О моей музе

В этот вечер у меня произошёл новый, бесповоротный виток в познании писательства. Прошло уже несколько дней, но до сих пор воспоминания об этом ускоряют мой пульс. Не могу понять, что это? Путь на вершину мастерства или скатывание в бездну безумия? Думаю, что пойму это со временем. Простуда — коварная болезнь. Она подкрадывается и вцепляется в глотку, сваливая тебя с ног. Я отдыхала в постели, заранее жарко натопив печку, и прислушивалась к ощущениям. Мысли были бессвязными и тупыми, и меня это раздражало. Кошек моя повышенная температура полностью устраивала. Они заняли все возможные места на мне и рядом и наслаждались теплом. Этим они напомнили мне лежащих на согретых солнцем камнях рептилий. Люблю этих ребят: и вот этих шерстяных, и тех чешуйчатых, но сейчас и без них было тяжело. Я аккуратно слезла с кровати, включила настольную лампу и, прислушиваясь к уханью в тишине ночи, держась за стены, вышла в коридор. Там было холодно — всё же на улице царствовала зима. Я присела на скамейку, желая немного остыть. Холод приятно царапал кожу, и я закрыла глаза, сосредотачиваясь на дыхании. Ей пришлось долго добиваться моего внимания. Я словно выныривала из глубины, тёмной и до отвращения уютной, на ее настойчивый зов. — Ты? Почему? — только и смогла прохрипеть я и поморщилась. Воздух драл глотку и одновременно сушил её. — Думаю пришло время показать тебе кое-что, — шепнула она, мягко поглаживая меня по голове. — Давай позже? — предложила я и закашлялась. Понимая, что этот кашель не унять, я встала и, в темноте нащупав ручку двери, вернулась в дом. Тепло сразу укутало меня, и я поняла, насколько сильно успела замёрзнуть. Щёлкнул выключатель, и свет резанул по глазам, отчего они снова заслезились. — Проклятье. Угораздило, — выдавила я, сдерживая кашель, и налила воды в кружку. Осушив кружку, увидела Ее. Я была уверена, что задремала в коридоре и она мне лишь приснилась. А может, это был инстинкт самосохранения или что-то вроде того. Но она смотрела на меня, прислоняясь спиной к горячей печке. На ее плечи был накинут темно-синий шелковый халат. На нем серебристыми нитями был вышит замысловатый рисунок, который словно двигался, поэтому точно сказать не могу, но, кажется, это были переплетающиеся между собой змеи. — Видишь? Я не в форме. Мозги плавятся. Не до письма. Молчу про глаза. — Боль снова заставила меня зажмуриться. Слезы покатились по щекам, и я прикрыла глаза рукой. — Пойдем. Тебе нужно прилечь. — Она шла со мной, держа за руку, и со смешком заметила: — Кажется, твоя кровать занята? — Устроимся, — вздыхаю я, краем глаза заметив трех хвостатых наглецов, улегшихся по диагонали кровати. Один лег прямо на подушку и вылизывал брюшко. Она стояла у постели, отпуская шуточки, пока я переносила котов в разные места, не менее удобные, чем кровать. Я с удовольствием улеглась в постель и посмотрела на свою гостью. Она улыбнулась мне и наклонилась, чтобы выключить лампу. Я схватила ее за руку. Давай, может, не надо? Мало ли что я увижу в темноте. Она фыркнула как кошка и зажмурилась так же. — Снова начиталась кинговских историй? Я отвела глаза и снова посмотрела на ее халат. Теперь рисунок на нем изображал гуляющих кошек. Мой взгляд зацепился за развязанный пояс, потому что полы халата разошлись, обнажая ее светлую кожу. Она скинула халат на пол и забралась ко мне. Я в непонятно откуда взявшемся смущении пялилась на халат, растекшийся лужей, и решила, что на нем все же вышита бегущая стая волков. Она легла рядом, и, лишь ощущая её прикосновения, я задрожала от непонятно откуда взявшегося смеха и, рискуя вызвать новый приступ кашля, спросила, глядя ей в глаза: — Неужели настолько жарко? Она прижалась ко мне всем телом, которое было ещё более желанным оттого, что таило в себе прохладу. Да, странно, но надеюсь, что это из-за моей повышенной температуры. Я стараюсь не задумываться о ее природе, но очень надеюсь, что она не нежить. — Я удивляюсь, почему ты не следуешь моему примеру. — Она потянула ворот моей футболки вниз и поцеловала ключицы. — Нельзя расслабляться. — Я снова начинаю терять связь с реальностью, впадая в небытие. Это такое облегчение — избавиться от больного тела, но Она не позволяет мне такой роскоши. Её пальцы впиваются в мой бок, и боль заставляет меня скорчиться, полностью сосредотачиваясь на Ней. — Сейчас ты можешь легко побывать у них в гостях. — Её шепот, страстный и немного безумный, нагоняет на меня жуть. — Ты ведь не о моих умерших бабушках? — Я же сказала: «в гости», а оттуда не возвращаются. — Она смеётся и отпускает мой бок. Она спускает руку ниже и гладит мое бедро. Я на всякий случай подтягиваю шорты и проверяю завязки. В ее глазах танцуют демоны, и это чистая правда, а не игра моего тлеющего в жаре воображения. — К кому тогда? — спрашиваю я скорее в попытке её отвлечь, чем взаправду интересуясь. — К твоим девам, разумеется! — Что?! — Я вскакиваю на постели, и она силой укладывает меня обратно. — Все будет иначе, чем обычно. Хах, все будет по-настоящему. Иначе дальше сценариев ты не уйдёшь. — А может, сценаристкой быть не так уж и плохо? — спрашиваю я с робкой надеждой порожденной ужасом перспективы. — Чего же ты