Придумай глупый пароль, Ликси

            — Минхо, я… Я хочу попросить тебя… Можешь исчезнуть? Клянусь, я больше никогда тебя не позову. Ты так надоел. Почему ты такой? Как мне поступить? Я никогда не мог понять, как вести себя с тобой. Сначала просто боялся снова сделать что-то не так или снова обидеть, потом ты простил меня и стал кружиться вокруг такой лучезарный. Я даже кольцо с аметистом снял, потому что больше не было нужды не забывать тебя. Потому что я и без него помнил, думал о тебе каждый день, тогда ещё даже не подозревая, что люблю. Я понимаю, что за любовь нужно бороться, отстаивать свои чувства, но как это сделать, если бороться придётся с самим тобой? — горечь боли оседает белым налётом на языке, который окрашивается в бурый от сладкого молодого вина, уже крепкого, но ещё такого невкусного, что сводит глотку от неприятного ощущения.       Бан Чан находится глубоко в Дальнем лесу, сидит под сосной, сбоку от него столпились — пригрелись — лукотрусы, забавно таращась на гостя. Они тесно прижимают свои листья-ладони к его горячим бёдрам, а некоторые даже забираются на его ноги, прячутся под мантией, обняв всей шириной своих ручек его мягкий живот. Они, перешёптываясь, шелестят, как осенняя листва на верхушках деревьев, но Чан не обращает на это внимания, потому что сейчас не хочет ничего ни слышать, ни видеть, ни, конечно же, чувствовать. Вокруг него снег, а над головой крона сосны, раскинувшая свои ветки дальше, чем Бан Чан, наверное, видит мир, потому что, когда он поднимает голову, он различает только сплошное чёрное полотно без единого проблеска такого же чёрного неба. Сегодня вечером его заволокло тучами, поэтому в просеку парень не пошёл. Да и скорее всего он бы просто не дошёл до неё.       Из-за градуса внутри, столкнувшегося в поединке с градусом снаружи, тело ощущает себя полем битвы, потому что оно то и дело вздрагивает то от озноба, то от накала. Бан Чан страдает и просит о помиловании, потому что чувствует себя не то что слабым, но принимает реальность и понимает, что просто бессилен. Слабость от бессилия отличается в корне. На примере Чана, первая могла бы проявиться, если бы он продолжил быть с Минхо, видя перед собой стену, зная о его контакте с Джисоном, который оказался ещё и теснее, чем с ним. А этот случай — концентрированное второе. Он просто не может подступиться к Минхо, а тот просто не может подпустить его ближе, потому что… ну… видимо, Бан Чан не его человек? Его так болезненно кроет от осознания своей ничтожности для Минхо, что любой палач бы позавидовал силе этого чувства — бесконтрольно бьющее наотмашь во все самые нежные точки нутра и души.       На самом деле Бан Чану искренне жаль младшего, потому что он может представить, чего тот натерпелся. Но всё равно это не становится поводом не винить его в том, что он так поступает с тем, кто хочет для него только хорошего. Бан Чан бы шею свою свернул, горы, но разрешить себе продолжить убиваться о Минхо каждый раз, как тот будет передумывать смысл своего существования или придавать другим людям большее значение, чем ему, его единственному лучшему другу, просто… катастрофа. Нельзя. Бан Чан не может больше это терпеть, потому что он итак отдал достаточно от себя на съедение холоду. Что он делает это даже сейчас, продолжая сидеть на продрогшей от зимы земле, ещё и делясь теплом с лукотрусами. Бан Чан поднимается на ноги, едва удерживая скользкую бутыль вина в окоченевшей руке, едва воздерживая себя от крика на всю округу.       