Не прощай меня

В воздухе висит натянутой струной напряжение. Оно отдается звоном в ушах и должно, нет, обязано быть оборванным. Одним словом, одним косым взглядом. Должно быть выдано, как пойманный за руку вор, дрожью на кончиках пальцев, сжатыми лишь на долю секунды губами. Все это лежит на плечах принца тяжелым грузом, сдавливает горло едва ли оставляя возможность спокойно сделать вдох-выдох. И это ощущение безысходности, неизбежности столкновения с коварным хищником, колотится в груди бешеным зверьком. Большой обеденный зал с бескрайними потолками, длинным столом граничащим по размеру с теми столами, которые Верлиан видел в родном замке исключительно по большим праздникам, а тут подобная махина устроилась чуть ли не за ненадобностью. Гладкая поверхность расписана неглубокими царапинами, на некоторых углах есть сколы, в других местах оставлены борозды, как от когтей зверя. Скользя по ним пальцами, юноша старается не выдавать лицом волнения и тени страха. Все свободное пространство уставлено керамическими мисками с ягодами и фруктами, но на них едва ли хочется смотреть, как и на металлические кувшины с соком, вином и, кажется, молоком и водой. Куда взгляд не брось — везде подчеркнутая дороговизна. Она глядит поблескивающими узорами на посуде, щекочет особенно изящными узорами, которыми расписана буквально вся посуда. Эта роскошь бросается в глаза тонкой золотой каемкой и звенит серебряными приборами. И все это до дрожи в руках раздражает и отталкивает. Темный князь, выдержав томительную паузу в несколько дней, наконец, соизволил пригласить юношу на завтрак. Слуги принесли новую одежду с каким-то особенно причудливым кроем, украшения и тринадцать сухих цветков аконита. На последнее принц посмотрел с некоторым подозрением, но ему передали, что Господин так может выражать свою благосклонность. И какой же тонкий оказался намек с его стороны. Верлиан вынужден неуютно ерзать на стуле под пронзительным взглядом князя. И это кажется особенной пыткой, когда когтистая рука сжимает бокал с вином, тело принимает более свободную и вальяжную позу закидывая одну ногу на другую, а голову подпирая кулаком. Черные глаза с проблеском серебристой радужки чуть прищурены, а взгляд насмешливо-колкий. Изучающе он скользит по всем чертам лица и мысленно пересчитывает их. Сложно сказать, когда у князя вообще появилась эта привычка. Ровный нос, алые губы, скулы, синева глаз обрамленных длинными ресницами, густые брови сдвинутые к переносице. Постукивая когтями по столу и не прикасаясь ни к чему, кроме вина, мужчина отмечает, что и Верлиан не блещет желанием брать еду из его рук. Опасается, значит? Можно сказать, что это похвально. И пока с такой осторожной вкрадчивостью князь разглядывает свою жертву, самому юноше ни капли не легче от пристального взгляда. Вдруг Верлиан ловит в себе непривычное и чужое желание сорваться с места и выплеснуть в лицо Темного все то волнение, накопившееся за дни ожидания. Всю злобу, бушующую в груди яростным зверем от одного только вида аккуратных перьев и стопки бумаги. Ты, кажется, хотел написать матушке? - Мое имя Верлиан, — вытянувшись по струне произносит юноша, старательно пряча ноты недовольства, надменности и холода по отношению к собеседнику. Все ведь обычно начинается со знакомства? Такая смелость, граничащая в глазах князя с дуростью, заставляет пробежать в глубине глаз искорке удивления. - Хортерен, — коротко бросает он ровным и спокойны голосом. Если игра и началась с серьезного, то пусть и продолжится. - Для чего я тут? - Осторожно продолжает Верлиан засчитав ответ за знак благосклонности. Князь предпочитает не отвечать. Особенного желания говорить у него не имелось. Так, посмотреть ближе. Освоился ли? Осмелел? И увидев желаемое он ловит в глубине сознания скользкую и приставучую мысль. Такие обычно стоит или отбрасывать сразу, или принимать полностью со всеми вытекающими последствиями. Спокойно поднявшись со своего места и без единого звука, если не считать стук каблуков о пол, подходит вплотную к так и сидящему юноше. Длинные пальцы легко подцепляют острый подбородок и поворачивают к себе, чуть приподнимая вверх. Быстрый взгляд перебирает все черты. Таким знакомым ему кажется