, зафиксировать и можно домой донести, здесь не так уж и далеко тащить придётся.       — Эй, а ну приди в себя, ты чего… раздетый?       Почему-то необходимость обращения на «Вы» в данной ситуации отпала сама собой. Наверное, из-за того, что Лань вёл себя как малый ребёнок, грустно отводя взгляд к кинутому у воды некогда белому ханьфу. Ясно, грязное. Но в такую промозглую и противную погоду…       Вспоминается его кровавый кашель, и Цзян особо не думает, просто снимает собственную меховую накидку, тут же вздрагивая от холода, и накидывает на плечи этому бедолаге. Просто ему не повезло пить с тем, кого не всегда умудряется перепивать Усянь.       Слава предкам, этот перестаёт дрожать, как осиновый лист и остаётся одна проблема: нога. Но это не то чтобы проблема… Нужно отвлечь да резко вправить сустав, только как.       — Здесь молился мой отец, — сам себя отвлекает Сичэнь, и Ваньянь радуется, что эту обязанность с него снимают, — Нам подобает молиться в храме предков, но он всегда после общей молитвы шёл сюда… В детстве я никогда не понимал этого, но тайком следовал, желая разузнать тайну. Он молился вслух, как у нас запрещено, разговаривал с духами и иногда… Плакал. Слезы сильных людей выглядят как нечто запретное для них самих же.       А-Чэн уже желает прервать эту исповедь, будто слушать подобное ему было противно, но, на самом деле, — страшно. Это нечто сокровенное, нужное Хуаню, как воздух, и он делится с ним этой тайной, так глупо и боязно, точно боится получить дисциплинарным кнутом, но не получает, оттого продолжает говорить, пока Цзян осторожно поглаживает чужую раненную ногу, не решаясь секундной болью прервать слова того, пропустить хоть крупицу этой мантры боли и надежды выговориться.       — Когда я был маленьким, отец всё же реже сюда ходил, уделяя время мне, но потом появился Ванцзи, и его уходы стали более частыми. А я всё так же ходил следом, нарушал правила о преследовании и границах, желая слушать и смотреть. Мне казалось, что если один день я пропущу и не пойду — отец не вернётся… Когда умерла мама… Он первый и последний раз привёл меня сюда сам. Усадил так же, на месте, где сидишь ты, и сказал, что впервые увидел здесь её, впервые осознал чувства и потому… Это место стало его алтарём души… Здесь он взял с меня клятву защищать брата, а теперь я умираю и… А!       Умение прервать? Десять из десяти, Цзян Ваньинь, вправивший ногу и плотно фиксирующий её палкой и мокрой тканью сичэнева ханьфу. К чёрту, слуги отстирают и выгладят.       — Не бойся, не помрёшь. Тебя брат не отпустит, да и я, тем более, я же говорил, что мои лекари и мёртвого на ноги поставят? Не говорил? Ну, значит, говорю. А теперь затих, не вырываешься и, лучше, заснул, не хватало ещё уронить.       Приходится застыть: в янтарных бездонных глазах плещутся слезы и… И покидают свою клетку, бегут по щекам, путаются на губах, но мочат ханьфу, не позволяя оторвать или хоть немного отвести взгляд. Это пугает ровно на столько, на сколько завораживает.       Ваньинь тянется ближе, проводит большим пальцем по щеке, стирает крупные капли и вдруг резко, совсем несвойственно для самого себя прижимает мужчину к себе, желая утешить хоть так.       «Слезы не признак слабости… Тебе не нужно быть слабым, чтобы тебя утешили.» — застревает в этом маленьком раю…       Но всё же то, с какой грубостью и заботой одновременно звучали слова, заставляло подрагивать в неком ознобе, но спорить ни у кого не получалось, оставалось только покоряться и взаправду оплести шею спасителя руками, позволяя поднять себя на руки. Усилий приложено больше, чем нужно: Сичэнь едва ли мог похвастаться нормальным весом из-за этой болезни, потому было легко, спокойно. И он правда засыпает, позволяя всё, что с ним делают. Позволяя…

*****

      — Возможно, наши лекари знают, что это за недуг. Меридианы почти разрушены, но если они умудрялись лечить вечно болеющую Янли, то и этого осилят.       Цзян Чэн оборачивается на кровать, где уже около часа мирно спал Глава Гу Су, вопреки нормам, свернувшись калачиком даже под двумя вполне тёплыми одеялами. Ничего, вылечат. Почему-то после того озера мужчине в фиолетовом стало плевать на то, что Хуань со своей смертью смирился. Он не позволит, никогда.