котята

      Красный и синий.       Красный и синий.       Красный. И синий.       И красный. И синий.       И заново.       Квартира набита незнакомцами так, что те скоро начнут вываливаться из окон. Первые сумерки уже начали жрать солнце, но никто так и не додумался включить свет.       — Парни… — Взволнованный голос пытается продраться сквозь оцепенение.       — Э-эй… Парни… — Всё не прекращает никак форменный незнакомец, и Ивар заторможенно на него поворачивается. Моргает, силясь сфокусировать взгляд. Это сложно — веки словно залеплены чём-то густым и горячим.       Огни полицейской люстры медленно лижут стены гостиной. Никах цветочных композиций в узоре, сплошной болотистый монохром. Хотя кувшинки бы в цвет подошли.       Кувшинки и камыши.       И лягушки на этих кувшинках.       Уйти дальше мысль не успевает потому что ватная голова заваливается назад чтобы стукнуться обо что-то затылком. Чувство такое, будто он находится внутри игрушки-калейдоскопа, которую из раза в раз проворачивают в руках. Никаких сирен за окнами нет. Вроде бы, на казённых «тигуанах» сирен не включают, когда на вызове спасать уже некого. Или он просто не различает их из-за воя в ушах?       Это странно, но до приезда служб Ивар был занят исключительно своими скользкими пальцами. Всё его естество сосредоточилось на решении той единственной проблемы, на которую он мог повлиять. Резинка пижамные штанов слезла почти до бёдер, но вопросы эстетики, этики не волновали. Зажмурившись — смотреть на уже бордово-свернувшиеся крапины было невыносимо, он топтался в коридоре, не решаясь переступить порог. Казалось бы, всё так просто: войти, прикрыть за собой дверь, вымыть руки, умыться, вычистить зубы. Разобраться наконец со вздувшимся пузырём, но теперь…       Заученная годами последовательность действий была грубо нарушена, и мозг сбоил на каждом шагу:

Error! Перегрузка системы. Errer! Попробуйте выключить и включить. Error! Попробуйте ввести пароль снова. Error! У вас осталось две попытки. Error! Error! Далее запустится процесс самоуничтожения вашей психики. Будте бдительны.