лицо, которое он видел в младенчестве, детстве, а теперь бесстрастно и холодно разглядывает в юношестве. Так собственнически и плотоядно. На этом лице всегда читались все эмоции. Стоит только правильно посмотреть. Подрагивают ресницы, в темно-синей глубине глаз, вечно напоминавших глубину подо льдом замерзшего и неизмеримо глубокого озера. Бледная кожа, будто тот только вернулся с мороза (или тут действительно стало холоднее обычного?), щеки трогает соответствующий румянец. Сжимает алые губы, стараясь, удержать свое недовольство, хмурит брови... Он подобен началу весны. Когда снег еще лежит толстым слоем, но листва уже пробивается дымкой на деревьях и дарит всем лесам свежий запах жизни. Как давно князь не слышал этого запаха в своих чертогах? - Будешь служить мне. Покорно носить ту одежду, которую дарю я, украшения, какие захочу я, глаз радовать, да помалкивать, — отвечает князь расплываясь скорее в оскале, чем в натянуто-приятной улыбке. Разумеется он достаточно хорошо знает эту буйную голову, чтобы одной фразой вызвать бурю. И когда этот упрямец, сверкая глазами и хмуря темные брови, отворачивается вырвав лицо из чужих рук Хорт усмехается. Строптивость он эту за годы наблюдения успел полюбить, но когда она направленно на него самого, в груди вдруг завязывается узел раздражения, который с каждой секундой затягивается туже. До белых костяшек сжимает кулаки и возвращается на свое место, вновь подхватывает бокал и устремляет взор куда-то мимо всего. Сквозь туман уже отвлеченных от всего мыслей ждет раздраженную тираду, которой ничуть не удивится, но для виду поставит на место несколькими точными и грубыми движениями. Для быстрого воспитания всегда нужно махом ломать все и перестраивать по новой. Во всяком случае, это всегда работало прежде. - Сегодня вечером, сразу после заката, я хотел бы видеть тебя в своих покоях, — голубоватые губы вдруг сжимаются в тонкую ниточку и едва размыкаются, когда край бокала касается их в машинальном жесте. - А если я откажу? - - Приподняв брови интересуется Верлиан и тут же жалеет. Когти, которые он может видеть даже на расстоянии стола и меж расставленных яств, яростно впиваются в дерево и оставляют на нем глубокие борозды. В голове тут же всплывает воспоминание с первого дня, когда точно так же эти когти скользнули по его щеке принося жгучую боль. На утро он проснулся уже без кровавых отметин. К счастью, Хортерен не отвечает. Ему не всегда нужны слова для выражения своего мнения. В один момент Тёмный просто счел происходящее бесполезным и покинул зал. Сидевший до этого момента юноша вдруг ощутил, что стало значительно теплее, а с плеч будто бы упал тяжелый камень. До последнего ему казалось, что пристальный взгляд удается выдерживать, но лишь ощутив свободу он понял какой ценой это давалось. Скрывшись в своих покоях он печально встал перед широким зеркалом в попытке рассмотреть себя. Достаточно высокий, но с трудом достает князю до плеча макушкой. Красивый, спокойный взгляд, который никак не сравнится с тем, которым на него смотрели добрую половину утра. Умен, но так ли это важно теперь? Бросив косой взгляд на свой стол, за которым стал приучать себя сидеть в сумерках, замечает там новое кольцо, кипу пергамента и своего ненаглядного вороненка. Птенец был воспринят, как новый друг. После того дня, когда удалось вырваться на улицу и спокойно, без лишних глаз подумать о произошедшем, стало легче. И на следующий же день он обрел это маленькое существо с озорным характером и умными глазами. Не желая знать самого дарителя (а может намеренно опуская этот неприятный факт) принялся заботиться о птенце. Казалось приятным перебирать его мягкие перья, играть кончиком пера, намеренно не давая поймать его. Легкие прыжки и попытки летать вызывали ни то восторг, ни то детскую радость, клокочущую в груди. В комнату стучат и тут же открывают дверь. Опять кто-то из слуг. Как же они надоели своей учтивостью, которая тонко перемежается с бестактностью. - Господин оставил вам одежды на этот вечер, - склонившись в почтительном, но не глубоком поклоне произносит слуга и протягивает Верлиану сложенную алую ткань. Одного только взгляда хватает, чтобы презрительно поморщиться. Прозрачная