Преступление и наказание
17 ноября 2022 г., 19:00
Во всём есть черта, за которую перейти опасно;
ибо, раз переступив, воротиться назад невозможно.
***
четыре дня спустя.
Бледные тонкие пальцы с силой хватаются за такую же бледную простынь. — Сука, — шепчет еле слышно. — Сука, сука, сука. Дома никого нет вот уже несколько дней как, но Лиза всё равно упрямо сжимает зубы, не позволяя себе произнести даже лишнего звука. Не позволяя себе произнести имя, что так мягко двумя слогами ложится на её рваные выдохи. Мысли в голове путаются и переплетаются, словно змеи шипящие, а перед глазами вспыхивают красноречивые картинки недавнего вечера. Лиза буквально чувствует на себе эти руки вечно-холодные: сначала пальцы, что легко пробегаются по коже, а после ладонь, что вдруг с силой сжимается на шее. Лиза отпускает простынь и тянет руку выше, чуть прикусывая пальцы: ей почему-то кажется, что любой неловкий выдох сейчас станет её личным поражением в этой битве. Будто бы это не она вовсе живёт последние пару лет под белым потрёпанным флагом, каждый день сдавая врагу свои позиции от одного только мягкого взгляда. Андрющенко неосознанно прогибается в спине, когда интуитивно сгибает внутри пальцы, чуть глубже толкаясь, — и стыд, всполохами в голове бьющийся, послушно замолкает, исчезая. А в мыслях остаётся только осточертевшее имя одноклассницы, что на повторе проносится, параллельно вытесняя из сознания всё ненужное. Лиза характерно сжимается — и самообладание её, годами на тренировках закаляемое, идёт трещиной по середине. Ровно в ту секунду, когда с обветренных губ всё-таки срывается тихое: «Бля-я-ять, Мишель, пожалуйста».***
Лиза чисто по-человечески не может сосуществовать с этим мерзким смущающим осознанием, ведь раньше настолько далеко её мысли никогда не заходили. Раньше, в целом, ничего подобного и не хотелось: Лиза только издалека по-юношески одноклассницей любовалась да наивно рисовала её в своей тетрадке клетчатой, даже близко не мечтая о чём-то большем. Но в ночь Хэллоуина бог Солнца всухую проиграл очаровательному падшему ангелу. И теперь всё иначе. После этого неуместно-дурацкого поцелуя в голове переворачиваются абсолютно все установки, а Лиза иной раз даже сама своих мыслей пугается. Ей мерзко, противно и страшно: видимо, маме стоило чаще читать ей молитвы перед сном вместо детских сказок — может, хоть тогда бы она выросла нормальной. Такой, как все. Мама с детства искренне пыталась сделать из Лизы девочку. Ну, то есть, обычную, по её мнению, девочку: чтобы потом и ипотека, и муж-тюфяк, и ребятишки невоспитанные, — словом, всё как у людей. Но Лиза всегда отличалась — отличалась с самого детства, всеми силами стараясь игнорировать сжимающиеся вокруг неё рамки стереотипов. Занималась спортом, зачитывалась старыми книжками и заслушивалась странной музыкой. Раньше общалась только с мальчиками, гордо считаясь в их компании «своей», а когда гормоны у пацанов-сверстников стали затмевать разум, то и вовсе сузила свой круг общения до одной-единственной одноклассницы. Маме это никогда не нравилось: ни тогда, когда Лизу на улице снова опрометчиво путали с мальчиком; ни тогда, когда из-за очередной драки директриса, не выдержав, вызвала родителей в школу; ни тогда, когда Андрющенко с гордостью рассказывала о своих первых успехах на тренировках по каратэ. Лиза всем сердцем пыталась любовь матери заслужить, но переломить саму себя у неё так и не получилось: её всё равно тянуло и к восточным единоборствам, и к русской классике, и… И к Мишель. Андрющенко никогда не задумывалась раньше о своей ориентации: ведь ей не то чтобы нравились девушки, нет… Скорее, ей нравилась просто одна-единственная девушка — а названия для этого, увы, ещё