Возляг же.

«Займите себя чем-нибудь, если

хотите избежать депрессии.

Для меня бездействие — самый

страшный враг.»

      Это забавно. Почему? Потому что все уговоры Ваньиня Цижэнь слушал вполуха и даже не собирался отвечать согласием на временный уезд племянника, а украсть главу ордена тайком… Цзяну казалось, что его орден в такой ситуации получить нагоняй не должен… Не должен ведь?       А, так вот, знаете, когда Цижэнь, пригладив свою бородку, всё же согласился? Когда Глава Юньмэна пообещал сломать ноги бедному Сичэню, и Ванцзи на это пробил «Мгм». Всё, этого достаточно?! Видимо… Вот она, любовь ближнего!       Как выяснилось совсем скоро — воспользоваться мечами для быстрого перелёта не получится: Хуаня то морозило, то в жар бросало, неустойчивость Ци так и грозилась скинуть его в забытие, потому и запрягли повозку с лошадьми.       Почти всю дорогу Лань спал (по крайней мере, старался спать или активно делал вид), прижавшись головой к одной из стенок, чтобы через шторку прохладный воздух попадал на лицо, остужая, но вскоре вновь поднимался жар и становилось холодно. Натасканные сюда перед поездкой одеяла уже не казались такими тёплыми, оттого резкий приступ кашля всё же позволил ему вольность — едва ли не сложившись пополам, Хуань прикоснулся ледяными ладонями к бедру Цзян Чэна, будто эта секундная близость подарит тепла больше, чем одеяло. И тут сердце грубого Главы Юньмэна растаяло, и он, будто невзначай, потянулся накидывая край своей меховой накидки на Сичэня. Рука собственнически легла на тонкую талию, скрытую белыми одеждами, и притянула к себе, согревая наконец-то человеческим, нормальным теплом.       — Спите, Лань Сичэнь. Дорога не быстрая, вам нужны силы.

*****

      Прибыли они лишь перед тем, как колокола пробили полночь второго дня. Это противно: потерять столько времени просто от того, что кто-то не может нормально стоять, хотя его опасения и оказались верны — они бы взаправду не пролетели долго. Ваньинь еще больше ненавидел такие поездки именно за необходимость спать в дороге, вечно что-то контролировать, да и прижимающийся сейчас к нему мужчина ничего хорошего не предвещал — явно от жара мучался.       Комнату выбрали для гостя хорошую, соседнюю от самого Цзян Чэна, чтобы в случае чего в безопасности был. В безопасности… Сичэнь, видимо, в такой ситуации решил, что спать хозяину пристани не нужно. И предостерегать, конечно, никто никого не будет. Он постарается со всем справиться сам, перетерпеть приступы и как-то не беспокоить соседа, но обещать ничего не может.       Сначала всё шло даже очень хорошо: пусть лекарь уже и отошла ко сну, а осмотр перенесли на утро, но это ладно, это пустяки, Ланя уложили спать, улеглись сами… А ночью, спустя буквально час, Чэна разбудил громкий надрывный кашель, шорохи и шумы. Сначала вставать не хотелось, но когда эти мучение не прекратились и спустя десять минут, а увенчал это все слишком громкий звук падения, всё же встал и побрёл.       — Ну что же вы… — шепчет, помогает подняться с пола и вытирает чужие губы от крови, параллельно готовя отвар. Ему дали рецепт в Гу Су, показали всё. Хорошо, Сичэнь будет в порядке, у него и выбора нет.       Успокоить приступ, снова уложить спать бедолагу, поправить одеяло, поставить ещё чашку отвара около кровати и плотнее сомкнуть оконные ставни. Это какой-то механизм или обряд, норма для собственного спокойствия. И ладно бы этот покой продлился хоть чуточку больше, чем дойти до собственной спальни и сомкнуть глаза.       Где-то на пятом за ночь прогуливании в соседнее помещение под этот кашель, с уже совсем не белым платком, уже совсем недовольным взглядом, но всё ещё смотрит в виноватые янтари радужки Хуаня, заставляя себя успокаиваться… И готовить отвар снова. Нужно так, так важно и жизненно необходимо: он обещал, что этот идиот не умрет, и ему плевать, что тот смирился. Совсем плевать!       — Глава Цзян, простите, что так беспокою Ваш сон…       — Сон? Мне бы хоть лечь. Да и обращайтесь Вы уже на «ты». За эту ночь мы стали ближе, чем любовники. И я не злюсь, А-Хуань, — звучит как-то нежно, по-родному, будто это просто семья, а не два человека власти, — Давайте, если я обращаюсь к вам так, то это значит, что я не зол, а если… Глава Лань, то это высшая мера злости.       — Спасибо в… тебе, А-Чэн.