Лукотрусы выпадают на снег из-под его свитера, мантии и ладони, сонные, протирают глаза и, сбежавшись на насиженное парнем место, закапываются в грунт и накрывают друг друга листьями. Бан Чан не смотрит на эту милую картину: ему всё равно. Темнота перед глазами, но Люмос застыл в глотке, протолкнулся ледяным вином дальше и, упав, утонул в желудочном соку и алкоголе. Вчера       Пустой взгляд зарёванных глаз поднимается на идущих впереди парней. Они что-то бурно обсуждают, громко перешёптываясь, и один из них, блондинистый и высокий, светит строгостью и уверенностью, врезанными в его профиль. Второй, русоволосый, активно жестикулирует, возмущаясь, и указывает пальцами на что-то в раскрытой книге, которую они вдвоём заставляют планировать в воздухе. Их мнения явно расходятся, и обсуждают они что-то, точно не относящееся к учёбе. Книга, которую теперь со слабым, можно сказать, вынужденным интересом рассматривает Бан Чан, похожа на старый фолиант: огромная, потёртая, но блестящая отделанными позолотой углами, крепкая на вид и очень внушительная. Он практически не замечает, как догоняет их и заглядывает парнишке пониже за плечо, а когда чувствует, что ситуация близка к краю — он близок к разоблачению — обходит их и стремительно вышагивает по дороге.       Он проходит мимо ещё нескольких дверей по правой стене, прежде чем оба парня настигают его. Джисон и Хёнджин — кто бы сомневался? Они обступают его, преграждая путь. Бан Чан не смотрит на их лица и чувствует, что они не смотрят тоже. Три взгляда, направленные в пол, натянутые, как тетива, ледяные и боязливые. Старший совершает попытку их обойти, но они останавливают её, тогда он дёргается снова, но и это движение пресекают. Бан Чан поднимает голову, заставляя парней поднять свои, смотрит укоризненно красными глазами и хочет навести на них страху, но парни итак боятся. В воздухе вокруг их голов витает боязливость, чувство вины, раскаяние.       — Ты не наведывался к Минхо, — начинает Джисон.       — Мне плевать на него.       — Даже если так. Думаю, если бы он услышал твой голос…       — Мне не интересно разговаривать с ним теперь.       — Ты вообще хотя бы поинтересовался, что с ним произошло?       — Мы друг другу не родня, чтобы я за него волновался, — Хёнджин почти теряет нижнюю челюсть, потому что сейчас Бан Чан похож на настоящего мудака. Он не представляет, что тому пришлось пережить из-за Минхо, хотя и это в его мыслях не может стать здоровой причиной и оправданием такого наплевательского отношения к другу.       — Он… Я чуть не убил его, — наконец подаёт голос виновник произошедшего с гриффиндорцем, и Бан Чан едва сдерживает приступ больного гнева. Он сглатывает его, горячим комом, и обращает острый взгляд на Хёнджина. — Дементорика — вид чрезвычайно редкого цветка, способного поглотить некоторые воспоминания человека при близком контакте. Я проводил эксперименты, чтобы создать то, что может избавить человеческое сознание от нежелательных воспоминаний, но забыл конец заклинания, и эффект от него обратился. Моя дементорика поглощает только хорошие воспоминания. А за время, пока она разрасталась в комнате, где я её бросил, она эволюционировала и теперь способна на «обработку души». Она приводит к тому, что часть души отмирает, и человек лишается способности чувствовать почти все положительные эмоции.       За то время, пока Хёнджин самонадеянно, потом неуверенно, а потом и вовсе задушенно декламирует свою речь, Бан Чан оборачивает голову к окну. Какие красивые завитки на его раме, а какое яркое солнце, которое только что вышло из-за туч. Какой, наверное, сегодня хороший день для большей половины студентов этого университета. Для Бан Чана он с самого утра превратился в испытание, а сейчас, под вечер, становится пыткой. Он дослушивает речь Хёнджина, скрепя зубы, снова устанавливает зрительный контакт с обоими парнями и кивает.       — Прекрасно. Значит, Минхо теперь зомби? Или он ещё не проснулся? Мне, в принципе, до фени всё это, потому что, спешу вам объяснить, я ни разу и никаким образом не вхожу в число хороших воспоминаний Минхо, — взгляд Хёнджина меняется на злобный, источает возмущение с каждой секундой всё ярче, пока Джисон вжимает голову в плечи, потому что Бан Чан смотрит ровно на него, долго и сжигает, мучительно впиваясь ненавистью в кожу. Джисон чувствует вину непонятно за что, знает, что мог сделать что-то не так, как-то накосячить перед старшим.       Раньше, кажется, единожды он допускал мысль о том, что Бан Чану нравится Минхо, но он и подумать не мог, что это окажется правдой, из-за которой сейчас он будет готов провалиться под землю, ведь он первый поцеловал того. И не поцеловал бы, если бы знал, что Бан Чан влюблён, потому что он сам… не знает, сильнее ли его нынешние чувства чановых. Достойны ли они ответа Минхо больше, чем достойны чановы. Он чувствует себя вором, и ему бы руки на отсечение отдать, да он стоит, вкопанный, стыдится оплошать снова.       — Не говорит так, хён… Он же важен тебе… — звучит с его стороны. Он почти прячется за плечом Хёнджина, пока тот всё ещё пышет раздражением и пытается рассмотреть лицо Чана на наличие самых мягких и уязвимых мест.       — Был. Есть? Да даже если так — что это меняет? Я не важен ему. А что такое, Джисон? — он резко подходит к тому на шаг и толкает в плечи так, что приходится искривить губы. — Если бы я был ему дорог — он бы никогда не стал водиться с такими бестолковыми идиотами как вы, — он снова толкает, но Джисон успевает схватиться за его запястья и так сильно дёргает, что старший налетает на него грудью, по которой он почти скатывается. Бан Чан замирает, а Хёнджин отворачивается, махнув подолом мантии, и отходит к окну, потирая губы кулаком, потому что Джисон низко опускает голову, чтобы спрятать резко хлынувшие слёзы за чёлкой. Он до сих пор ощущает цветок на своём ухе — тёмно-красный, с чёрным переливом к основанию лепестков. До сих пор помнит, как прижимался животом к телу податливого Минхо.       — Прости, — выдыхает он неравномерно и оседает на пол, обхватывает голову руками. — Да что ж такое, — всё слишком быстро, ситуаций слишком много; потери, и приобретения, и потери приобретённого — слишком резкие, слишком болезненные. Жизнь становится слишком. Джисон трясётся от плача, потому что чувствует себя виноватым до чёртиков перед Бан Чаном и его чувствами; Хёнджин прижимает ладонь к губам и хочет исчезнуть, потому что чувствует себя виноватым перед Джисоном и его чувствами; Бан Чан уходит, так и не спросив, что с Минхо, потому что чувствует себя виноватым перед тем и его чувствами. Парни, возможно, переигрывают. Возможно, переигрывают в чувства.       — Пойдём. Пойдём, — младший стирает влагу под носом, взяв себя в кулак, и, подойдя к Джисону, только с третьей попытки поднимает его на ноги. — Не плачь.       — Помоги мне, — Джисон бесконтрольно хватается за его плечи и прижимает к себе, желая спрятаться от проблем, от чувств — своих и чужих, родившихся, живых, мёртвых, и Хёнджин успокаивающе поглаживает по спине, как тот гладил его недавно во время его срыва. Он пролезает в его голову с позволения и помогает Джисону избавиться от тревоги и спазма в груди. — Зачем тебе нужна была эта херова дементорика, если у тебя такой дар?       — Тогда я о нём не знал.       — А как узнал?       — С подачки Феликса.       — Пойдём, — Джисона задевает это имя, потому что он приблизительно понимает, что сейчас может чувствовать Хёнджин. Почему он до сих пор не поговорил с ним о Феликсе? Почему они вообще столкнулись только сейчас? Почему раньше они готовы были перегрызть друг другу глотки, а теперь спокойно взаимодействуют? Почему теперь они держатся друг за друга как за спасительные круги и боятся потеряться? Раньше ведь жизнь была такой обычной: состояла из Феликса и Минхо, из ссор друг с другом, из предметов, которые Хёнджин переучивал, а Джисон иногда недоучивал. Жизнь состояла из тепла и холода, а теперь, безвременно, она состоит только из боли. — Я помню, как ты взял его за руку, когда вы выходили со двора, — решается Джисон. — Я знаю, момент максимально убитый, но я хочу понять, — и тихо добавляет: — Чтобы больше никогда не ошибиться.       — Я сам не знаю. Может, я люблю его. Наверное, это взаимно, но Феликса уже долго нет, и я понятия не имею, что мне делать дальше… — Джисон кивает, молча́, и, завидев кого-то за спиной Хёнджина, приподнимает руку в приветствии. Он оставляет замедлившегося приятеля здесь, и выходит вперёд, чтобы скорее вернуться в подземелья, которые уже, кажется, изучил и принял в себя, поглотил их атмосферу, став немного слизеринцем, — а те всё ещё немного побаиваются звука капающей воды из дальних коридоров.       Оставаться в неведении так чертовски. Просто невыносимо. Оставаться в неведении об итогах своего трепета, подаренного другому человеку; которого в груди теперь вдвое больше накопилось оттого, что ему единожды нашлось применение. Эта нежность затрудняет дыхание и сердцебиение, потому что неужели она снова ничья? Неужели Хёнджин снова никому не нужен? Неужели снова человек, которого Хёнджин любит, не хочет быть рядом с ним? А какая ещё причина может быть у такого резкого исчезновения Феликса? Да, он говорил, что собирался уезжать на полгода, но после же пообещал уехать только на месяц. В дальнейшем разговоре вскользь он и вовсе сказал, что может вернуться раньше. Так где он сейчас? Ни привета, ни ответа, ни связи, ни письма, ни совы, ничего.       Если где-то есть человек, который знает, что нужно делать в такой ситуации, то пусть он придёт к Хёнджину и поделится этим, потому что тому необходимо знать тоже.       «Он спит рядом с Хёнджином, не прикасаясь к нему, чтобы не потревожить сон, смотрит на него серьёзно, а потом отводит взгляд к стене и думает, что, если Хёнджин исчезнет, то что будет с его чувствами, и сможет ли он ещё хоть когда-нибудь полюбить кого-то другого. Он думает, что конечно же нет: нож «любовь» уже у горла, и пока что он только защищает от напастей извне, но, случись беда, он обернётся против артерий и полоснёт не щадя. Можно ли полюбить мёртвым сердцем?»       Хёнджин может помочь с ответом — нет, полюбить мёртвым сердцем нельзя. И даже если всё-таки можно — он сам этого не захочет, он сам опротивится, потому что в новых любимых глазах будет видеть только глаза Феликса, но их взгляд будет отличаться и отталкивать; потому что нельзя любить только ими. У Феликса текучая карамель во взгляде — у всех остальных ничего не различимо для Хёнджина. Может, есть что-то от волшебства и космоса, может, просто пустота, но у этого всё равно, как бы парень ни пытался придать значение, нет никакого смысла. От чужого присутствия у него по спине ползет холод, устрашающий, в то время как от холода, ползшего по спине от присутствия Феликса, по его телу распространялись приятные мурашки. Колючие, как возбуждённые волоски у Феликса на затылке и чуть ниже пупка.       Никакие звёзды не интересны, никакие планеты, никакие кометы. Хочется упасть на землю, на которой раньше они вместе расстилали пледы, на которой раньше они оставляли свои мокрые после купания в реке следы, на которой раньше они давили гнилые плоды можжевельника, пока целовались с закрытыми глазами. Хочется стать корнем и врасти в землю, потеряться в подземельях и залезть под кровать, на которой они заночевали, когда Хёнджин заболел. Залезть в запертую комнату на третьем уровне и уничтожить, задушить, задавить как навозного жука эту отвратительную траву, названную цветком, да ещё и с таким красивым названием. Неужели Хёнджин отдал недостаточно для того, чтобы Феликс вернулся к нему? Нужно ли вообще что-то отдавать?       