котята

      Никаких цветочков на стенах гостиной нет. Есть декоративная штукатурка с блеском. Белая, на ощупь шершава, даже пальцам приятная. Представьте себе, он действительно подходил к стене и щупал её украдкой. Есть фотографии в рамках. Немного. Раньше их было больше, и теперь в некоторых местах видны тёмные прямоугольники и выемки, оставшиеся от креплений. Есть плетёная люстра, похожая на корзину из бежевой лёгкой соломки. Есть льняные римские шторы, собранные под потолком по случаю солнца, в здешних краях редкого. Есть снежного цвета парадная скатерть.       Утро субботы сдобно пахнет корицей.       — Котята. — Звучит тихо и вкрадчиво. Братья не в восторге, что вновь стали котятами, но ничего тут не поделать: Сигги долго растила дочь. Привычки трудно менять.       Котятам уже пятнадцать и, соответственно, шестнадцать лет отроду. На котятах новые выглаженные футболки, они уже полгода как живут в доме у Сигги. Они уже полгода как заново учатся доверять. И Сигги, и вообще. Привычки трудно менять.       Обеденный стол уставлен весь вазочками и конфетницами, изящной с кофе керамикой. Есть и салфетница. Непривычно красиво. По всему чувствуется: тётушка готовилась.       — Нам нужно поговорить. — Руки Сигги плавно складываются узлом над столешницей. Голос ровный, но Ивар нутром чует, что разговора этого тётушка боится не меньше, чем братья.       — Вчера мне звонил школьный психолог.       Они знают. В гостиной есть второй телефон.

- - -

       Разговор был закончен ещё десять минут тому, но Хвитсерк продолжает пережимать микрофон чтобы скрыть с линии их присутствие, их дыхание.       Серый кнопочный «Панасоник» тихо гундосит сквозь ладонь:       Бип-бип-бип… — Гудки капают из динамика в комнату. Безразличные. Серые.       — Знаешь, детка… — Мягко Ивар пытается разлепить длинные, очень паучьи, пальцы Хвитсерка. — Можно сказать, нам повезло.       И откуда, блядь, взялось это ебано-вульгарное «детка»?       Брат уже начал выколупывать кнопку отбоя. Ноготь цепляет выступающий край, настойчиво раскачивает.       Бип-бип-бип…       И раскачивает.       Бип-бип-бип…       И раскачивает, поскрипывая пластиком, в вверх и вниз. И вверх. И вниз. И вверх...       Бип-бип-бип…       С тихим «чпок» кнопка выскакивает из гнезда, стукается о ножку журнального столика. Теряется в песочном ворсе ковра.       — Дорогая фрёкен Хориксон настолько охуевший специалист, что поставила мне Туретта. — Ивар невесело прыскает.       Хвитсерк поднимает на него свои ореховые и больные испугом глаза:       — А мне синдром дефицита. Так много я ёрзал. — Изображает улыбку. Сам отдаёт Ивару изувеченный «Панасоник»:       — И всё по картонкам. — Высоко и нервно хихикает. — Да мы с тобой сказочные счастливчики.       Смеяться тут нечему совершенно и, вероятнее всего, скоро они совершат свою самую большую в жизни ошибку. Гораздо больше той, включающей в себя плоскую синюю банку, красные от соли и неловкости щёки.       Смеяться тут совершенно не правильно, но они оба до слёз хохочут, запрокидывая головы на диванный велюр и соприкасаясь в локтях. И целуются ещё. Совсем немного целуются, потому что у Хвитсерка губы болят.

- - -

      Больше всего Сигги похожа сейчас на спеца по подросткам с ТиЭлСи. Вроде тех, что ведут передачи, куда приходят холёные женщины в «Бвулгари», чтобы пожаловаться на трудности жизни и своих не в меру избалованных кем-то, явно не ими, детей.

- - -

      Дамочка в сезонном прет а порте и свеженьких филлерах заламывает руки, утирает силиконовую слезу:       — Вы бы слышали, как она со мной разговаривает. — Силиконовая слеза не утирается и тащит к подбородку чёрный развод туши. Теперь она выглядит как сраный готемский Пингвин. — Она совсем меня не уважает.       Насупленное чадо зажигается праведным гневом:       — Она обещала купить мне «Порш» на шестнадцатилетние! — Кривит губки.       — Обещала! — Колотит кулачками по подлокотникам студийного жёлтого кресла.       — Обещала!! — И становится тотально отвратительно со всех абсолютно сторон, заявляя:       — Она экономит на родной дочери!       Приблизительно здесь большая часть зрительниц-домохозяек — мало кто кроме них подобное смотрит, одновременно начинают желать удавить чадо чужое и расцеловать чадо собственное:       — Ну, подумаешь, разбил панорамное окно в гостиной. Зато жив остался и «Порш» не требует. Вырастет футболист.       Будущий футболист, нынешний безгаджетный узник домашних застенок, неохотно подставляет матери щеку.