*****

      Лекарь вынесла простой вердикт: простуда, разрушение меридиан, оттого утомляемость, но… Если для обычного заклинателя низкого уровня это означало бы просто отмирание золотого ядра, то для такого сильного заклинателя… Он сам медленно и самозабвенно убивал себя изнутри без права остановки. Так значит, всё бесполезно? Женщина лишь покачала головой и посоветовала скрасить время — ему осталось меньше трёх месяцев…       Дать наиграться перед смертью? Почувствовать себя живым и отказаться от правил Ланей? Почему-то в голове застряла скупая идея украсть Хуаня из Гу Су и заставить смеяться день изо дня, со всего, со всем, чтобы он улыбался, чтобы хватался своими ледяными сейчас, а после совсем теплыми пальчиками за меховую накидку фиолетового цвета и жил… Пусть не по правилам, с осуждением от Цижэня, но жил вот так просто… Хоть немножко больше этих противных трех месяцев.

Ему дали лишь один короткий совет, когда уложили Сичэня спать:

— Заставьте его желать эту жизнь.

Если не поможет это — не спасет ничто.

*****

      — Так, значит… А ну, сел ровно! Я дал обещание твоей семье, что ты будешь в порядке, Глава Лань!       Это обращение воздух из лёгких выбивает, заставляя умирать от одних лишь мыслей: его ненавидят… Его… Его… Последний человек, с которым он когда-то думал, что будет общаться, теперь стал так важен и возненавидел… Противно от самого себя, но на приказ поддается, располагаясь в этой непривычно горячей воде, налитой в огромную бочку для купания. Кожа почти горит от температуры, но покидать этот жар не хочется, только окунаться как можно глубже, едва ли не с головой, чтобы вода плотной заслонкой смыкалась над головой, отрезая его от внешнего мира.       — Ноги переломаю, а на тот свет не пущу! Вылечу, даже забудешь, как чихать. А теперь пододвинулся и дай мне, наконец, промыть волосы!       Хуань жмурится, когда пена от мыла попадает в глаза — Цзян так злостно мыл ему голову после очередного приступа жара, желая сбить температуру, что Сичэню казалось, что жар уже давно спал, а лицо его пылает от смущения и забавности этой ситуации. Боже, они взрослые люди, Главы Орденов, но отчего-то хохочут, как малые дети, стоит старшему приподнять руку из воды и невольно этим жестом обрызгать Цзяна. Тот что-то говорит, ругает мягко, а после с головой резко толкает под воду, заставляя забыть, как дышать воздухом.       Тут же вылавливает, смывает остатки пены и смотрит в эти красноватые от мыльной воды глаза, на раскрасневшиеся щечки, пальчики, цепляющиеся за его запястья так нежно… почему? Ваньинь неожиданно осознает, что сам держит руки на лице Хуаня, на шее, если быть точнее, чтобы большими пальцами касаться идеальной формы лица.       — Ты, ей-богу, как маленький ребенок, Хуань. Знаешь, как часто они смеются? Смейся чуть больше них… Мне нравится этот шум.       Цзян Чэн куда-то уходит, что-то делает, а Лань и пошевелиться не может, застряв в нежности того момента. Даже когда его «нянька» заматывает длинные темные волосы в полотенце, мужчина едва ли способен отличить реальность от того чувственного восторга.

Его ведут мимо его комнаты.