ткань? «Да что за игры у него такие… унизительные? Хочет, чтобы я краснел перед ним и прикрывался? Хочет уколоть побольнее? Ткнуть носом в мое положение?» Дерганым движением юноша выхватывает наряд и сверкает глазами в сторону слуги однозначно намекая на то, чтобы он удалился. Выждав несколько секунд после хлопка двери Верлиан почти яростно швыряет сверток на кровать и разглаживает его. И правда слишком прозрачно, но еще противнее смотреть на сплетение цепочек с талии и чуть ниже. Сразу ясно, что именно они и будут прикрывать собой наготу, да только хватит ли этого? Скорее будут дразнить и показывать желанное при малейшем движении. «Думаешь, что не явлюсь к тебе так? Еще как духу хватит!» Громко фыркнув Верлиан принимается натягивать на себя одежду. Секундами позже отмечает для себя, что пошита она из шифона. Даже тут не решил экономить. Все в том же неистовстве надевает серебряные серьги с рубинами. Глядит в зеркало стараясь оценить масштабы бедствия. Смотрится удивительно приятно и в равной степени вызывающе. Ткань ненавязчиво подчеркивает изгиб талии и острые плечи. Цепочки, как и ожидалось, едва прикрывают, но оставляют тень загадки и изящества. Украшения легко оплетают шею, новое кольцо обрамляет палец идеально подходя. Вороные пряди волос волнистыми локонами щекочут шею и делают ее визуально длиннее, скользят по плечам. Горящий недовольством взгляд и сведенные к переносице брови, чуть приоткрытые от волнения и удивления губы. Босые ноги на холодном полу, выступающие щиколотки, длинные пальцы. Такое зрелище ведь и правда может понравиться. Но в нормальной одежде все бы лучше было! Длится этот трепетный интерес всего несколько мгновений, прежде чем вновь уступить урагану эмоций и праведного гнева. - Да как он может! Разве самому не стыдно?.. Хотя о ком я вообще говорю?! Что он может еще желать, кроме как унизить меня?! Небось оставит меня столбом стоять, пока своими делами занимается, а потом вышвырнет к утру из своей комнаты. Опять станет читать мне морали и говорить кто я теперь для него? Пленник? Игрушка? - Изящные пальцы нервно крутят кольцо на пальце, - и чего ради это вот все? Просто тешится так, играя с живыми людьми? Это низко с его стороны! ...- Господин ждет вас, - тихо произносит слуга заглядывая в покои Верлиана, как только последний луч тусклого в этих местах солнца пропадает, как тонкая нить надежды ускользает из рук. От вкрадчивого голоса юноша чуть ли не задыхается. За весь день он сменил гнев на тревогу, а потом уже откровенный страх. В голове услужливо всплывал момент удара по щеке и струйки горячей крови. Кипевшая в нем ярость стала ледяным ожиданием растянувшем время. Кончики пальцев похолодели, хочется натурально взвыть от неизбежности того, о чем сложно сложить даже сумрачное предположение. Но плечи неумолимо дрожат, чем выдают едва сдерживаемое волнение, граничащее с предвкушением неизбежности. Перед любым другим моментом юноша мог бы для виду начать возмущаться в попытках поднять боевой дух, да хоть что-то, что отгонит страх! Но в горле пересохло так, что и слова лишнего произнести желания не возникает. К чему такой наряд? К чему это унижение? Не трахнет же он меня, в самом деле? Ведь правда?.. Правда?.. Стоять у закрытой двери вот так: не решаясь войти, постучать, хоть что-то — смерти подобно. Сил не хватает даже пошевелиться еще несколько секунд, прежде чем заставить себя пару раз коснуться двери костяшками. В ответ закрытая дверь остается молчаливой и неподвижной. Сердце замирает. Забыл? Передумал? За мгновение до того, как губы растянутся в вымученной улыбке, замок щелкает. Вся радость тут же сжимается обратно в комок тревоги. Руки интуитивно тянутся прикрыть наготу, ноздри подрагивают, а взгляд замирает в появившейся темной щелке. Ни звука, ни движения там не видно, а в спину толкает ощущение, что нужно войти. На подгибающихся ногах Верлиан подходит ближе и укладывает руку на край двери, толкает и она тут же поддается, открываясь шире. Как маленький зверек не знающий об опасности, так и юноша не представляющий масштаба ошибки, ступает в лапы хищника и эта самонадеянная храбрость не может не подогревать щекочущего нетерпения в самом охотнике. Через щель совсем не