Нужно ли держаться за Феликса, помнить его?       Нужно ли ждать его?       Нужно ли бросить его и продолжить просто жить дальше?       Нужно ли жить дальше?       «Люди ведь просто так не хотят умирать, правда? У них есть мечты, ради которых можно жить, люди, принципы, всякие веры и личные правила, которые не позволяют окончательно сойти с ума». А что делать, если мечты ушли вслед за своим магнитом? Прародителем. Если люди теперь просто люди, сердца которых теперь безразличны? Если принципы стали одним — Феликс. Если вера обрела одного бога и он, наверное, не существует. Если правила сводят с ума. Что делать?       — Хёнджин! Приветик, — задумавшегося парня, лицо которого скривилось бессознательно, хватает под руку весёлый Чонин. Видимо, выздоровел крепыш. Старший меняет гримасу боли на гримасу радости и улыбается ему в ответ, прижимая его руку к своим рёбрам потому, что срочно нужно за что-то зацепиться, будь то кто-то, подоконник или петля — Хёнджину подойдёт теперь, кажется, что угодно.       — Привет. Вы с занятий?       — Да, у меня только что языковедение закончилось, — к ним подходит такой же улыбчивый Сынмин.       — Бестолочь. Куда ты сунул мои воспоминания о таблице умножения?       — Да не трогал я ничего из научной секции! ***       Мир магглов холодный и грубый, гнилой и такой ненавистный Фелиску, что сводит челюсти. Он упрямо шагает по коридору здания суда, сжимая в кулаке маленький пенал, в который вмещается только ручка, карандаш и ластик, и папку с его делом. Мама уже давно ждёт в машине. Речь судьи оказалась пыткой, а опрос — допросом. Свидетели протестовали в пользу юноши — прокурор и следователь — матери. Наследство отца — это бред. Феликс до сих пор пытается остановить суд и мать и доказать, что отец жив, он пропал без вести — его не убили, он не умер, ведь подтверждения смерти ещё не поступало ни в один медицинский орган ни одной страны. Великобритания переполошена каждый день случаями пострашнее, помасштабнее. Где-то вылез волшебник и использовал магию, где-то ограбили банк, подменяв здешнюю валюту на валюту мира Гриффирдора.       Везде творится такая неразбериха и абсурд, а Феликс пытается объяснить, что у него ещё есть отец, и это кажется ещё более абсурдным. Мать была непреклонна, хотя смотрела на своего сына с болью в глазах. «Если ты что-то знаешь о нём — скажи мне. Если ты знаешь, что он мёртв, знаешь, как он умер, — скажи мне!» — но женщина поджала губы и продолжила слушать судью. Феликс излучает отчаяние, добирается до выхода и хочет было направиться к машине, но его неожиданно хватают, зажимают рот огромной ладонью и тащат назад. Из поля зрения пропадает далёкий образ молчаливой матери, и машина скрывается за углом здания. Мальчик кричит и пытается вырваться, но никак не может, потому что крепкие руки сдерживают его.       «Тихо. Я ничего не сделаю, успокойся…»       «Прошу… Мне нужно к маме. Я не могу сейчас умереть. Не убивайте меня, прошу», — молит Феликс и не замечает, как слёзы страха вытекают из глаз. Он трепыхается загнанной птицей и чувствует приближение опасности, оно накрывает его с головой и вводит в животную панику. Не каждый день его хватают незнакомцы посреди обычных будничных дел и тащат в непонятном направлении, сжимая тело почти до хруста.       «Я не буду тебя убивать. Пожалуйста, прекрати брыкаться, я всё сейчас объясню. Сейчас я остановлюсь, — голос мужчины отдаётся вибрацией под диафрагмой, потому что он такой глубокий, проникновенный и внутренне черепной — не звучавший по воздуху, не лившийся по пространству снаружи тела. Феликс останавливает движения, но и не разжимает цепких пальцев, сильно схватившихся за чужую руку. Он дышит очень глубоко, от этого ему очень больно, а глаза распахнуты, и он не может ничего разглядеть ими, потому что их укрывает слёзная пелена, — и отпущу тебя. Но ты не сбежишь, договорились? Сейчас я отпущу тебя, услышал? Ты обернёшься ко мне, чтобы выслушать то, что я тебе скажу, — Феликс слышит это сквозь панику. — Ликси, я не могу позволить себе влезть в твою голову и успокоить тебя, поэтому прошу, будь благоразумным мальчиком, — он кое-как кивает и, ощутив, что мужская рука медленно отпускает его лицо, кивает ещё раз и пытается привести дыхание в норму, потому что мужчина до сих пор его не убил, не ударил и, видимо, даже не собирался».       «Что вам нужно?» — мальчик даже в голове заикается. Но это больше не оттого, что страшно, а оттого, что разговоры вне реального мира всё-таки ещё не очень комфортны и не до конца разведаны.       «Я не буду говорить сейчас вслух, потому что информация секретная и важная. Если ты почувствуешь ещё чьё-то присутствие в своей голове — подумай о чём-нибудь мерзком, чтобы я понял, что нужно поставить временный барьер. Сейчас я не ставлю его, потому что это может быть тяжёлым для тебя. Думаю, ты же не так давно открыл в себе эту прекрасную способность, правда? Ну, почему ты плачешь? Давай… по-мужски», — всё время, что незнакомец говорил, Феликс успокаивался, думал, прислушивался и присматривался, пока в животе не начал скручиваться ком, который напоминал ком боли, или счастья, или страха, или радости, или обиды, или удивления, или разочарования, или удовлетворённости, или всего этого, смешанного в ком ещё больше. Феликс снова ничего не видит, поднимает руку и прижимает ладонь ко рту, чтобы не взвыть на всю округу: у мужчины пшеничные волосы, не блондинистые, а точно пшеничные, у него карие глаза с выраженными кисточками ресниц во внешних уголках, у него пухловатые губы, по крайней мере были, когда он был на два десятка лет моложе, у него веснушки под самими глазами.       — Это какой-то бред, — звучит из-под ладони, она уже мокрая, как и губы, как и нос, как и шея. Откуда у Феликса вообще взялись слёзы сейчас, ведь вчера он вылил их на свою подушку, потому что у него не получилось проникнуть в голову матери даже с десятой попытки? Вчера он извёл себя и в исступлении дошёл до того, что почти смирился с тем, что вернётся к Хёнджину ни с чем. Он уже был готов признать, что ничего никогда не получится, согласиться на все требования суда, на все негласные требования матери отпустить того и перестать спрашивать, почему у всех есть папа, а у него не было. — Это какой-то бред.       Мужчина молчит, потому что взрослый мозг боится ещё больше травмировать этот крохотный, детский, совсем ещё неокрепший, и всё это так ласково просто потому что сыновий. Он вроде и поднимает руку, чтобы хотя бы положить её на плечо, но она так же стремительно опускается назад. Он вроде и размыкает губы, чтобы что-то сказать, но снова схлопывает их, заламывая брови. Мальчик, маленький гриффиндорец, первокурсник, умный студент и прекрасный будущий волшебник, которого мужчина знает очень и очень близко, хотя контактировал всего на протяжении нескольких лет его неосознанной жизни, плачет перед ним, будучи, кажется, совсем поломанным и перебитым, что является пыткой для мужчины, хотя он всю жизнь готовился к этому.       «Пап», — Феликс подходит и, опустив голову, обнимает его грудь, прижимается горячим от плача ухом к плечу, пока мужчина обнимает в ответ, прикрыв глаза. Это слово ударяется о его существо звонкой пощёчиной ещё несколько раз, и лицо его начинает гореть, а по щекам непроизвольно прокатывается слеза.       «Скажи ещё раз».       «Папочка», — он стискивает отца сильнее, громко хнычет, зажмуривая глаза, и на тихую фразу: «Я думал, ты ищешь меня, чтобы сказать, как ненавидишь», — только плачет сильнее и беспорядочно отрицательно машет головой, потому что как можно? Всё это время он верил в то, что у отца была весомая причина для исчезновения, и ничего более.       «Теперь давай соберёмся духом? И я всё расскажу тебе. Если успею: у нас осталось не так много времени до того, как тебя хватятся».       «Откуда ты знаешь?»       «Это первое. Ответь сначала на мой вопрос. Какой профиль обучения ты выбрал?»       «В основной ещё никакой, но пока что литературу».       «Я объясню, почему не выбрал основной. Я отучился на Гриффиндоре, и у меня был профиль флористики. Она была на то время. Дальше я поступил на мастерство и взял второй профиль — заклинания. Я не остановился и дальше взял зельеварение, параллельно добиваясь второго мастерства — в заклинаниях. Потом был сдвоенный профиль тёмных искусств и защиты от них, но это было во время самообучения, потому что в высшем мире меня посчитали чёрным магом. Я взял пятый профиль, и сейчас я считаюсь одним из высших магов, но я вынужден теряться среди обычных людей в маггловском мире, потому что на меня ведут охоту те, кому неугодно такое внедрение в магию».       «Подожди, не понимаю. Ты же, получается, непобедим — чего ты боишься? Наоборот, выйди, покажи всем свою силу, и…»       «Я тоже был наивным в твои годы. Существует высшее магическое общество. Понимаешь, такие, киты мироздания. Они созданы для того, чтобы поддерживать порядок, стабильность и равновесие между мирами, и не позволять магии выбивать почву из-под ног простых людей. Я чрезмерно просветился — они считают так, поэтому вся коллегия настроена на мою поимку. За мою голову немало отвалят», — он так легко смеётся, а Феликс смотрит на него огромными внимательными глазами и не верит своим ушам. Отец кажется супергероем.       «Я знал, что ты не просто бросил меня».       «Спасибо, что не сомневался, сынок. И я прошу тебя, согласись с просьбой суда. Официальное подтверждение моей смерти может дать мне немного форы. Поверь, я настоящий, и это не уловка».       «Я верю. Хорошо, я соглашусь».       Феликс стоит столбом, красный, но вмиг побледневший: снова прощаться? На сколько? И отец будто читает мысли:       «Я могу предложить тебе в будущем поддерживать контакт. Но приходить к тебе буду я сам, потому что для меня важна твоя безопасность. Никто не знает, что у меня есть сын, я постарался… как видишь. Так постарался, что даже он узнал меня только по цвету волос и, наверное, веснушкам».       «Правда! Они такие же, как у меня!» — мальчик ликует, потому что папа кажется таким взрослым и… и просто наконец-то папа. Наконец-то папа!       «Тогда до встречи. Я обязательно ещё найду тебя».       Тень проскальзывает по воздуху. Перед глазами Феликса вдруг не оказывается ничего, кроме асфальта, стены здания суда, туи в маленькой круглой клумбе напротив. Слышится стук каблуков, и, когда он достигает парня, тот ясным солнышком выкатывается из-за угла, пугая мамину помощницу до смерти.       — Господи! Все чародеи такие пугающие?       — Тс-с, какие чародеи? — мальчик прикасается указательным пальцем к своим губам и проходит с возмущённой женщиной к машине. Она не задаёт вопросов, потому что наверняка думает, что Феликс просто успокаивался. А вот мать пристально наблюдает за его горящими веснушками через зеркало заднего вида и, кажется, что-то шепчет. Феликс впервые за всю жизнь слышит от неё слова.