не придумали. Сейчас в голове всё встало на свои места: а детско-наивное обожание, смешанное с восхищением и благодарностью, сменилось вдруг чертовски яркой влюблённостью, перемешанной с не менее ярким желанием. И это не давало спокойно жить. Лизе самой от себя противно до крайности, но это всё равно не мешает её неуёмной фантазии генерировать всевозможные варианты развития событий в том случае, если они с Мишель вдруг снова останутся наедине. Это бесит, отвлекает, раздражает, и Андрющенко даже не может переключиться на привычное чтение или подготовку к новой учебной четверти, ведь все логические цепочки в голове всё равно рано или поздно приводят к одному и тому же выводу. Первые несколько дней после вечеринки Лизе удавалось игнорировать эти странно-приятные всполохи в сознании, но крайне подробный сон с участием одноклассницы, приснившийся сегодня ночью, ловко расставил всё по полочкам; и на утро у Лизы, что и без того была происходящим ошарашена, просто не хватило сил на то, чтобы не разобраться наконец с этой проблемой. Только вот проблема после этого, кажется, стала ещё больше.***
Лиза цепляет руки в замок, пытаясь успокоить дрожь в пальцах, ведь ей, на удивление, даже самой себя неприятно касаться, — причём в самом невинном смысле этого слова. В привычно-шипящих наушниках играет что-то наивное про вселенную, которая обязательно бесконечна, — а Андрющенко чуть криво улыбается, бросая взгляд на часы, висящие на стене: без пяти минут семь вечера. Время тянется невыносимо медленно, и Лиза впервые жалеет о том, что осенние каникулы длятся целую неделю. Ведь в школе хотя бы есть множество отвлекающих от неприличных мыслей факторов: бессмысленные разговоры с Виолеттой, например, скучные уроки или выполнение домашнего задания за пять минут до звонка… А в четырёх стенах старенькой квартиры просто выть хочется от липкой скуки и омерзения — тем более, после случившегося утром. Будильник, предварительно заведённый на телефоне на семь часов, резко разрывается неприятной мелодией. Лиза вздрагивает и выдыхает, а после одним нажатием боковой кнопки выключает звук. Затем берёт телефон в руки: экран неприветливо загорается последним запущенным приложением. В Телеграме, как обычно, чёртова куча сообщений в общем школьном чате — Лиза туда привычно не заходит. А ещё в Телеграме уныло светится отсутствием входящих диалог с Мишель — и Андрющенко, случайно его открыв, вздрагивает, понимая, что девушка в сети. С той самой ночи они так и не разговаривали: Мишель только заботливо передала ещё слегка пьяную Лизу в частично-надёжные руки Виолетты, а после моментально исчезла со всех радаров. Написать однокласснице после всего произошедшего у Лизы так и не поднялась рука — слишком страшно; а Мишель, кажется, и так всё устраивало?.. Андрющенко разочарованно выдыхает, закрывает диалог и быстро набирает мамин номер. — Здравствуй, солнышко, — тут же раздаётся в трубке. — Ну, как твои дела? Соскучилась? Лиза раздражённо сжимает зубы: разговаривать с мамой не хочется. Выдохнув, она бормочет: — Всё хорошо… Делаю уроки. Соскучилась, да. Когда приедешь? А сама свободную руку в кулак сжимает, надеясь на то, что мама сейчас сообщит, что задерживается ещё, как минимум, лет на пять. — Уже через пару дней! — радостно восклицает Наталья. — Удалось разобраться с работой пораньше… — Здорово, — Лиза вымученно улыбается. — Я тебя встречу… Во сколько? — Какая ты у меня заботливая, — в голосе слышится улыбка. — В девять вечера, хорошо? Только осторожно, уже очень поздно будет… — Хорошо, — Андрющенко кивает. — Я аккуратно… Не переживай, мам. Дальше женщина что-то быстро бормочет в трубку, рассказывая о своей работе, — а Лиза только успевает незаинтересованно поддакивать практически каждой её фразе. Когда разговор наконец заканчивается, Андрющенко тяжело выдыхает; затем кладёт телефон экраном вниз и устало прикрывает глаза. А спустя ещё полчаса её прокрастинации какого-то чёрта раздаётся звонок в дверь.***