- - -

       Сигги же сидит и жуёт губы. В отличие от некоторых она не набитая дура.       — С вами… — Начинает тётушка, и Ивар почти слышит, как запускается в её мозгу машинка по подбору правильных интонаций и слов. Эдакий синонимайзер, замешанный на Энигме. Хитрый приборчик с рычажками и зубастыми шестерёнками, что рано или поздно отрастает в голове каждого, кто достигает возраста «нам-нужно-очень-серьёзно» бесед.       Под столом он крепко держит за руку Хвитсерка. Тот наверняка тоже жуёт губы. Автоматом и остервенело, как и всегда, когда думает или нервничает. Чаще — нервничает. Пальцы, зажатые в ладони, приходят в движение. Начинают дёргаться, стремясь просочиться сквозь хватку. Ивар плотнее сжимает кулак.       — С вами что-то произошло. — Глаза у Сигги большие и встревоженные, почти чёрные. На самом деле они голубые, но ощущаются э как тоскливые дыры в материи.       — Вас… — Она всё не может никак прекратить жевать губы.       Решаясь, Сигги набирает воздуха в грудь, как делает пловец перед броском тела в бассейн. Ивару начинает казаться, что в ладони поселилось змеиное кубло: Хвитсерк окончательно утратил контроль над пальцами и щиплет его, щиплет себя, щиплет всё, что может достать ногтями.       — Вас кто-то обидел.       Тётушка замолкает на выдохе. Поднимает со стола маленькую кофейную чашечку:       — Котята. — Ставит обратно, так и не сделав глотка. — Всё будет хорошо. Вы можете мне довериться.       Котята в новых футболках молчат. Им не надо переговариваться, переглядываться чтобы прийти к общему знаменателю:       «У мальчиков, которые врут, отсыхают их поганые языки!»       Ивар откидывается на спинку стула. Дерево скрипит, принимая на себя его вес. Задирает голову. Расходится в плечах, чтобы стать больше и шире. Весомее. И злее:       — Довериться? — Презрительно он хмыкает. — Тебе?       Сигги сжимается как от тычка.       Она нянчилась с братьями с самого их рождения. Она умоляла обратиться за помощью.       Хвитсерк подслушал случайно их с Аслауг ссору, одну из последних, и всё ему рассказал.

- - -

      — То есть ты. — Аслауг подаётся вперёд.       — Хочешь сказать. — Лупит раскрытой ладонью о стену.       — Что я делаю что-то не так?       Удар приходятся рядом с телефоном. Маленькая коробочка, на которую приходятся почти все разборки, со смирением скидывает трубку.       «Первая ступень отошла» — Вздыхает Хвитсерк, попутно размышляя: насколько плохо то, чем он сейчас занят.       Бип-бип-бип… — Протяжное, никому неважное гудение доносился в щель между зашарпанной дверью и косяком, таким же зашарпанным. Там и застыл сейчас наш расстроенный зритель.       Сигги делает шаг назад. Маленький и непроизвольный. Говорит:       — Аслауг, дорогая, я имела в виду совсем не это.       Бип-бип-бип…       — Мальчишкам очень нужна твоя забота. Рагнар предал не только тебя, пойми…       Бип-бип-бип…       Лицо матери вытягивается в боевую самурайскую маску:       — А! — Она выбрасывает перед собой руку, толкает Сигги в свитер. Попадает куда-то в район левой ключицы:       — Вот, значит, как? Я, значит, плохая мать. Да? — Толкает вновь, и Сигги делает ещё один шажок. Почти наступает на трубку. Та всё пищит своё «бип-бип-бип» сквозь дырочки в белой пластмассе.       — Я вовсе такого не говорила. — Тётушка перехватывает тычок под номером «три». — Но у вас явные проблемы. Дорогая, очнись. Тебе нужна помощь. Пока не поздно. Их могут забрать!       Аслауг застывает как вкопанная:       — Ах ты.. Ты… — Кривые губы хватают воздух. — Да какое ты имеешь право что-то мне говорить?       Бледное лицо измазано пятнами гнева, волосы пылают всклокоченным медным костром.       — Сука завистливая!       Бип-бип-бип…       — Не смогла уберечь своё, а теперь лезешь учить меня заботиться о детях!?       Бип-бип-бип…       В следующий момент голову матери бросает в сторону. На правой её щеке расцветает новое алое пятно. С пятью пальцами и небольшой быстро пухнущей царапиной рядом.       Бип-бип-бип…       Кто-то плачет. Кажется, обе.       Хвитсерк едва успевает убраться перед тем, как Сигги кубарем вырывается в коридор.       В следующий раз они увидятся уже в компании социальных работников.