      В голове мелькнула чудовищная в своём эгоизме мысль: «У неё есть своя спальня!»       Почему нельзя было сделать этого там? Почему надо было выносить своё психиатрическое дерьмо на общую плоскость? Как им теперь жить без ванной комнаты? Что ему теперь делать с заблёванной мерзкой рукой?       Быстрой озлобленной вспышкой она мелькнула и ушла так же быстро, сменившись тихим воем между ушей. Резь внизу живота не покинула, но отступила фоновым шумом на второй, третий, двести пятидесятый план из всех возможных. Стала похожа на звук ссоры из соседской квартиры. Поначалу ты ненавидишь чету полоумных и жаждешь придушить их визжащих детей, но в какой-то момент привыкаешь жить двадцать четыре на семь слушая вопли из-за стены. Делаешь под них уроки, читаешь книги, ешь завтраки и обеды. Страдаешь прочей, как раньше считалось, жизненно важной хернёй. Иногда постигаешь азы мастурбации, если в комнате никого нет, а ссора не перешибает звука в наушниках.       Так он и стоял, больше похожий на попрошайку из экранизации Диккенса, пока кто-то, кажется Хвитсерк, не отвёл его на кухню, не отмыл его уже ссохшуюся в корки ладонь, не отмыл его уже ссохшийся в корки подбородок. Вой нарастал. Кто-то, кажется Хвитсерк, помог ему переодеть отвердевшую на коленках пижаму, расчесать и собрать в хвост волосы. Вой нарастал.       Раньше это сделала бы мама, если бы была в настроении. Если бы была не занята разговорами по телефону и стаканом джин-тоника. Если бы интересовалась ими хоть сколько-то последние годы. Если бы отец не завёл любовницу. Если бы мама была сейчас жива. Вой сменился криком. Протяжным, на подкорке гремящим.       Кто-то, точно не Хвитсерк, попытался влить ему в горло воды и затолкать белый кружок таблетки. Зубы сцепились так крепко, что сделать это не представлялось возможным. Казалось, если он раскроет рот, то крик выльется из него и будет литься и литься наружу, пока не лопнет гортань. Пока не лопнут перепонки. Пока не лопнет весь он и не брызнет по обоям кровавыми лоскутами.       Успокоительное пришлось ставить иньекцией. Он уже привык ставить что-то инъекцией: суставы залечиваются курсами капельниц. И витаминами в зад, как тварь болезненными — сперва приходится колоть анестетик и ждать, пока мышца не онемеет.       Патрульный — бритоголовый громила из первого прибывшего экипажа, предпринимает ещё одну попытку пробиться сквозь цветное полотно лампочек и медицинские транки:       — Ребята. — Он тянется к руке Ивара, плетью свисающей на колени, но та одёргивается сама собой. Губы брезгливо опускают уголки вниз. Коротко и непроизвольно: прикосновения чужаков отвратительны.       Патрульный хмурится, вроде-бы-голубые его радужки вновь меняют свой цвет с электрика на мышино-лабораторную красноту. Завораживают, равно как и двуцветные переливы мигалок на стенах гостиной и мебели.       — Твой брат не может говорить? — Смутно он Ивару кого-то напоминает. Неподалёку от воя распускаются отзвуки пудры и колотых склянок с розовым селективом.       — Может. — Слышится из-за плеча потерянный голос Хвитсерка. — Врач сказал, это шок.       Тут старший брат заминается:       — Ну и успокоительное тоже… — И тон его становится жёстким и подозрительным:       — Что вам от нас нужно?       Только теперь Ивар осознаёт, что сидит вжатый лопатками не в диван. За затёкшей спиной поднимаются дыханием твёрдые рёбра. Ещё его цепко и довольно давно держат под грудь, хотя никуда вырываться Ивар и не планировал.       — Ваш отец. Мы не можем до него...       — У нас нет отца. Он нас бросил. — Обрывает Хвитсерк, и патрульный отступает на шаг: так холодно тот звучит.       — Ну а другие близкие родственники? — Теперь китель подтаскивает ближе журнальный столик. Отодвигает тарелки с чем-то заветренным и из-прошлой-жизни-вчерашним чтобы усесться на край.       Ивар таки находит силы на вопрос, невесть как и почему вдруг возникший:       — Как зовут вашего папу?       На том они, впрочем, и иссякают: голова заваливается обратно на заботливое плечо брата. Язык прилипает обратно к нёбу.

***

      В кабинете ощутимо недостаёт окон, и больше он похож на чулан для тряпок и швабр, прочей уборочной бытовухи. Светло-серые стены надо бы перекрасить: здесь и там остались следы от перетаскивания стеллажей. Грузчики, заполнявшие его мебелью, не деликатничали с углами.       — И всё таки. — Школьная психологичка рассеянно потирает переносицу. Над её головой висит, не совсем ровно — Хвитсерка наверняка размолотило бы тиком, пластиковая рамочка с каким-то там сертификатом об чего-то там окончании. Рамочка одинокая, и в этом своём одиночестве она больше походит на глазное бельмо, чем на предмет гордости.       И тут совершенно нечем дышать, кроме запаха пыльной бумаги и едких цветочных духов. Слишком тяжёлых для дня. Слишком тяжёлых для того, чтобы их носил кто-то младше пятидесяти.        — Почему ты это сделал, Ивар?       Ивар ей улыбается. Оскаливается, скорее, вздёрнув верхнюю губу к носу. Высоко слишком: та обнажает не только белые кромки, но и розовые арки десны.       Сидящая перед ним девушка, вчерашняя студентка, могла бы считаться за симпатичную, если бы ему было хоть какие-то дело до… Девушек? Женщин? Ровесниц? До людей извне в общем и частном. Костлявая, правда, и шпалообразная, перетянутая блондинистым хвостом так, что глаза едва закрываются.       — Он, — «пошутил про нашу маму». — Отказался одолжить карандаш, — «назвал её наркоманкой». — Не честно так поступать, — «а остальные смеялись». — Вам не кажется?       Глаза напротив, бледно-голубые и базедовые, сонно моргают:        — Ты чуть не откусил Сигурду ухо. Пришлось накладывать швы. Тебе разве не стыдно?       Ну неужели не видно, что он шутил? Хотя…       С такими глазищами можно разглядеть и мельтешение атомов. А значит, ей просто посрать. Как и всем остальным.       Ивар разводит руками:       — Вот такой я экспрессивный. — Старается не выдать издёвки. Вроде бы получается, потому что психологичка коротко чёркает в рабочем блокноте своим оранжевым шариковым «биком» и выдвигает ящик стола. Вытаскивает наружу туго набитый, желтоватый местами, конверт. Краешки его смяты частым использованием, бумажный зев надорван небрежно с одной стороны.       — Сейчас ты пройдёшь небольшой тест. Не бойся.       Да что вы, право слово? Бояться Ивар и не планировал.       — Это в порядке вещей. Потом мы закончим.