Лиза одним резким движением распахивает входную дверь: на пороге стоит Виолетта. Одноклассница вымученно улыбается; в следующую секунду Лиза вдруг понимает, что глаза у Вилки красные и заплаканные, а зрачки характерно расширены. — Можно я?.. — Малышенко выдыхает и взгляд стыдливо отводит. Лиза кивает, отступая назад, а Виолетта, чуть пошатнувшись, с трудом заходит в квартиру. — Ты… Что случилось? — Андрющенко склоняет голову вопросительно. Очевидно пьяная Виолетта пожимает плечами и, тяжело выдохнув, усаживается прямо на пол в коридоре, — Лиза удивлённо хмурится. — Мама… Посрались, — бормочет сбивчиво. — Можно, я… Ну… Остаться можно? Лиза пожимает плечами и отвечает неуверенно: — Да, можно, конечно… Вилка бросает в ответ благодарный взгляд, а после ладонью пытается аккуратно стереть слёзы, но вместо этого только ещё больше грязь по лицу размазывает. Лиза смотрит на одноклассницу растерянно, слабо понимая, что вообще происходит, — а Виолетта вдруг неожиданно расплывается в улыбке. Только вот улыбка её сильно отличается от обычной: она какая-то кривая и, кажется, будто бы надломленная; а ещё у девушки несколько царапин на шее и характерный след от удара на лице. Лиза хмурится — пазл в голове никак не складывается. С мамой Виолетты Лиза знакома крайне косвенно, но женщина эта всегда производила впечатление ответственного и образованного человека; да и в целом их семья выглядела образцовой — Андрющенко иногда даже по-детски этому завидовала. — Та-ак, — выдыхает Андрющенко, судорожно соображая. Затем протягивает Виолетте руку — та с готовностью цепляется за ладонь и тяжело поднимается. — Так, — повторяет Лиза. — Блять… После усмехается и легко помогает однокласснице снять куртку, ведь Виолетта при попытке её с себя стянуть смешно путается в рукавах и даже чуть было не падает. — Пошли, — Лиза выдыхает и мягко перехватывает Виолетту за запястье. — Умоешься и спать. Завтра разберёмся. Вилка противится: не позволяет себе помочь и упрямо стоит на месте, а свободную руку вдруг медленно сжимает в кулак. У Лизы, в целом, есть опыт в общении с пьяными в хлам людьми — за это можно сказать большое спасибо отцу, — но сейчас вместо необходимой холодной рациональности в голове противным роем вьётся множество неуместных вопросов. А ещё Лиза не может даже предположить, почему Виолетта в такой ситуации пришла именно к ней, — особенно учитывая тот факт, что дома у Лизы она была лишь однажды; да и то, кажется, ещё в начальной школе. Андрющенко терпеливо выдыхает, решая, что обязательно задаст все интересующие её вопросы Виолетте завтра, и, протянув руку, аккуратно разжимает ладонь одноклассницы. А затем, склонив голову, просит мягко: — Пожалуйста… Пойдём. Виолетта хмурится, слабо понимая, что вообще происходит, но в итоге всё-таки кивает.***
— Бля-я-ть, — раздаётся протяжное. — Мне так пло-о-охо… Лиза в голос смеётся: она проснулась ещё пару часов назад, сделала привычную зарядку и успела даже сходить на пробежку; Виолетту же после вчерашней выходки Лиза решила не трогать — от греха подальше. Андрющенко сидит в отцовском кресле: в одной руке у неё привычно-потрёпанный томик, в другой — покусанный у основания карандаш. Девушка хмурится, перечитывая последнее предложение, затем обводит абзац в кружок и ставит рядом знак вопроса: нужно будет не забыть вернуться к этой теме чуточку позже. Вилка медленно приподнимается на диване, куда вчера её с третьей попытки уложила Лиза, и