Возляг же.

«Если вы скучаете, значит, вам повезло.

Это значит, что в вашей жизни был

кто-то особенный, кто-то,

по кому стоит скучать.»

      Они здесь, кажется, целую вечность. Их маленький волшебный мир, спокойный и тягучий, раскатистый в начинающийся сезон дождей и завораживающий запахом влажной земли и лотосов. На самом деле прошла только седьмая ночь, хотя оба с легкостью сказали бы: ложь. Прошло дня три по их меркам: половину ночей оставили без сна, сражаясь с самочувствием Хуаня, вторую половину растянули с рассвета до рассвета, отсыпаясь.       Вообще, перед отъездом было дано обещание писать короткие послания каждые четыре дня, уведомляя о состоянии Главы Лань и, возможно, о его досуге. Но почему-то сначала не получалось, потом как-то не хотелось и по итогу за эти дни скопилось многое. Слишком многое, оттого письмо перешло на вторую страницу, причем у каждого.       — Сичэнь, ты опять? — смеется Ваньинь, все еще уверенно держа собственную кисть для письма в попытке удерживать и руку Хуаня, и так изрисовавшую все поля послания. И ладно бы он рисовал что-то дельное: это были рожицы, символы всякие. Рисовал и даже не краснел от этой наглости, раз за разом получая поощрение в виде слов, прикосновений, трепаний по макушке. Он шумит, и его спины не касается дисциплинарный кнут, он ест сладкое тогда, когда Цзян Чэн приносит (а это почти всегда) и тоже не получает наказания, он наконец-то живёт так, как хочет, не слыша осуждений.       И вот снова. Хуань смеётся, когда ему удается вывести Ваньиня из состояния покоя, состояния, когда он еще способен просто отодвигать вечно ледяные ладошки и тихонько ворчать. Такой вредный, что довести его становится основной задачей мужчины в белом. И у него получается хорошо, он уже научился действовать верно и точно.       Цзян Чэн снова ворчит, кисть Сичэня скользит в ладошке и пачкает кончик носа хозяина пристани черным. Все, он попал в эту ловушку и тогда в ход идет главное оружие: щекотка. Вообще, этот страх старшего выявили случайно, примерно в такой же перепалке, но теперь этим так умело пользовались, отбивая свои личные границы!       — А-Чэн! Ахах…! Пож.! Пожалуйста! — хохочет, жмурится, чуть катается по полу, стараясь спрятаться от чужих рук, но нет, у него нет права на спасение — сам ведь нарывался и лез!

*****

      — Лань Чжань, полюбуйся, какие рожицы мне братец нарисовал! Все письмо ими усеял, — улыбается Вэй, сидя около супруга за завтраком. Это было интересно: получить обоим письма от братьев (причем каждый получил отдельное письмо) и теперь сидеть, сверять, обсуждать.       Вэй, конечно, больше хохотал, чем слушал то, что читал Ванцзи. Было непривычно слушать столь подробное описание дня Главы Лань и оставался осадок, точно лезешь во что-то личное, благо личного на самом деле там было мало.       — Если будешь… писать письмо Главе Цзян, то передай мою благодарность за брата.       — А? Ему стало лучше? Я так рад!       — Ему не лучше, но… Он хотя бы не мучается от сожалений и не живет правилами Гу Су. Для благодарности мне достаточно того, что брат Улыбается. В Облачных Глубинах запрещена ложь, но он лжет. Он просто не говорит все, и мне не в чем его обвинять. Завтракай, мне нужно к дядюшке, рассказать о письмах.       И только теперь Усянь затихает, провожает любимого взглядом и тянется к бумаге, желая зачитать оба письма.       Если верить написанному Сичэнем, то ему здоровски радостно, самочувствие не донимает, но стоит взглянуть на письмо собственного младшего брата, вся картина меняется. Вот уже «Утром Глава Цзян принес очень вкусный чай и печенье с кухни» превращается в «Его все утро тошнило, рвало даже от запаха и вида еды, с трудом напоил чаем и заставил съесть пару печенек, хоть желудок ненадолго наполнить». И это восторженное «Настойка местной лекарши сняла приступы кашля, и мне лучше с каждым днем!» болезненно оборачивается в «Госпожа Вэнь приготовила отвар, притупляет симптомы, но от этого лишь сложнее понимать, на какой стадии разрушение меридиан, говорит, что осталось еще максимум три месяца».       Руки как-то дрожат, слезы в глазах стынут, но письма парень складывает аккуратно, уже боясь смотреть в глаза Ванцзи. Тот не смирился, нет. Просто привык все переживать внутри, как бы больно не было… он не покажет слабости, потому Вэй будет плакать рядом, за двоих, пока не почувствует, что любимому хоть на крупицу легче…