- - -

      Долго и вдумчиво Ивар изучает новую карточку. Чешет мелкий рубчик джинсы, облегающий ногу. Чешет нос. И видит абсолютное ничего за исключением грязных потёков. Все они одинаково похожи на нестиранные носовые платки: тут стёрли помаду, тут пролили пиво, тут кого-то стошнило.       — Рыба-клоун. — Выдаёт он первое пришедшее на ум. Откладывает в сторону картонку с невнятной мазнёй.       — Оранжевая такая, с полосками поперёк тушки. Вы, кстати, знали, что они гермафродиты?       Точнее, выдаёт последнее, на что хватило фантазии и сдержанности натуры. Время тянется невыносимо. Дышать духами невыносимо. По ощущениям, это уже двести пятидесятая карточка, и все варианты вроде кресел, цветов и зайцев иссякли.       — А здесь? — Сцепиалистка по мозговой гигиене протягивает следующий пачканный прямоугольник. Вздыхает. Зевает — рабочий день близится к завершению, и вся она явно не здесь. Не особенно-то прячет полнейшее безразличие к процедуре. Вероятнее всего, не сильно-то понимает, зачем нужна эта возня с иллюстрациями. Он тоже вздыхает. Он тоже ничерта не понимает, и не очень-то хочет быть здесь. И начинает вдруг стремительно терять терпение.       Наша бедная крошка зевает.       Ивар щурится, разглядывая уже вовсе не ламинированую мазню.       Наша бедная крошка смерть как утомилась.       Тонкие ноздри его угрожающе раздуваются, и самое время дражайшей мисс Хорексон разуть свои зенки и насторожиться.       Наша бедная крошка заскучала без ярких впечатлений. Ну что же, ну что же. Их у Ивара есть:       — Я вижу.       Он вытягивает карточку перед собой:       — Огромный.       Тыкает в глянец пальцем:       — Мужской.       Только теперь психологичка напрягается, предвкушая недоброе.       — Половой.       Распахивает свой пухлогубый рот, чтобы остановить его, но не успевает:       — Хуй! — Громогласно.       В кабинете повисает тишина. Психологичка пару раз хлопает крашенными ресницами, горло её сдавленно булькает. Щёки её медленно заливаются томатным смущениям. Не гневом, что удивительно, а именно смущениям, и это бесит ещё сильнее. Ивар же аккуратно складывает уже опостылевшую карточку в уже опостылевшую стопочку. Тщательно оправляет торчащие из неё в разные стороны острые уголки. Протягивает руку за следующей. Приблизительно на третьем «мужском половом» психологичка сводит бровки в сосредоточенный домик. Больше она не зевает. Сидит подобравшись, подавшись подбородком и напряжёнными плечами вперёд, внимательно смотрит. Не на отпечатанные в типографии кляксы, лишь на него.       Да и по хер.       — И здесь тоже?       Вошедший в злобный раж Ивар театрально низко кивает. Делает вензель рукой. Он сделал бы и книксен, но сегодня далеко не лучший день в жизни его ног, и колени ноют чудовищно. Ноют и синяки. Ноют и стёсанные о чужую морду костяшки.       — Здесь — особенно! — Палец наугад вжимается в большую кроваво-красную кляксу. — И весь он сочится спермой.       Последний прямоугольник шлёпается о письменный стол:        — Я пойду?       Он отодвигает, не дожидаясь внятного разрешения, стул. Резко встаёт и ухает сразу боли. Очень жаль — хотелось бы уйти не утеряв лица окончательно.       Уже у порога повелительница клякс окликает:       — Ивар. — Голос её звучит как-то странно.       — Завтра я хочу пригласить к себе твоего старшего брата       Не оборачиваясь, он пожимает плечами:        — Держите в курсе. — Грузно толкает дверь кабинета. — Вы взрослая. Разве я могу что-то вам не позволить? — И от души ею хлопает, не сдержавшись.