непонимающе оглядывается. Затем выдаёт: — Ебать… А почему я здесь? Лиза смеётся ещё громче, не сдержавшись, ведь удивлённое лицо одноклассницы в данной ситуации — это буквальное лучшее, что она видела в своей жизни. Виолетта хмурится, в замешательстве переводя взгляд на Лизу. Резюмирует: — Пиздец. И откидывается обратно на подушку. Андрющенко выдыхает, закрывает книгу и кладёт её на широкий деревянный подлокотник кресла. Затем объясняет: — Ты пришла вчера вечером пьяная, зарёванная и, по-моему, ещё и обкуренная, но я не эксперт в таких вещах… Малышенко приподнимается снова, опираясь на локти: — Нихуя не помню, честно говоря… Не буянила? — Чуть-чуть, — Лиза смеётся, показывая с помощью большого и указательного пальца характерный жест. — Но всё нормально. — Соррян, — бормочет Виолетта смущённо. — У меня бывает… Лиза склоняет голову вопросительно: — Расскажешь? Если хочешь, конечно. — Минут через десять, — Малышенко вымученно вздыхает. — Ну, если не умру… Лиза усмехается и, поднявшись с кресла, послушно плетётся на кухню, давая однокласснице столь необходимое ей личное пространство. Спустя полчаса Виолетта и правда приходит на исповедь. Вот только выглядит она, мягко говоря, не очень: трясущиеся руки, опухшее лицо, мешки под глазами… — Господи, — фыркает Лиза. — Ты что, всё ещё не вышла из образа на Хэллоуин? — Иди ты, — усмехается Виолетта. Следом спрашивает: — А курить здесь можно? — Нет, — Андрющенко качает головой. — Мама не курит. Если учует — жить буду у тебя. — Отсто-о-ой, — тянет Вилка. — А балкон? Лиза кивает, поднимается с кухонного стула и берёт в руки кружку с выцветшей цветастой надписью: «Любимому мужу и папе». А после, выдохнув, бормочет: — Пошли давай.***
Виолетта опирается на стену, шарит руками по карманам чёрных штанов, а спустя несколько секунд достаёт помятую пачку сигарет вместе с зажигалкой и быстро прикуривает; Лиза предусмотрительно делает шаг влево. Балкон в квартире старый и видавший виды, но при этом прилично застеклённый, с начисто вымытыми пластиковыми окнами, — лишь бы только соседи не подумали лишнего. Андрющенко протягивает руку и ловко открывает раздвижное окно; Виолетта кивает и подходит ближе. — Ну, в общем, — неловко начинает Вилка. — Я никогда не говорила, но у меня очень хуёвые взаимоотношения с матерью… — Логично, что не говорила, — кивает Лиза. — Мы с тобой вне школы почти не общаемся. — А как же наши прогулки с Аляской? — Виолетта смешно дёргает бровями, выдыхая дым. — Это для тебя ничего не значило? Андрющенко усмехается, никак не реагируя на этот выпад — это ведь вполне логичная реакция, на искренность отвечать глупыми шутками; очень в стиле Виолетты. — Короче, блять, — Вилка затягивается снова. — Я часто не ночую дома, и мы срёмся, а иногда дерёмся даже. Как вчера, например… У Лизы в голове с трудом укладывается тот факт, что иногда за красивым фасадом практически идеальной семьи скрываются только лишь унижения и побои. Она выдыхает удивлённо и делает маленький глоток ещё горячего кофе — а в мыслях её вместо слов поддержки красноречивое перекати-поле. Виолетта хмурится, придвигается ближе и чуть ли не прямо в кружку заглядывает, с подозрением принюхиваясь. — Это что? — Кофе. Будешь? — Не-е, — тянет Малышенко незаинтересованно. — Вот если бы было пиво… Лиза фыркает: — В следующий раз учту. Сегодня есть где ночевать? Виолетта стыдливо отворачивается, снова затягиваясь. — Да я поговорю с мамой… Не в первый раз уже это всё, — усмехается. — Просто вчера… Всех белок в лесу собрала, короче. — Хорошо, — Андрющенко неловко улыбается. Лиза понятия не имеет, что вообще нужно говорить в подобного рода ситуациях: друзей у неё толком и не было никогда, а с Вилкой они всё равно слишком