Придумай глупый пароль, Ликси

      Ожидание не приводит к смирению — к нему приводят происшествия ожидания. День за днём, одичав, душа без них загнивает, как виноград в бочке с воздухом, черствеет, а далее просто сохнет. Движимая переживаниями и сложностями, болью и страхом, радостью и счастьем, она трансформируется, человеческие мысли побуждают её к действиям, иногда не до конца осмысленным, но в любом случае верным: мысли — их родители, а воспитание — дело мудрёное. В чём истина? В тех, кто кормит; в том, чем кормят; или в том, кого кормят? Истина в целом, что состоит из этих частей, ведь никакая часть пазла не полноценна, но весь пазл полноценен. Если в нём не хватает части, то от этого он тоже становится неполным, то есть любая его часть совершенна в своей неполноценности. Являются ли люди частями конструктора? Люди неполноценны, тогда то, что они создают по итогу, — идеал.       Человечество — большая цифра, состоящая из миллиардов отдельных единиц. Сынмин думает об этом сейчас, лёжа на деревянном полу смотровой вышки, облюбованной им ещё на первом курсе. Если человечество совершенно, то оно не является частью другого конструктора, то есть оно есть отдельное от космоса, а космос — отделен от человечества. Является ли внедрение человека в космическое пространство противоестественным? Но ведь электроны тоже лишь части атома, хотя и могут вырываться из них и слонить по пространству. В экстремальных условиях, конечно, но чем полёт в космос для человека не экстремален? Понятное дело, человек уже был в космосе, покидал родную землю, но Сынмину кажется, что всё это нереально, и его щемит это чувство. Скорее всего, думает он, должен был случиться апокалипсис. Может, планета вовсе должна была пасть из-за нарушения баланса, ведь кто-то свыше точно ведёт отчёт о каждой человеческом теле, о любом маленьком человеке, о всех душах. Наверное, это просто огромный свиток, на котором перечень имён и некоторые сводки информации, но ведь как ни крути учёт должен быть.       Почему эти люди свыше ещё не обозлились на человечество за то, что оно так активно и самоотверженно пытается вывести себя из строя? Неужели они будут этому только рады? Неужели наши прародители не любят нас? Или они просто оставили нас сами творить своё будущее, даже если оно станет совершенно печальным? Человечество не такое разумное, как казалось раньше, думает Сынмин, и ком встаёт в горле. Неужели человеческая раса погубит себя и не поймёт? Может, она прямо сейчас подходит на шаг ближе к смерти. Сынмин закрывает глаза и ладонями заслоняет лицо от звёздного света: «Я не хочу умирать по чьей-то ошибке». Почему по одной оплошности человека, которого мы даже не знаем вживую, мы должны кануть в лету? Почему каждый из нас зависит от каждого из нас по отдельности и от общей массы сразу? Почему человеческая жизнь не может быть отдельной от общей? Из-за того, что она отдельная неполноценна?       Но раз она отдельная неполноценна — почему оплошность одного может стоить немалое количество жертв? Как кто-то один может брать на себя такой грех, как смерть себе подобных, ведь даже наши прародители оставили нас самих. Что скрывается за чёрным полотном космоса? Бесконечна ли тьма и почему рядом с человечеством свет? Оно само нашло комфортное место среди холода или жара соседних планет, или его посадили здесь, как перец в благородную почву? То есть… как всё может быть так удачно и завершено здесь и так невозможно где-либо ещё? Удачное стечение обстоятельств? Но что есть удача? Судьба ли это, и что есть судьба? Или кто есть судьба? Сынмин опускает руки, они безвольно падают по сторонам, взгляд цепляется за созвездия. Пространство расширяется, лицо окутывает прохладный сквозняк, стелющийся по деревянному полу. «Если вы сверху нас слышите, то я хочу, чтобы вы знали, что мы счастливы жить здесь», — шепчет он пустоте комнаты. Он надеется на то, что всему: любому существованию и каждой форме жизни — есть логическое объяснение, что у всего на свете есть грунт, ведь как дерево с плодами и жителями может не быть привязанным к почве?       — Я хочу увидеть Бан Чана и посмотреть с ним на небо, — тишина серебрится вокруг, её обертоны въедаются в уши и мозги, поэтому Сынмин говорит, но от этого ещё тревожнее и неприятнее, потому что собственный голос кажется инородным телом здесь, лишним для этого места. Кажется, этой вышке, этой ночи, этому уединению и этому небу вовсе никто не нужен, и от этого тоже грустно. Приподнявшись на локтях, парень смотрит на затуманенные полночью звезды, и они кляксами оседают на сетчатке. Здесь Капелла в Возничем — мерцает, как чей-то Люмос. Здесь Треугольник — над полной луной как корона. Здесь как в палатке — шатёр чёрный, наверное, пронизанный десятками тысяч игл разномастной толщины, а за ним льётся солнечный свет. Бан Чан, конечно же, не приходит, и Сынмин его, на самом деле, не ждёт. Может быть, завтра получится снова увидеть его между пар, а может, даже на какой-то совместной, но при этом ни пообщаться, ни хотя бы помолчать… Сынмин понимает, что он для Бан Чана никто.       Что он делает этой ночью, сам ли он? Может, его вовсе нет на территории Хогвартса. А может, он сейчас воет волком в любимом Дальнем лесу. Будет ли он присутствовать завтра при демонтаже ёлки? Сынмин опускается назад, перекатывается на бок и кутается в холодный плащ. Ещё несколько минут, и он прозябнет полностью, но он дотерпит до победного, чтобы вернуться в свою комнату прямо перед последним созывом — успеть; но вдоволь насмотреться на небо. Пусть сегодня оно и такое же как плащ. В переходной комнате он стоит перед своей приоткрывшейся дверью чуть дольше обычного, привалившись плечом к стене. И греться от озноба хочется отнюдь не об одеяло. В незаправленной кровати никогда не было запаха Бан Чана, очертания его тела никогда не сминались с простыни под телом Сынмина, а головы — с подушки, и это, наверное, даже хорошо. Тот проходит к кровати и тихо рассматривает её: может, Бан Чан знает дорогу к его комнате и сейчас прячется под одеялом, и этот страшный белый комок на самом деле не последствие неспокойного сна Сынмина, а его тело? Сынмин отдёргивает край… Нет, первое.       Парень тянет за шнурок, и плащ соскальзывает с плеч, падает под ноги, как надежда, и по нему проходятся ноги. Совершенно безучастно Сынмин проходит к шкафу и переодевается в спальное. От ночи, как от пирога, остался один кусок, но на то, чтобы распробовать его у парня не хватает сил, поэтому он опускается на холодную кровать, погружается под такое же одеяло, пытаясь как можно плотнее укутать в него свои продрогшие конечности, и перед тем как заснуть думает о чём-то неисполнимом, как его собственный полёт в космос. Он думает об Андромеде и Персее, о том, что никогда не увидит Кита, о том, что Кассиопея похожа на символ медицины — змею, и о том, что Бан Чан всё-таки похож на падающую звезду, оставляющую за собой огненный след. Звезды сгорают подчистую, превращаются в тьму, до того дарившие свет и тепло. Сынмин засыпает с мыслями о том, что он должен предотвратить обращение Бан Чана во тьму, и, если он не успеет, — он себе не простит. ***       Выходить из поезда оказывается так тяжело, что Феликс в итоге, сойдя со ступеней с лёгким и маленьким багажом в виде одной сумки, валится на спину Бан Чана, как коала — на ветку эвкалипта, и притирается щекой к его затылку, разминая о него то, что отлежал несколькими минутами ранее. Каким бы хорошим ни было обслуживание в Хогвартс-экспрессе — подушки у них всё ещё дубовые. Подхватив сумку старшего, что ему вручили, мол, раз я несу тебя, то ты должен нести мои вещи; Феликс улыбается радостно и кряхтит, когда, вышагивая по лестнице, хён подпрыгивает и ворчит что-то о том, что эта поездка всё-таки была для него, любителя тухнуть в поездах, тяжеловатой. Бан Чан ничего не говорит о вчерашних происшествиях, наверное, правда оставляет их в том купе, одинокими и молчаливыми, не зная, что в скором времени они вырвутся оттуда и раскроются перед кем-то ещё, не совсем постороннем для них обоих. Пока они ехали, Феликс спрашивал его, зачем ему понадобилось уехать из МУХ, и он рассказал о том, что перед демонтажем ёлки хотел навестить и поздравить бабушку с недавним днём рождения, показать ей пару фотографий, после аккуратно вложенных в фотоальбом, на которых снова засветились его друзья. Феликс тоже был среди них, Бан Чан сказал, что бабушке очень понравилась его причёска и улыбка.       