показалось, что в покоях самого Князя тьмы абсолютно темно. И этот шаг в темноту отдается гулкими ударами сердца в груди. Как только юноша полностью скрывается в этом всепоглощающем мраке его ловят за талию когтистые руки и прижимают одним отточенным движением к закрывшейся двери. В отличие от Верлиана Хорт прекрасно видит в таком мраке и во многом сам же его создает. По сердцу проскальзывает удовлетворение от вспыхнувших страха и волнения в глубине синих глаз. - Кажется, мой маленький зверек совсем не боится оказаться лишний раз в опасности и готов добровольно идти в ловушку, стоит только поманить пальцем, - шепчет на ухо обволакивающий голос. Низкий, он тянется, как хороший мед и вынуждает вслушиваться. Все те же сильные руки сжимают талию еще сильнее, заставляя поморщиться, но тут же отпускают. - Покажись, - коротко приказывает князь все тем же тоном, но уже с металлическими нотками властности. Постояв в нерешительности несколько секунд юноша все ж крутится и замирает, как только мощное тело налетает на него со всего размаха. Когтистые руки принимаются бесцеремонно блуждать по всему телу, но лишь слегка скользят кончиками когтей по внутренней стороне бедер. Не желая так легко сдаваться противнику юноша упирается ладонями в широкую грудь в попытке оттолкнуть. И с трепетом в сердце отмечает, что мужчина не поддается, а напротив, смыкает одну руку на горле, а второй притягивает к себе за поясницу. - Не строй из себя недотрогу. Думаешь я не знаю что тебе нравится делать ночами и как ты реагируешь на мои руки? - Тихо и с еле заметной хрипотцой шепчет на ухо Хортерен. От этой фразы юношу прошибает холодным потом. В родном замке с ним нередко происходили поистине странные вещи. Ему чудилось, что кто-то горячо ласкает его доводя до самого пика эмоций. Все происходило в сладкой дремоте и по утру с трудом можно было и помыслить, что все произошедшее было не сном. Странно было ощущать это пограничное состояние меж реальностью и тяжестью век, прохладные руки, часто напоминавшие свежие простыни, что скользят, кажется, по всему телу разом. Яркий контраст температур, когда ухо опаляло шепотом, клыки прикусывали мочку уха. В свои воспоминания, прежде лежавшие где-то совсем далеко в сознание и обреченные быть забытыми, если чьи-то язвительные слова не напомнят, Верлиан окунается как в омут с головой. Этого секундного промедления хватает, чтобы подхватить юное тело на руки и уложить на простыни уже из шелка, а не нежного хлопка. - - Это все… было неправдой!.. - Тихо шелестит юноша на грани слышимого. - Но ты скучал, признай, - становится страшно от того, что кожу, как и тогда, щекочет постель. Прохладные руки собственнически скользят по всему телу и явно знают его, повторяют все изгибы и узоры на коже. Голос, этот обволакивающий и бархатный голос, граничащий с низким рычанием зверя, до боли напоминает тот. Разница лишь в том, что теперь слова понятны. - Ты ведь хотел, чтобы это оказалось правдой, не так ли? Ты ждал, когда я снова приду к тебе. Отзывался на мои руки, просил больше. Был ненасытным, а теперь вдруг вспомнил об образе невинного агнца? Какое… чудовищное лицемерие. Не находишь? По комнате разносится едкий смешок. Верлиан оставляет попытки вырваться. Когтистые и слишком уж сильные руки цепко держат его за бедра, а все остальное тело предусмотрительно прижимает к кровати. Клыки скользят вверх-вниз по шее и иногда надавливают на кожу. Не кусают. Когти же таких нежностей избегают и бесцеремонно оставляют царапины на ягодицах и талии, порой игриво пробегаясь по впалому животу. - И вот ведь, всегда норовил проснуться. Теперь все наяву, и как? Совпало с ожиданиями? - Продолжает шелестеть на ухо юноши князь. Тонкие губы расходятся в усмешке, когда вместо ответа юноша сипло выдыхает и сжимает плечи Хорта сильнее. Так легко поддался на провокацию? До смешного легко… Когти легко полосуют прозрачную ткань и отбрасывают лоскуты вместе с порванными цепочками в сторону. Руки уже не сжимают юное тело сильнее, чем следует, предпочитая багровым синякам горькое, но добровольное подчинение. Спускаясь поцелуями до низа живота мужчина ловит вздрогнувшие, в попытке защитится, ноги. Сильные руки тут же разводят их шире, смазанный