чужие для того, чтобы сейчас вдруг резко проникнуться друг к друг нежными чувствами. Андрющенко, подумав, выдаёт неуверенно: — Ну, если что, ты… пиши, ладно? Или сразу приходи. Виолетта выдыхает дым и, затушив сигарету о каменную кладку балкона, бросает бычок вниз с высоты третьего этажа. Затем оборачивается и удивлённо смотрит на одноклассницу, чуть криво улыбаясь. — Спасибо, — бормочет Виолетта на выдохе. Но через секунду, опомнившись, привычно ухмыляется. И выдаёт: — Ну, всё, хватит. Лучше расскажи мне, что вообще, блять, случилось в ту ночь на вечеринке, и почему тебя еле живую ко мне привела Мишель? — Твою мать…***
— Ебануться, — резюмирует Виолетта, когда Лиза наконец заканчивает свой сбивчивый рассказ. — Удивлена, что вы не потрахались. Лежащая на диване Лиза стыдливо выдыхает и прячет лицо в ладонях. — Или?.. — переспрашивает Виолетта с хитрой улыбкой. — Что? Нет, конечно! Андрющенко резко садится на диване и бросает на одноклассницу озлобленный взгляд. — Молчу-молчу, — Вилка смеётся довольно, складывая ногу на ногу. — А кстати, что насчёт Кристины? Лиза сглатывает. Они с Виолеттой никогда не выходили за рамки типичного школьного общения, поэтому затрагивать сейчас какие-то чересчур личные темы ей невероятно сложно. Неосознанно сжав зубы, Андрющенко бормочет: — Мишель сказала, что они не вместе. Виолетта пожимает плечами: — Ну, ведут себя иначе. — Угу, — Лиза кивает. — Там долгая история… Виолетта закатывает глаза и убирает с лица мешающиеся волосы, не отвечая. Выглядит она, на удивление, уже гораздо лучше, чем было утром: правда, на щеке её всё ещё виднеется небольшой след, судя по всему, от пощёчины. Малышенко бросает взгляд на подлокотник кресла и берёт в руки оставленную Лизой книгу, а затем смешно хмурится, пытаясь прочитать название. — Престу… Преступление и… Чё? — И наказание, — фыркает Андрющенко. — А-а-а, — Виолетта кладёт книгу на место. — Ну, это то, что с тобой произойдёт, когда Кристина обо всём узнает. Лиза хмурится: — Почему ты думаешь, что она вообще об этом узнает? — Ну, она же не тупая… Наверное. Да и вообще, нахера тебе все эти драмы? — спрашивает Виолетта. — А меня спрашивали? Малышенко, рассмеявшись, кивает. Лиза укладывается обратно на диван, скрещивая на груди руки, и впервые в жизни начинает жалеть о том, что не курит. — Что она хоть сказала-то в итоге? — спрашивает Виолетта спустя пару минут неуютной тишины. — В смысле? — Лиза хмурится. Затем пожимает плечами: — Так мы и не разговаривали… — Ты что, блять, прикалываешься?***
Виолетта уходит через пару часов, а Лиза, закрыв наконец за одноклассницей дверь, облегчённо выдыхает. Конечно, для разнообразия иногда полезно поговорить с кем-то, кроме дворовых собак и кошек, но в случае с Виолеттой это чертовски сильно выматывает. Андрющенко возвращается в зал, усаживается на кресло и берёт в руки телефон. В голове её, как обычно, множество нерешённых вопросов и неуместных мыслей; Лиза открывает Телеграм и долго-долго всматривается в экран, пытаясь таким образом призвать какое-нибудь дурацкое сообщение от Мишель. Но это не срабатывает. Весь последний час Виолетта упорно убеждала Лизу, что ей обязательно нужно поговорить с Мишель; что ей нужно быть смелее и напористее; и что ей, наконец, необходимо выяснить уже, какого чёрта вообще происходит. И если сначала Андрющенко привычно от сумасшедших идей одноклассницы отнекивалась, то спустя какое-то время уже начала неиронично задумываться, а к концу диалога и вовсе полностью согласилась со словами Виолетты. Поэтому сейчас, собрав в дрожащие руки остатки всей своей смелости, Лиза открывает диалог с Мишель и быстро набирает одно-единственное сообщение.Это же Мишель
4 ноября
Давай поговорим?