И теперь, лёжа на спине хёна, Феликс думает о том, как же не хочется, чтобы ёлочная новогодняя магия покидала это волшебное место, и эти несчастные пару дней личных каникул заканчивались прямо сегодня. Пусть новому году скоро стукнет два месяца, но ведь ёлка может и весну постоять… Феликс знает, что она превратится в слякоть и грязь, поэтому почему бы не оставить ёлку и украшения хотя бы для того, чтобы они дарили хоть какое-то настроение студентам, когда те будут возвращаться сюда в выпачканной обуви, которую каждый вечер нужно будет отмывать, и таким же плащом? Тем более ёлка практически каждому здешнему студенту навевает какую-то ностальгию по родственникам и подаркам, а кому-то, возможно, вообще действительно ещё подложат подарок, так что ёлка весной точно не будет лишним предметом декора. Но Макгонагалл так не считает, видимо… Что ж, Феликс благодарен ей и за то, что она не послала студентов на демонтаж ещё в январе.       Пока Бан Чан идёт с Феликсом и сумками на спине по лесной дорожке, почти спрятавшейся за рассыпавшимися иголками и мхом, забившимся в трещины и щели, второму по лицу прилетает влажными и сухими колючими и не очень ветками деревьев, от которых он отплёвывается, смеясь и забавляя первого. Иногда Бан Чан вообще специально припрыгивает рядом с какой-то веткой, чтобы она попала аккурат по лбу или по губам младшего, на что тот отвечает коварно, — следующий раз подлавливает; хватается за иголки, прежде чем они настигнут его самого, и опускает её, чтобы она атаковала хёна. В последний такой раз Бан Чан спотыкается и чуть не рушится в кювет вместе со всем своим багажом, а Феликсу кажется, что он и вовсе упал бы прямо на багаж, так что больше трюков с деревьями и подколками они не выделывают — от греха подальше.       Сказать, что тело Феликса ощущает себя парящим по воздуху, — ничего не сказать. И даже когда Бан Чан опускает его обратно на землю перед самими воротами во внутренний двор и забирает свои сумки, оно чувствует только лёгкость и расслабленность. Зажимов всё ещё нет; наверное, ночью хён как-то магически влияет на тела людей, а иначе почему Феликс чувствует, будто заново родился? Может, он знает какие-то особенные заклинания? Или сам их создаёт. Эта затея кажется игривому Феликсу интересной. Нужно будет предложить Хёнджину вместе создать собственный специальный секретный свод заклинаний. От этих мыслей у него в животе начинают копошиться бабочки. Каким Хёнджин будет с ним? Каким он вообще может быть? Из некоторых разговоров Джисона, Феликс помнит, когда-то он выделил его заинтересованность в том, как слизеринец будет выглядеть в гневе, и что будет твориться вокруг. Не сказать, что эта фантазия доводит его до наслаждения, но как минимум возбуждает.       По-человечески рассуждая, что такое вожделение? Оно делится на два типа: духовное и половое, то есть любовь и секс, — то есть всё-таки это отдельные вещи? Является ли секс конструктом любви, или всё-таки он отделимая и вычитаемая часть? Феликс уверен в том, что любит Хёнджина, на все сто процентов, но целиком и полностью ли? Вернее, есть ли в их отношениях и отношениях Феликса с другими людьми такая свободная часть, которая так или иначе им не прикрепляется к кому-то одному накрепко. Как стикер на плохом клее. И вот в чём главное отличие — стикер. Разве секс является для других людей, абстрактно, стикером? Нет, он является своеобразным якорем. В любом случае, у Феликса своя философия, и он боится её, как огня, потому что всё-таки иногда он оказывается в ней жутко не прав. И всё-таки его стикер, наверное, это что-то сумасшедше плачевное… Ведь если секс всё-таки конструкт любви, то он абсолютно точно бракованный. Собственно, как этот стикер. Значит и любовь его такая же? Некрепкая, недолговечная и витающая в воздухе, как маленький квадратик жёлтой бумаги на плохом клее?       