испугалась? Боишься, что окажешься на арене против Валькирии? Или не хочешь, чтобы последняя из Пантер искупала тебя, показав дно озера? А может, хочешь погонять обезумевших людишек в компании психов? — Она захихикала, утыкаясь мне в шею. Её руки все так же крепко держали меня за плечи. Она ловко оседлала мои бедра. — Зачем мне возвращаться к тому, что я уже написала? — Думаешь, не надо? — Так никто не делает. Ну, из тех, на кого я ровняюсь. — Хм, боюсь, то, что тебе предстоит написать, будет намного более… хм… интересным, чем те сцены. — А может, не надо? — взмолилась я, быстро прокручивая в голове то, что планирую написать. — Это твой долг. Возможно, после этого ты начнёшь писать о милых поняшках, что играют в шашки на солнечном лугу. — говорит она со смехом. Меня охватывает озноб. — Хватит болтать. Пора действовать. И сейчас самое время. Считай, тебе не просто так повезло заболеть. Я почувствовала, как давление на плечи усилилось, и её губы — такие горячие — прижались к моим. Головокружение стало нестерпимым, и сознание словно втянул черный водоворот. Эта ночь запомнилась мне обрывками. Я часто просыпалась и снова засыпала. Внезапно осознала, что стою на выступе скалы. А внизу, на берегу моря, сражались войска. Отсюда я не могла рассмотреть воинов. Видела лишь, как тучи стрел взлетают и падают на головы бойцов. Отчетливо доносился грохот ударов по щитам, крики и скрежет скрещенных мечей. Я огляделась и увидела, что не одинока… Рядом со мной стояли две огромные девы. Одного взгляда хватило, чтобы понять, кому я составила компанию. Одна из дев, в короткой белой тунике, держала серебряный лук, заряженный такой же серебряной стрелой. Её глаза возбуждено заблестели, и она отрывисто сказала: — Если она этого не сделает, сделаю я. — Дай ей время. Это тяжелое решение. Смертные любят упрямиться судьбе. — Тяжёлый голос второй девы донесся, словно гром, издалека. Она поправила шлем, который прозвали коринфским, и через прорези в нем посмотрела в мою сторону. И, кажется, наши взгляды встретились. Бриз заставил меня поежиться. — Хах, только ли смертные? — спросила лучница, улыбаясь. — Наглец, посмевший назваться богом, будет моим. — Дева приподняла свое копье, балансируя щитом с изображением прекрасного девичьего лица в обрамлении змей. Я с трудом повернула голову, чтобы увидеть, как посреди поля боя сошлись две фигуры и сражение вокруг них стихло. Тишина стала такой напряжённой, что зазвенела, как туго натянутая тетива. Тягостное ощущение беды оглушало, мне захотелось что-то сделать, пока не стало поздно, или сбежать. Все померкло, словно солнце погасло. Из темноты появилась и оскалилась призрачная волчья морда. Ее острые клыки впились в моё горло. Ощущения давления и потоки горячей крови на шее пропали так же неожиданно. В память глубоко впечатался слабый аромат земляники. Проснувшись, скованная страхом, я тут же снова уснула. Я сидела рядом с женщиной на крыше одинокой многоэтажки. Моя спутница, одетая в обычные джинсы и джинсовую куртку, подтянула колени к груди и смотрела вдаль. Её чётко очерченные пылью скулы резко выделялись, создавая впечатление худобы и озлобленности. Она редко моргала и едва заметно дышала, словно сильно задумалась. Ее темные, коротко стриженные волосы с длинной челкой спадали на лоб, закрывая его наполовину. Солнце нещадно палило в зените, и не было видно ни одного облачка. Снизу доносились редкие голоса и рев моторов. Позади раздался стук. Я обернулась и увидела лишь дверь, ведущую вниз. Ее ручка была обмотана цепью, только она запирала дверь, потому как замок был раскурочен. В дверь снова забарабанил кто-то с другой стороны, отчаянно пытаясь ворваться. Стук нарастал и превратился в глухие удары, словно этот кто-то с разбегу врезался в дверь всем телом. Послышался обречённый вопль и рычание, переходящее в визг. Против своего желания я пошла к двери. На ходу я оглянулась на женщину, что сидела со мной. Она невозмутимо наклонилась к рюкзаку, что валялся рядом, и достала из него бутылку джина. Игнорируя крики и шум из-за двери, она открутила крышку, усмехнулась и сделала пару больших глотков. Я снова пошла к двери. Вопли оборвались, и чем ближе я подходила, тем отчетливее слышала чавканье и тяжелое дыхание. Я, обмирая от ужаса, взялась за ручку и потянула дверь на себя. Цепь брякнула и остановила ее. Неожиданно дверь дернулась, словно на неё с другой стороны кто-то навалился. Я наклонилась к щели и увидела наполненный кровью человеческий глаз. Он бешено вращался. Глумливое хихиканье заставило меня отпрянуть. Крик застрял в моем сжавшемся горле. Я сделала еще несколько шагов назад и столкнулась с кем то. Сильные руки схватили меня за плечи и встряхнули, словно соломенную куклу. Я обернулась и тихо застонала от ужаса. Меня держала та женщина, и её взгляд был надменный и яростный, словно она смотрела на слизняка, которого могла бы раздавить, но необходимость после чистить обувь ее останавливала. Футболка, мокрая от пота, прилипла к телу, с трудом я стянула ее, и, будь в руках хоть немного сил, разорвала бы ее. Я долго не решалась уснуть в ту ночь. На часах было три. И я, шатаясь, пошла на кухню пить чай, в полном одиночестве обдумывая увиденное.