А затем, чуть подумав, отправляет следом ещё и наивное: «Пожалуйста».***
— Думала, ты не придёшь. — Думала, ты не напишешь. Лиза усмехается, убирая с лица волосы. На дворе четвёртое ноября, а с неба какого-то чёрта крупными хлопьями сыпет снег, — и это настолько неуместно, насколько неуместен и весь этот странно-неловкий диалог. Мишель ответила на сообщение Лизы почти сразу, как будто бы только этого и ждала; легко согласилась на разговор и даже сама подошла к нужному подъезду, а Андрющенко параллельно искренне задавалась вопросом о том, не подменили ли Мишель за последние несколько дней. Дурацкий снег громко хрустит под ещё летними кроссовками; Лиза хмурится и проходит чуть вперёд, усаживаясь на лавочку рядом с подъездом. Мишель садится тоже, только на другой край скамейки, предусмотрительно соблюдая дистанцию, — и от этого действия у Лизы на языке будто оседает горечь, словно от того самого апельсинового сока. Андрющенко выдыхает: — Так… И молчит. Мишель молчит тоже, а всё происходящее кажется настолько ненастоящим, что страшно даже пошевелиться. Лиза исподлобья бросает взгляд на одноклассницу: Мишель в толстовке — видимо, собиралась в спешке, — а на лице у неё нет ни капли макияжа. Непривычно. Но Лизе нравится. — Я… — Мишель выдыхает и неловко отводит взгляд. Лизе как-то безумно обидно от того, что теперь между ними такое огромное расстояние, а лавочка эта случайно становится своеобразной метафорой. Андрющенко хочется наивно отмотать время вспять и вернуться обратно за черту: туда, где ещё были глупые шутки практически без неловкости, неуместные диалоги после уроков, а изредка даже короткие переписки в Телеграме. Однако сейчас Лиза понимает прекрасно, что вернуть всё на круги своя уже вряд ли удастся, ведь теперь между ними огромный ворох нерешённости и недосказанности. А ещё Мишель чертовски сильно от Лизы отстраняется, и снег в начале ноября становится негласным тому подтверждением. Резкий порыв ветра заставляет поморщиться, а Лиза накидывает на голову капюшон в попытке спрятаться и от ветра, и от этого неловкого молчания. Мишель застёгивает молнию на толстовке до самого основания и прячет ладони в рукавах — а ветер, будто бы насмешки ради, шутливо бросается хлопьями снега прямо в глаза. Андрющенко щурится недовольно и, выдохнув, предлагает: — Зайдёшь, может? Заболеешь. Затем, подумав, неловко добавляет: — Ну, то есть, и я тоже… Заболею. Лиза бормочет это просто для того, чтобы лишний раз не показывать свою неуместную заботу. Сама она практически не болеет: хороший иммунитет и постоянные занятия спортом лишили её радости хотя бы периодически пропускать уроки в школе. Мишель поворачивается, бросая на одноклассницу какой-то слишком сочувствующий взгляд, но в следующую секунду вдруг расплывается в типичной своей улыбке. Лиза непонимающе хмурится, а шестерёнки в её голове, отвечающие за логику, устраивают забастовку прямо на рабочем месте, — и нагло отказываются крутиться дальше. Мишель выдаёт вдруг: — Мне кажется, это очень плохая идея. Лиза сглатывает и отводит взгляд — благо, что в капюшоне не видно её моментально покрасневших ушей. Затем бормочет как ни в чём не бывало: — Зато заболеть — хорошая, да? А спустя пару секунд, вспомнив вдруг все наставления Виолетты, резко поднимается со скамейки. — Пошли, — бормочет. — Грустно помолчать можно и дома… Там хотя бы тепло. Мишель, не сдержавшись, усмехается: — Меня спросить не хочешь? — А надо? — Лиза пожимает плечами. Гаджиева устало выдыхает, но, несмотря ни на что, всё равно поднимается с лавочки и быстрым шагом идёт в сторону подъездной двери. А Лиза, удивлённо глядя на одноклассницу, думает, что нужно будет потом обязательно Виолетту поблагодарить, — и чуть криво улыбается, шагая следом.***