Нет, Феликс уверен, уж точно, его любовь будет даже покрепче, чем чёртов якорь. Ведь моральная привязка всегда плотнее телесной. На примере Бан Чана, на примере Джисона, на примере Сынмина — разве этого недостаточно? Им бы только быть любимыми и иметь разрешение и взаимное желание быть рядом, просто находиться рядом. Чем больше объект любви отдаляется, чем сильнее крепчает его незаинтересованность, тем оковы якоря тяжелее, — есть плюсы у стикера. В каком-то смысле он не обязывающий, то есть якорь в любом случае станет ношей и для того, к кому его прицепили. Хотя является ли секс ношей для настоящей любви? Для неё ничего не является ношей, как и она не является ей для чего-либо, — если оба человека не бракованы, думает Феликс… только если оба действительно идеальны в этом. Он и рад бы узнать, куда и в какой момент пропал его якорь, но, уже лёжа на своём любимом подоконнике в своей комнате гриффиндорского общежития, он думает, что лучше не задаваться такими вопросами и просто принять свой милый стикер как данное, то есть… что ж, если Хёнджин не примет его, то у него в этот трагический момент будет хотя бы он сам.       И всё-таки ему стоит вернуться к размышлениям об отце и том, что делать дальше со всеми документами, что теперь матери придётся в одиночку добывать. Возня с документами никогда не нравилась Феликсу, а сейчас у него, именно документально, умер отец. Самой смешной и страшной фразой в его жизни стала её фраза: «Ну наконец-то ты умер», — когда она протиснулась к Феликсу в туалет, не забыв не включать свет, ведь тот разговаривал с отцом по связи, и всем стоило следовать некоторым мерам предосторожности. Семья тогда посмеялась, а вот он… Ему почти захотелось плакать, ведь так и было на протяжении долгих лет его мученической жизни при на самом деле пропавшем отце, молчаливой матери и её вездесущей помощнице. Но после всеобщего смеха он просто с чувством выдохнул, расслабился и продолжил вести с отцом разговор на не весьма серьёзную тему. После она вылилась в темы помасштабнее, и вот отец и сын уже перекатывали на языке планы на дальнейшую жизнь, о благоустройстве их места жительства, конечно же, нового; об учёбе Феликса. Отец сказал, что разрешает своему мальчику делать всё, что ему только в голову взбредёт, — вплоть до переведения в Слизерин. Феликс был благодарен ему за такую лояльность, он не просил его сказать, что делать дальше, и кем отец хочет его видеть, хочет ли отдать ему своё дело.       Разговор подошёл к концу и закончился, когда за окнами уже давно стояла такая же темнота, что в туалете. Феликс отправился спать, сильно прижал к себе вчера подаренного мамой серого пингвина, стал думать о фальшивом детстве и сильно плакать. На сколько процентов из ста жизнь Феликса состоит из вранья и фальши? На сколько — он сам? И сейчас, лёжа на подоконнике, он рассматривает очертания чановского окна, скрытого за неплотным туманом, вспоминает о Хёнджине и о том, как тот любит свой персиковый бальзам, зачёсывать блондинистые волосы назад, тренироваться с патронусом по ночам, ходить в гости к Арагогу, пугать мелких несмышлёнышей паучков своей устрашающей змеиной формой, кормить гиппогрифов свежим мясом, с которого ещё стекает горячая кровь, голыми руками. Он думает, что Хёнджин, конечно, самоуверенный идиот, но от этого только улыбается шире.       Отец явно дал понять, что знает о своём сыне всё, но Феликс уверен, что, если бы так и было на самом деле, то отца бы у него и вправду уже давно не было. Но искра, которую пустила оптимистическая сторона его мышления, уставшая от того, что ей никто не внимает, прострелила мальчика насквозь — папа просто не против. Что в этом невозможного? Это вполне вероятно. И даже если он не примет этого — Хёнджин всё равно останется любимым Феликса навсегда, так что… придётся принять, если он не хочет для своего сына горя. Почему Феликс так уверен в том, что Хёнджин даже спустя много лет будет его любимым человеком? Он опускает веки, прислушивается к стуку капель мороси, собравшейся на откосах. Подоконник не такой широкий, как хотелось бы, но на боку можно спать с хорошим комфортом, даже поджав колени