- - -

       И ещё злее:       — А с какой стати?       Сигги жмурит глаза, становясь на пару десятков лет старше. Обычно ей можно дать не больше тридцати и многие принимают тётушку за их старшую сестру.       «Женщина с юной улыбкой» — Сказала однажды Аслауг, и в голосе проступила едва заметная зависть.       — Пожалуйста… — Больше Сигги не похожа ни на женщину с юной улыбкой, ни на судью по делу «новенький авто для невоспитанной стервы».       Плечи её опадают, руки обессилено бухаются по бокам от чашки. Мелкие тёмные капельки так и непочатого кофе выплёскиваются на рукава.       — Ты нам кто?       Сигги делается похожа на человека с гнойным пульпитом и, кажется, болит вся от лодыжек до волосяных луковиц.       — Ты нам не мать!       Они с братом дружили с её дочерью. Дружили раньше, до аварии на скоростном шоссе. В ней же погиб и её муж. И нет, виновата не фура-убийца и даже не лесовоз. Не проклятый «Плимут Фьюри», заржавленно-красный и с тонкой сеткой трещин на лобовом. Мудила на внедорожнике — явление вполне прозаичное и интернациональное, встречающееся как на вылизанных дойч-автобанах, так и на перегретых песках ОА Эмиратов.       — И никогда её не заменишь!       Ради них Сигги прошла все круги бюрократического ада и смогла сперва помешать опеке отдать их на усыновление в разные семьи, а потом и забрать.       — Ты нам никто! — Уже вопит Ивар, игнорируя пинок под столом. Боль, продравшая вплоть до яиц, делает только хуже.       «У мальчиков, которые врут, отсыхают их поганые языки» — Цедит в голове голос. Голос второй, совсем Ивару незнакомый, ничего не имеющий общего с его собственным, швыряет через обеденный стол и вазочку с сахарными печеньицами:       — Сука! — Пренебрежительно, словно плевок.       От него Сигги прячет лицо в ладонях. Ещё не плачет. Плакать она будет потом, наедине со своими воспоминаниями и фотоальбомами. Над вязанной жёлтой пинеткой и драгоценными бусами из макаронин-рожков.       Резким движением Хвитсерк оборачивается — глаза выпучены наружу как два бильярдных шара, говорит что-то. Слов Ивар не слышит. Не может услышать из-за звона в ушах, но отчётливо видит как на одном краешке шевелящихся губ блестит свежая кровь.       — Заткнись! Заткнись сейчас же! — Хвитсерк замахивается, переворачивая свою кружку, пихает его по плечу. — Извинись!!       Пролитая чёрнота быстро расползается по столу, безнадёжно портя скатерть, пачкая сервизные донышки.       «Что будет, когда все узнают?»       «У мальчиков, которые врут, отсыхают их поганые языки!»       — Сука завистливая! — Ивар вскакивает из-за стола, сам перепуганный сказанным. Стул с грохотом рушится на паркет. Лежит кверху сосновыми ножками как подстреленное животное. В коленях больно и щёлкает, будто оба наполнены скорлупой от грецких орехов. В два трудных шага он дошатывается до двери. Возвращается. Опять хватает всё ещё шароглазого Хвитсерка за руку — брат вот-вот вытащит из себя первый ноготь. Утаскивает, не оборачиваясь, наверх.       Сигги выделила своим котятам по комнате, распорядилась врезать по замку-задвижке в дверь каждой:       — Все имеют право на личное пространство и секреты. — И в этом была права: у котят действительно имелся секрет. Секретик. Грязненький такой, один на двоих и прескверный. О нём котята никому и никогда не расскажут.       «Что будет, когда все узнают?»