Андрющенко быстро поднимается по лестнице, легко переступая через две ступеньки за раз, а Мишель, поднявшись наконец на третий этаж, тяжело выдыхает. И бормочет сбивчиво: — Хоть с мамой твоей поздороваюсь… Сто лет её не видела. — Она завтра приедет только. Командировка, все дела, — Лиза усмехается, ловко открывая ключом входную дверь. Мишель сглатывает и растерянно смотрит на одноклассницу — Андрющенко легко этот взгляд перехватывает и непонимающе хмурится. Мишель тут же отворачивается, устало выдыхает и, кивнув, проходит в квартиру, а Лиза только пожимает плечами и заходит следом, закрываясь изнутри. Затем бросает лёгкое: — Раздевайся. Мишель почему-то вздрагивает и чуть было не роняет из рук телефон.***
Разговор не клеится. Мишель греет руки о чашку с чаем, который Лиза заботливо для неё заварила, а Лиза, в свою очередь, цепко наблюдает за одноклассницей, пытаясь понять, для чего Мишель всё это делает. По старенькой кухне разносится яркий запах — Гаджиева смешно щурится и втягивает носом воздух. — Чем-то знакомым пахнет, не могу понять… — Мята. У твоих сигарет похожий… Там, конечно, ментол, а не мята, ну да ладно… — отводя взгляд, объясняет Лиза. О том, что запах мяты теперь ассоциируется исключительно с Мишель, она решает не говорить. Мишель хмурится: — Ты меня иногда пугаешь. — Я иногда сама себя пугаю, — признаётся Лиза с улыбкой, пожимая плечами. Видеть Мишель на кухне собственной квартиры крайне странно, хоть в детстве она и часто бывала у Лизы дома: их семьи дружили. — Тут даже ничего не поменялось, — Мишель расплывается в улыбке. — Всё как в детстве. — Угу, — Лиза кивает. — Кроме нас, да? Гаджиева неловко отводит взгляд. Лиза, стоящая чуть поодаль, у подоконника, подходит ближе и садится на одну из табуреток, — теперь их с Мишель разделяет только небольшой кусок кухонного стола. В руках у Лизы кружка с чаем — всё та же, с дурацкой надписью; они с мамой подарили её отцу несколько лет назад. Андрющенко всегда пьёт только из неё — ей это кажется каким-то верхом иронии. — Извини, — бормочет в итоге Мишель. Лизе уже даже не хочется ни о чём говорить и ничего выяснять; хочется только стереть все недосказанности, снова случайно напиться и неумело целоваться в промозглой ванной комнате, цепляясь за неловкие выдохи, словно бы за спасательный круг для утопающего. Склонив голову, Андрющенко шёпотом спрашивает: — Жалеешь? — Да, — тут же отвечает Мишель, кивая. Лиза смотрит на одноклассницу исподлобья, изучая, а затем вдруг пожимает плечами. — Врёшь ведь, — улыбается. Затем поясняет: — Ты сделала то, что хотела сделать… Наконец-то. Так что извиняться тут не за что. — Я извиняюсь не за это, — спорит Мишель. — Я ведь знаю, что ты в меня… И замолкает. Андрющенко усмехается: — Мне кажется, об этом знают уже абсолютно все. — Ну, ты не особо-то скрываешь, — справедливо замечает Мишель. — Я к тому, что с моей стороны это было… Нечестно, наверное? — Наверное… Блять, это слишком сложно, — устало бормочет Лиза. Мишель поднимается со стула и делает пару шагов назад. Затем неловко обнимает себя руками: — Да ничего сложного… Просто… Лиза сглатывает, прекрасно понимая, что будет дальше. — Ошибка? Я не знаю, называй как хочешь. Я была пьяная, и… — И искренняя, — Андрющенко поднимается тоже, шагая вперёд. Мишель сглатывает и отступает. Больше ничего не говорит, только упрямо вертит головой, отказываясь верить в происходящее. — И не настолько ты была пьяная, — фыркает Лиза, подходя ближе. — Не надо, — предупреждает Мишель шёпотом. Мишель больше не