к груди и обхватив их рукой. Наверное, потому что Феликс однолюб? Во всяком случае, подумает об этом он завтра после пар, потому что сейчас он спит, и даже разбивающиеся о его окно капли, снесённые к нему слабым ветром, не беспокоят его. ***       Чонин и правда ждёт на цоколе. Плащ Чанбина, который тот успел, до того как взять на руки чужое тело, переместить на спину, вытянув те из рукавов, грязный книзу, а ещё — оголённые от рукавов свитера локти и правое плечо. Джисон валял Минхо в грязи, сам встрял коленками и ладонями в неё, смешав её с разорванными на куски листьями, поэтому Чанбин вымазался хорошенько. Чего не сказать о Чонине — спустившись на первый этаж, слизеринец замечает только сухую грязь на лапках и ту только между пальцев. Видимо, он долго и старательно вытирал их о траву снаружи и коврик внутри у ворот, поэтому за ним не осталось следов. Улыбнувшись, Чанбин прослеживает за тем, как лисёнок облизывается, и вернув края плаща на грудь, прячет под него руки, вытягивает их, чтобы тот запрыгнул. Лисёнок спросил бы, не болят ли у него руки от такой неожиданной и тяжёлой тренировки, но, раз он сам предлагает, то, наверное, своим мозгом всё ещё соображать может, так что его рыжая тушка без вопросов оказывается на них. Они подрагивают всё-таки, но Чанбину, кажется, не больно, хотя молчание не обозначает отсутствие. Но чего-чего, а накручивать себя из-за чьих-то недомолвок Чонин не хочет точно, поэтому, незаинтересованно кинув голову на чужое плечо, он прикрывает глаза и расслабляет хвост, чтобы он безвольно свис вниз.       Широко зевнув, лисёнок лижет ухо старшего и фырчит в него, поскуливает, когда на подходе к раздевалке тот решает пощекотать его белое пузо. В целом приятно, но так предательски щекотно, что хочется упасть на пол и почесаться им о жёсткий ворс какого-нибудь страшного ковра. Практически так и происходит — только Чанбин отпускает его, он сразу же скидывает на пол специальный резиновый коврик с шипами, оставленный тут кем-то после купания, и опускается на него животом, елозит его по полу за собой, за чем наблюдает раздевающийся Чанбин. Чонин замечает его действия краем глаза и останавливается, резко поднимая голову и разглядывая его грудь, на которой остались красноватые полосы от его когтей. Хорошо, что румянец не заметен под шерстью. Но поджавшиеся уши, наверное, с потрохами выдают его…       — Что такое? Первый раз видишь что ли? — над ним откровенно смеются, ещё и накидываются сверху со своим грязным свитером, пахнущим уже двухдневным следом духов и потом. Чуткий нюх Чонина этого просто не выдержит, поэтому он брыкается как может, но всё равно смеётся в ответ, и это выглядит забавно, по его мнению. Чанбин отлипает от него, как банный лист от пупка, поднимается, уходит к мадам Гертруде, чтобы отдать свои вещи на стирку, и в раздевалке становится слишком пусто. Только отзвук его шагов долетает до ушей Чонина, хотя слух у того на высшем уровне. Значит, Чанбин уже пошёл мыться… А его с собой не позвал? Неполадки. Чонин даже подпрыгивает от негодования, спешит — почесав за ухом, чтобы дать себе время передумать — к нему на всех парах.       Так как Хогвартс огромный, комната душевых рассчитана на соответственное число прихожих, то есть по одной стороне столько кабинок, что можно за один раз вымыть почти всю Чонинову родословную, а ведь напротив ещё вторая сторона с равным их количеством. Но противоположную стенку со входа видно хорошо, можно даже различить маленький умывальник, к которому никто никогда, наверное, и не ходил. На удивление комната свободна, в ней сейчас только Чанбин и Чонин, сверкнувший нагой задницей перед узким зеркалом, повешенным на стену между пятой и шестой кабинкой — такие через каждые пять кабинок. Вероятно, глубокой ночью студенты спят, а не шатаются по местам, где можно отмыться от грязи. Он прислушивается к тому, откуда исходит звук льющейся воды, подходит и, позвав старшего, проскальзывает в дверную щель, ухмыляясь и стесняясь чужих рук, опустившихся на бока. Тот не смотрит вниз — пристально смотрит в глаза, и он тоже, потому что сам не чувствует себя очень комфортно.       