*****

      Сегодня слишком пасмурно, хотя не поспорить: на улице достаточно тепло, чтобы позволить Хуаню едва ли не весь день пробыть там. У них были планы на вечер, как раз когда Цзян Чэн закончит тренировку адептов и сможет уделить немного времени гостю. Планы? Ваньинь рассказал одной туманной ночью, когда Сичэня вновь мучала головная боль, о том, как прекрасен закат, если смотреть на него из лодки, улегшись на дно ее, почти поравнявшись с водной гладью. Тогда последние лучи, будто острейшие лезвия мечей, проходили сквозь тебя, заставляя задыхаться в этом восхитительном моменте.       И старший загорелся этим. Ему вдруг стало безумно важно увидеть именно такой закат и совсем не одному, как он встречал и провожал солнце на протяжении всей жизни… Вдруг стало слишком необходимо, чтобы рядом кто-то был. Мужчина все смеялся, что это от предчувствия скорой смерти и А-Чэну беспокоиться не нужно, но даже не замечал, как тот сжимал кулаки и отводил взгляд в сторону.

Тот закат и вправду стал восхитительным…

      Дно лодки устелили мехами, чтобы было комфортно лежать, поставили корзину с едой по личному приказу Главы Пристани, положили лекарство и еще пару теплых вещей, все же погода клонилась к зиме, становилось слишком холодно для водных прогулок, но отказать этим детским восторженным глазам было невозможно, особенно зная, что до лета ему не дождаться. От этого становилось больнее, от этого хотелось закрыться и рыдать, как в месяца, когда Вэя считали мертвым. И какое-то чувство, греющее сердце, заставляющее лелеять надежду… становилось мерзким и липким, будто очерняя душу и последние силы.       На середине озера лотосов было и вправду холодно, но Сичэнь тут же улегся на меха, желая занять ту позицию, о которой рассказывал Ваньинь. И он любуется этой медлительностью светила, любуется бликами на воде, покачиванием розовых и белых цветов… А-Чэн молчит, накрывает этого «мальчишку» еще одной накидкой, чтоб не замерз, и сам ложится рядом, будто невзначай прижимаясь ближе, чем то было необходимо — места в лодке было много, но так хотелось почувствовать чужое тепло… Его не оттолкнули, и потому бежать он бы не стал, только едва заметно щеки заалели, выдавая странное смущение.

Солнце коснулось воды ровно в ту секунду, когда губы…

      — Глава Цзян, вам не противно? — шепчет Хуань, едва оторвавшись от поцелуя. Такого нежного, затяжного. Ему не хочется отстраняться, не хочется бежать, как бежал от Гуанъяо и Минцзюе, но, наверное, та любовь все еще жива, он ведь что-то чувствует… а что именно? Лань не знает, как должна выглядеть любовь. Ему показали лишь ту, что болью сковывает тело, заставляет разум вопить от надежды на пощаду, на плохое самочувствие любовников или их снисхождение до обычного чаепития. Как же страшно испытывать подобное и к Ваньину. Как же страшно становится жить, когда все, чего хочется в этой жизни: касаться губ лишь одного человека, что сейчас так странно смотрит на тебя. — Я хочу сойти на берег. Не к пристани, хочу на ту сторону, нам… нужно поговорить, я готов об этом говорить…       Это звучит страшно, но в то же время с некой надеждой. Младший молчит, позволяя долго подбирать слова, позволяя думать и не начинать пока разговор. И пусть Цзыдянь чуть искрится на пальце, пусть дрожь в руках будет, пусть пальцы мнут выглаженные одежды. Он должен… обязан услышать чужую исповедь.       — Когда… Когда я был младше, значительно младше… Мои названные братья, мы делили с ними ложе. Они касались моих губ и моего тела. Всюду, где им хотелось. Тебе не противно меня касаться после их рук? Знаешь, если подумать, я ненавидел наши с ними ночи. Больше всего на свете ненавижу себя за это и так хотел унести с собой эту правду в могилу.       — Из-за этой тайны ты так хочешь умереть? Из-за нее, Глава Лань, вы так меня сторонитесь?       Глава Лань? А-Чэн обещал использовать эти слова лишь в высшей мере ненависти, значит, ненавидит, презирает. Этот разговор стал ошибкой. Последней, которую они могли совершить.

Как закончилась та ночь?

      Слишком тихо. Без единого слова, звука. Утром Хуань просто вернулся в Облачные Глубины под непонимание близких. Все слишком молча, чтобы нарушить этот покой.