отходит назад — даже не пытается. Только взглядом бегает сверху вниз: банально от глаз к губам и обратно. У Лизы из-за этого внутри всё снова вверх дном переворачивается, и она шумно сглатывает, слабо понимая, как они вообще так неосторожно умудрились с Мишель во всё это ввязаться. — Я ничего и не делаю, — Андрющенко пожимает плечами. — Мне кажется, ты уже сама себя боишься. Мишель шумно выдыхает, с силой сжимая зубы. — И я тебя понимаю, — добивает Лиза. Так они посреди кухни и замирают: неловкие, странные, в хлам запутавшиеся. Лиза сжимает руку в кулак, лишь бы сдержаться и не позволить себе лишнего, а Мишель только смотрит-смотрит-смотрит, и от взгляда этого у Лизы в голове вместо необходимой ей сейчас рациональности вспыхивает фатальная ошибка. — Ты просто… Да блять, — выдыхает Мишель порывисто. — Тебе это не нужно. Понимаешь? Лиза хмурится: — А сама я решить не могу? Между ними всё ещё минимальное расстояние — это нервирует и не даёт сосредоточиться. — Не можешь, — Гаджиева качает головой упрямо. Затем бормочет быстро-быстро: — Ты большего заслуживаешь, ясно? Гораздо большего! Ты, блять, замечательная, а из-за меня у тебя вечно какие-то… Лиза не даёт однокласснице договорить — срывается с места и неловко Мишель целует, прижимаясь ближе. Мишель не отвечает: она, наоборот, упрямо сжимает губы и с силой Лизу отталкивает, не позволяя. — Это не так работает, блять! — повышает голос. — А как? — Андрющенко выдыхает тяжело. Взгляд у Лизы расфокусированный, а руки нещадно дрожат. В следующую секунду Мишель, будто бы сжалившись, протягивает руку и аккуратно убирает с лица тёмные растрепавшиеся волосы, а Лиза от этого прикосновения неловко жмурится, окончательно теряясь в происходящем. — В этом нет смысла, — бормочет Мишель устало. — Оно того не стоит. А затем лбом ко лбу наивно прижимается и шепчет: — Я того не стою. У Лизы в этот момент внутри что-то рушится с грохотом, и она снова порывисто подаётся вперёд, аккуратно пытаясь одноклассницу поцеловать. В этот раз Мишель не отстраняется, а, наоборот, резко отвечает и привычно перехватывает инициативу, на несколько долгих секунд позволяя себе расслабиться. Лиза под этим неожиданным напором тушуется, неловко выдыхает прямо в губы и чуть отступает назад — Гаджиева, словно опомнившись, тут же отстраняется. — Блять, Лиза, — бормочет Мишель растерянно, неловко делая шаг назад. Андрющенко даже не помнит, называла ли Мишель её когда-нибудь по имени, а внутри вдруг, несмотря на всю абсурдность ситуации, разливается неуместное тепло. — Я вообще уже нихера не понимаю, — усмехается Лиза растерянно. — Я тоже… Мишель замирает на месте и растерянно жмурится. — Просто мы разные очень. Я… — бормочет Гаджиева неловко. И добивает: — Мне не нужно было приходить. Ни тогда, ни сейчас. Извини. Лиза с силой сжимает зубы, собирая в только-только зажившие кулаки остатки своей силы воли. Мишель потерянная и запутавшаяся: смотрит в ответ виновато и, кажется, сама слабо понимает, что она вообще сейчас делает. Благодаря каким-то несчастным остаткам здравого смысла Андрющенко осознаёт, что она не сможет просто взять и заставить Мишель передумать, а уговоры и сбивчивые поцелуи только ещё больше весь этот сумасшедший клубок запутают. Лиза отступает — как морально, так и физически. Она сглатывает, силой сдерживая себя от очередной глупости, и, бросив на Мишель понимающий взгляд, всё-таки кивает. — Спасибо, — бормочет Мишель. Она едва-едва улыбается и разворачивается, чтобы уйти. Лиза, выдыхая, устало прикрывает глаза — лишь бы только вслед Мишель не смотреть. Входная дверь гулко хлопает. В старенькой кухне пахнет чёртовой мятой.