      Заводят в покои Главы, отпускают за ширму, дабы тот переоделся в уже сложенные там его чистые клановые одежды… И меняют на кровати простыни, раскладывают еще подушки, более мягкие, тем самым нарушая строгость данных покоев. А потом приходит Ваньинь. Садится на кровать сам, смотрит на застывшего Сичэня и осознает: ему же ничего не сказали о ночлеге.       — Прости, может, тебе это не понравится, но ночевать отныне будешь здесь. Мне еще ночь беготни уже не осилить, ложись.       А он все так же стоит в сторонке, приходится самому подняться, взять за запястье и утянуть на теплую постель, почти сразу кутая в одеяло. У них оно одно на эту ночь: слуги разошлись по кроватям, а девчонка, что заправляла кровать, слишком слабенькая, чтобы самой залезть в прачечную и достать еще теплое одеяло. Ну и ладно, так даже лучше — А-Чэн, не просыпаясь, сможет контролировать состояние Сичэня. Осталось только уложить это напуганное чудо спать.       Хорошо, уложить не получается с первого раза, уговорить даже лечь не получается и с четвертого, потому решение приходит странное — просто начать расчесывать темные волосы, может, это успокоит, заставит расслабиться и все же покориться.       Это и вправду помогает, Сичэнь даже немного прижимается к младшему, прикрывая глаза в этом нежном забытии, но тут происходит нечто приторно противное: край его ночной рубахи, уже развязав завязки, тянут вверх, желая снять, оставить в одних штанах. Почему-то в голове набегом скользят прикосновения Яо, болезненные поцелуи Минцзюе, толчки и постоянная боль. Судорога проходит по позвоночнику, оставляя холодный пот едва ли не каплями. И он сбегает, резко, болезненно, сбегает в самый угол кровати, будто так его оставят, забудут. Хуань половины силы лишился из-за этой «болезни», Хуань совсем не сможет сопротивляться, если чужие намерения будут непоколебимы.       — Вернись. Вернись, сними рубашку и, желательно, ляг. Ну, мне долго ждать? — смотрит так выпытывающе, кивая на свободное место у подушки около себя. Яо смотрел так же, потом прикасался больно и противно… И теперь, когда он немного доверился, все повторится? Доверять нельзя совсем?       Из града мыслей вырывает тихий звук открывающейся баночки. Масло? Воск? Дрожь снова, холодит совсем, но тут же будто бросает в жар паники. Ему не сбежать?       — А-Хуань, я не хочу, чтобы ночью тебя снова мучал кашель, — поэтому решил разложить здесь? Поэтому хочет причинить ту же боль? Поэтому приближается так стремительно? — Если не хочешь лежа — давай сидя, но повернись спиной ко мне, — сидя? Еще лучше, мужчина уже совсем в уголочек забился, жмурясь и обхватывая колени руками… Но тут касаются его макушки. Гладят осторожно, успокаивая, тянут ближе, в некое подобие объятий, — Лекарь дала мазь… Мне нужно намазать тебе спину и грудь, это снимет приступы кашля и даст тебе выспаться, ну и мне тоже. Расслабься и просто позволь, ничего, кроме мази, обещаю.       И он позволяет. Ложится, пересиливая напряжение в мышцах, разрешает стянуть рубашку и замирает, когда холодная мазь чуть растекается по горячей от купания коже. А-Чэн виновато прикрывает глаза и как-то оправдывается тем, что лекарь попросила хранить флакон в холодном месте, чтобы не испортилось, но Сичэнь поддается, кивает, потираясь носиком о материю простыни, пока мозг тает в этих нежных и мягких прикосновениях, наслаждается волшебной смесью трав и особо выделяет мяту. В какой-то момент старший даже проваливается в сон, не чувствует, как оказывается приподнят над кроватью, как эта же мазь скользит по груди, как его рубашку запахивают и вновь позволяют встретиться с подушкой.       — Иди сюда… Эй, давай, пока я добрый, — звучит где-то на подкорке сознания. Хуань не сразу понимает, что Ваньинь хочет поделиться одеялом, чтобы гость завернулся плотнее, оттого по привычке обнимает не подушку, как делал это дома или где-то еще, а хозяина данной комнаты. И засыпает. Приятно, тепло и надежно.

Фырканье Цзян Чэна он уже не слышит,

хотя чувствует, как сильная рука прижимает

плотнее, заключая во взаимные объятья.