Сейчас Чанбин настолько громко сглатывает, что это кажется смешным, но Чонин тушит в себе эти мысли ровно тогда, когда сглатывает сам. Прохладная вода хлынет на голову, младший набирается смелости оторвать взгляд от карих омутов напротив или губ, бесконечный, поправляет свою на лоб упавшую чёлку и смотрит на чужие плечи, предплечья, локти, пальцами руки опускается на них и, подтянув к потоку воды, смывает грязь, они идут по ней, как по мокрому мылу. Кстати о мыле, из-за него ладони неплохо скользят по телу Чанбина, и на нём нет мелких неровностей, отчего кажется, что оно и вовсе восковое, гладкое, как заснеженное поле. А после мыла, когда белая или грязная пена сходит вниз с водой, оно грубое, за него можно зацепиться пальцами и не соскользнуть. Чонин так и делает, когда Чанбин прижимается к нему. В кабинке стоит терпкий запах оливы, стены такие же влажные и чистые, как тела, и такие же дрожащие, как руки.       — Нужно будет, — шепчет Чонин в чужое ухо, сжимая волосы на его затылке в кулаке, — утром отнести Джисону и Минхо их вещи, — и разжимая.       — Отнесём, — отвечает Чанбин, отвлекая младшего от лишних мыслей укусами на шее.       — Не кусай… У меня тренировка завтра, я буду в футболке.       — Тогда раскрашу плечи.       Сегодняшняя ночь заканчивается слезами, впитавшимися в подушку на одной из больничных коек; поцелуями, смывшимися с кожи и вкрутившимися в слив вслед за белой и грязной пеной; просьбами, слетевшими с приоткрытых губ и закрытых в страхе глаз, открывшихся лишь раз, чтобы не понять, о чём ещё попросить; несмелыми откровениями, спокойными разговорами через дверь с чашкой кофе в руках, опустевшей к утру; и тёплым сном, ставшим чуть ли не единственным за два месяца нового года глубоким, последствием сильного стресса и переживаний за себя, за любимого человека, за родителя, за друга — за всех по отдельности. ***       Сегодняшний разговор с Феликсом раздразнил Хёнджина на плотную учёбу и сладости — сейчас он сидит на своём «троне», перекатывает ананасовую карамельку от щеки к щеке и вычитывает новую тему по фонетике латинского, параллельно заглядывая в книгу старейших заклинаний, чтобы если что выхватить оттуда какое-нибудь интересное для будущего доклада-извинения перед Снейпом. Впереди на столе стоит ещё не начатая стопка литературы по психологии, и доклад по ней на какую-нибудь из лично выдуманных тем станет извинением перед Дамблдором и Макгонагалл. Хёнджина, правда, никто не просил, и даже не было намёка, но он добросовестный волшебник, тем более всё ещё провинившийся студент и не только перед преподавателями Хогвартса, но и перед всем волшебным миром. Дементорика зацвела на прошлых выходных — это порадовало профессора Стебль. Она относится к ней щепетильно, во всём ссылаясь на методичку Хёнджина, его замечания и свои собственные записи, делится ими с ним и ждёт, когда он напишет толковую книгу, чтобы наконец поехать с ним в совет и запатентовать её. В глазах этого преподавателя Хёнджин настоящий уникум, и, по правде говоря, так оно и есть.       Сам Феликс оккупировал Хёнджинову кровать и теперь лишь изредка просит подать ему воды или кинуть какую-нибудь суперсладкую конфету, чтобы зубы свело. После того разговора они разошлись по комнатам, хотя Хёнджин просто не сказал, что снова пойдёт в лес. Тренировка с патронусом прошла практически успешно: тот никак не хотел подходить ближе, чем на три широких шага своего хозяина. Слизеринец принял это за обиду или его личное нестабильное эмоциональное состояние, которого, наверное, патронус остерегается. Выглянув из лесу, он заметил Минхо, выходящего из оранжереи, и Чонина, с которым тот столкнулся; но практически сразу же поспешил обратно, чтобы выйти на какую-нибудь другую тропинку и больше ни с кем сегодня не пересекаться. Разговор с Феликсом полностью утолил его жажду общения; наверное, именно поэтому они сейчас и не разговаривают.       