поцелуй, оставленный на внутренней стороне бедра, ставит точку в желаниях Хорта. Но мужчина резко отстраняется, опаляя уже разгоряченное тело Верлиана вечерней прохладой. В темноте все еще слабо видно, но отчетливо слышен удар пряжки ремня о пол и шуршание одежды. Одним махом губы юноши накрывают чужие, вовлекая в разнузданный и жадный поцелуй. Руки собственнически вжимают в постель и, благо, все это не позволяет сорваться с губ юноши чувственному стону, который так и рвется. Хорт интуитивно ощущает это желание и с одним размашистым и грубым толчком дает больше свободы. Сколько бы ночей он не прикасался к телу юноши, сколько бы не дразнил прелюдией, но в эту ночь для них все начинается. Новым, жарким пламенем оно охватывает не одного Темного князя или робкого, как оказалось только на вид, юношу. Это застигает двоих и вынуждает сначала тихо вскрикнуть от неприятных ощущений, чтобы услышать тихое: «потерпи, сейчас станет хорошо» И правда становится. Может тому поспособствовали уверенные толчки перемежающиеся с умелыми ласками рук, может легкое прикосновение к низу живота, оставившее за собой витиеватый рисунок, болезненно похожий на руну. Хорт быстро отмечает момент, когда юноша хрипло и почти срывая горло вскрикивает ногтями отчаянно царапая мощную спину в поисках хоть какой-то опоры. - Неприлично быстро, - почти выплевывает слова мужчина и резко замедляется заставляя сгорать юное и во многом неопытное тело от ожидания и внезапно проснувшейся похоти, что так и скользит в синих глазах. Сам князь Тьмы не замечает точно такой же поволоки наслаждения в собственных глазах. - Но мы нашли с тобой общий язык, что думаешь? - Приторно-нежно шепчет он обволакивающим голосом. - Животное, - шипят сквозь зубы в ответ, собирая остатки самообладания. Еще секунды хватает, чтобы начать буквально вдалбливать Верлиана в смятые простыни с азартным остервенением. До резко нахлынувшего удовольствия, до гортанного рыка и приглушенного ребром ладони стона. И только что-то в самой глубине души екает мазохистской нежностью. Это давно забытое чувство сжимает в своих когтях не бьющееся сердце и пробегает по губам надломленной улыбкой. Верлиан этого лица не видит, Хорт тут же отбрасывает. А непроглядная тьма милосердно прячет все детали. Заря разливается по небу ласковыми лучами, оглаживает травы широкого поля, крыши бедных домиков и волосы двух противоположностей. Пшеничная копна до середины спины и вороные, тяжелые пряди почти до колен. Двое разных сидят рядом и с одинаковой, присущей только им двоим эмоцией во взгляде смотрят на восходящее солнце. В женской груди трепещет чистая, наивная первая любовь, в мужской щемящую нежность оттеняют неведомые девушке тоска и усталость. - Разве не странно, что утром солнце, лик нашей светлой богини, - если прислушаться, то в этой фразе печали больше, чем кажется на первый взгляд, - такое осторожное и робкое? Дарит всем свое тепло и внимание, весь день приглядывает за нами, а вечером устраивает на небе кровавую бойню заката прежде, чем уступить позицию луне. В то время, как лик темного бога едва ли противится этому теплу с утра. Почему все больше любят жестокое солнце, а не милосердную луну? Почему закаты равно любимы… людьми, - последнее слово было сказано с задержкой, будто требовалось подумать прежде, чем произнести его, - как и рассветы? Никто не видит, или не хочет видеть кровопролитных войн на небе? - Животное, - игриво-ласково произносит девушка, смотря на обладателя черных прядей с клокочущей нежностью во взгляде, - вечно о чем-то… странном и страшном. О том, что мы знать никак не можем.. Мужчина смотрит с каким-то глубоким и сложным чувством во взгляде, прежде чем покорно склонить голову и вдохнуть аромат летнего воздуха. - И едва ли тебе грозит узнать эти тайны...- отвечает он после молчания. И висящее в воздухе слепое доверие тут же укрывает от глаз девушки это сомнительное «тебе», как укрывает многое другое от нее. И в воздухе вновь повисает легкое молчание, с каждым днем дающееся мужчине все сложнее. Молчать правильно он умел всегда, но сколько нужно самообладания, чтобы в этом не проскользнула лишняя нота тоски? Что нужно отдать, чтобы это вообще никогда не рвалось наружу?