***

      — Чёртов рыжий говнюк! — Всю дорогу домой его проколотит словно в горячке.       Это именно из-за него Ивар полдня просидел в подсобке для мётел и, вероятнее всего, будет отстранён на неделю. В лучшем случае отстранён. В худшем — учёт и вереница лезущих в каждую дырку инспекторов из опеки.       Чуть не откусил ухо? Пожалеем несчастного всем королевством. Пусть радуется, что ближе к зубам пришёлся хрящ, а не глаз. Именно в глаз Ивар и метил.

***

      У Хвитсерка в комнате жарко. Кенгуруха липнет к вспотевшим и битым на перемене бокам. От новой мебели густо пахнет сосной. Густо пахнет шампунем, апельсиновым неизменно и одним на двоих. Пахнет упёртой из холодильника газировкой, луковым крекером-рыбкой. Насыщенный воздух можно нарезать ломтями и прокусить, съесть с поджаренным тостовым хлебом на завтрак. Его бедный Хвитсерк — не самый большой поклонник проветриваний. От сквозняка он течёт носом и мёрзнет костями.       Ивар мечется из угла в угол, шатаясь и бухая о паркет голыми пятками.       Брови Хвитсерка, широкие и густые, опущены низко, под ними залегли мрачные тени. Прямая спина упирается позвоночником в подушку. Пальцы воткнуты короткими ногтями в обложку. Русые завитки уже вовсе не завитки, и доросли до середины лопаток. Свёрнуты сейчас на затылке узлом. Проткнуты карандашом для удобства. Грифельный, немного подтупленный на занятиях, кончик тускло поблёскивает когда он приёрзывет, он вечно приёрзывает, стараясь уютней устроиться в одеяле.       Уже час Хвитсерк делает вид, что увлечён книгой.       Так старательно, что в это можно было бы верить, только вот свой «Остров сокровищ» он держит кверху ногами и забывает листать. После ужина (рагу из говядины, овощной салат, стакан «спрайта» со льдом; на десерт — пирог и шарик пломбира; всё в глотку не лезет; всё ушло в измельчитель) Ивар не меньше пяти раз пересказывал для него и события драки, и о карточных пытках. Пересказывал во всех красках, распаляясь с каждым сказанным словом всё сильнее. С тех пор Хвитсерк молчит, симулируя чтение.       Духота, тишина комнаты давят на разгорячённую тёмную маковку. Давит корешок к корешку аккуратизм простраства, и Ивар наконец не выдерживает:       — Вот же гандон!       Книжка с треском захлопывается:       — Сам ты гандон! — Вспыхивает вдруг Хвитсерк, и Ивар оборачивается на его крик.       И отказывается верить глазам: впервые в жизни брат на него замахивается. Брат широким броском запускает в него своим увесистым Стивенсоном. Ивар зажмуривается, рефлекторно подкинув руки к лицу. На мгновение кажется, вращающийся корешок врежется промеж глаз — Хвитсерк, зараза такая, меткий. Но заряд взмахивает обложкой и с глухим стуком врезается в стену.       «Пуф» — взрывается над головой Ивара ворох книжной листвы.       — Ты чего, Хвитс? — Желтоватый бумажный край прокатывается по кончику носа. — Это библиотечная книга! — Второй коротко царапает кожу щеки, валится с шелестом в ноги к остальным рваным.       Комната становится похожей на засыпанный осенью парк. Ивар хмыкает: того и гляди набегут парочки и примутся изображать счастье. Кто, интересно, им всем сообщил, что заебошить фотосет в павших листьях — есть доказательство любви истинной и неполживой?       — Я не хочу с ней разговаривать. — Теперь Хвитсерк потушено горбится на подушках.       — Я не смогу. — Руки обнимают предплечья, мнут рукава пижамной футболки.       По наволочке из-под ссутуленных плеч плывут жители тропических вод, чуть поблекшие после стирок и вымятые во сне. Синие-хлопковые рыбы-хирурги, дельфины, рыбы-бабочки, весёлые скаты. Меж них мелькают и пятнышки морских клоунов, апельсиново-полосатых.       Боги немилосердные!       Ивар делает шаг, поскальзывается на обложке. Громко стонет, в попытке схватиться за воздух. И физически чувствует взгляд, хмурый предельно, на своих серых спортивках:       — Да, Хвитс! — Огрызается, когда второй, третий шаги отзываются новыми раскалёнными стрелами от коленей до почек.       — Они опять опухли и болят. И да, где-то послезавтра тебе прийдется доставать со шкафа мои ебучие костыли. Тема закрыта. — Грузно плюхается на край матраца, «адиками» аккурат на блевотно-счастливую скатову морду.       Ну какое же это сюровое дерьмо!       Ивар разваливается с рождения, и вынужден умирать ночами от боли на весёленьких лягушках с кувшинками. Его старший брат — гордый обладатель коллекции неврозов и тиков, смотрит кошмары про мансардные игры на этих озорных тропиках.       И да! Чёрт подери это всё, да!       В первый раз они сами захотели попробовать друг друга на застиранных мишках Тедди с сердцами. В ночь после выноса мешка с матерью, как-то совершенно случайно и от тупой безысходности. В ночь, которую он и не помнит толком, кроме того, что было странно. Но больше — никак. На утро после игры Тедди-медведи пахли «нивеей» для тела из жестяной банки, а Хвитсерк всё рвал и рвал свои губы, страшась поднять на него глаза.       — Картинок боишься? — Звучит наверняка издевательски грубо, но Ивар не мастер по утешениям. А утешить он хочет. Успокоить, утешить, прикоснуться к колену, к голой руке может быть.       Хвитсерк весь зажимается:       — Уберись! — Шипит, выворачиваясь из-под ладони словно напуганный лесной кот. Предплечья его подёргиваются бугорками гусиной кожи. И так это непривычно, что обижает:       — Да что я такого сделал!?       — Ты серьезно не понимаешь, что натворил? Да? — Хвитсерк утыкается лбом в подобранные к подбородку коленки. Клетчатые штанины на них уже начали растягиваться пузырями. Руки накрывают макушку: я в раковине. Я в домике и никто меня из него не достанет.       — Все узнают… — Задетый карандаш выскальзывает из волос, и те рассыпаются по плечам, пряча от Ивара его лицо. Глухим шёпотом:       — Что будет, когда все узнают? — Под конец голос всхлипывает.       — Мне стыдно. — Под конец голос ломается в голый слезящийся нерв. Признание даётся трудно.       И все таки Ивар его обнимает. Затаскивается неуклюже целиком на кровать. Сгребает в охапку, прижимает к груди. Крепко держит, морщась и ухая в русый затылок, потому что брат молотит кулаками, добавляя новых синяков его животу и бокам. Молотит долго и молча, надсадно сопя, пока наконец не обмякает. Пока не растекается наконец под объятиями, воткнувшись щекой в его шею.       Осторожный, он гладит Хвитсерка по спине. Говорит:       — Всё будет хорошо. — И не сильно-то верит своим же словам. Было ли у них хоть когда-то всё хорошо?       — Мы справимся. Мы ведь вместе. Слышишь? — Апельсиновые пряди набиваются в рот. Их бы сплюнуть, но Ивар боится лишний раз шевелиться. Боится спугнуть хлипкое спокойствие брата. Боится перестать чувствовать дыхание, что щекочет липкую кожу где-то под капюшоном.       До дрожи в поджилках боится, потому что понимание медленно касается и его.