Ткнувшись носом в холодную стену, Феликс пытается заснуть или просто ожидает часа, когда сможет пойти в свою комнату. Зачем он вообще пришёл? Наверное, принести Хёнджину пакет конфет. Хотя может, хотел ещё раз увидеть и удостовериться, что у них теперь всё хорошо? В любом случае тот был слишком занят штудированием учебного материала, чтобы достойно посидеть вместе или пойти погулять, так что Феликс принял свою кроватную участь и теперь думает об этом и, наверное, куксится… Хёнджин думает об этом, заклинания оказываются прочитанными неправильно, магия не концентрируется в руках, поэтому он с досадой откладывает книгу и, пожевав губы, подходит к Феликсу. Тот, полностью утонув в своих мыслях, пугается, когда чувствует движение матраса, оборачивает голову, но не успевает обернуться корпусом, потому что к нему прижимаются со спины. Недолгое молчание застревает в горле рыбной костью, парни сглатывают её вместе.       — Что думаешь о сегодняшнем дне?       — Да бред какой-то, — ворчит Феликс, всё-таки переворачиваясь лицом к Хёнджину.       — Мы сошлись во мнении.       — Ну, хоть тут, — старший прыскает с этого, улыбка остаётся на его губах. — Что с Сынмином случилось?       — И Бан Чаном. А что с Минхо?       — И Джисоном… А у Чанбина с Чонином всё как всегда, — он тоже усмехается, недовольно, но кокетливо, моргая. — Ну, Бан Чан, конечно, скрытный…       — Да что ты говоришь? Он с тобой ничем не поделился за всё время вашей поездки? — Феликс готов дать ему по зубам, но он только виновато поджимает губы и опускает взгляд. Хёнджин говорит, что всё нормально, во что он не до конца верит. Всё решилось буквально сегодня, так что конкретно всё не может быть нормально. Наверняка старший ещё дожёвывает всю ту информацию, что всыпалась в его рот, и Феликсу остаётся только просить Мерлина, чтобы у него был хороший метаболизм, который сможет обработать её вне отрицательного исхода.       — Мы мало разговаривали.       — Ещё и шутишь? Ну ты гадина, — его длинные пальцы берутся за щекотку, как за горящую плеть, и Феликс изворачивается под ними, как сельдь на сковородке.       — Всё, всё! Я понял свою ошибку! — он едва может отдышаться, поэтому, когда его губы встречаются с чужими, к голове не подходит достаточное количество кислорода, и она начинает кружиться. Но Хёнджин быстро отпускает его, вытирает свой рот и, нахально подмигнув, предлагает продолжить разговор о друзьях. Феликсу снова хочется дать ему по зубам. — Так вот, я думаю, Бан Чан просто любил Минхо, но Минхо подпустил к себе ближе не его, а Джисона, так что он немного съехал с катушек.       — Минхо подпустил кого-то к себе? Не может этого быть.       — Ну, Хёнджин, я уверен. Не будь таким узколобым.       — Это я-то? А что с Сынмином, ну-ка, гений отошенческий?       — А Сынмин влюбился либо в Джисона, либо в Чана… Какая-то Санта-Барбара.       — И мы в ней тоже есть. Думаю, он в Джисона.       — Почему?       — Ну, потому что они друг другу подходят: оба шалопаи.       — Но притягиваются-то противоположности, поэтому я и думаю, что в Чана: он может его усмирить, — Феликс не слышит продолжения, поэтому заглядывает в лицо старшему, а то выражает скорбь и лёгкую обиду, и он понимает, что, наверное, сам поддался Бан Чану. Но также он уверен в том, что то было лишь позволение случая, так что никто его не усмирял. — Ну, Джинни…       — Ну что «Джинни»? Может, Бан Чан вообще в тебя влюблён. Короче. А что вообще с Минхно? Я видел его с Чонином сегодня, они разговаривали возле оранжереи.       — Он с Чонином?! Ну, о них я точно ещё ничего не знаю.       — А может, вот как: Минхо и Сынмин влюблены в Джисона, Джисон — в Бан Чана, а Бан Чан и Чонин — в Минхо. Хотя у Чонина и Бина всё хорошо. Хотя мы же не знаем, кто кому изменяет.       — Я думаю, никто никому…       — Не забывай, что у них измена — это просто измена.       — Да нет, я понимаю… Опять ты, ну! — Феликс рывком седлает бёдра старшего, нависает сверху, вдавливает плечи в подушку и начинает, играючи, дубасить кулаками, пока тот картинно корчится от боли.       — Но!.. Но, подожди! Но во всяком случае нам лучше просто поговорить с ними вместе, ты так не думаешь? Мало ли чего мы можем придумать, а оно окажется неправдой.       — Да, это само собой. Но… это же нужно всех собрать? Мы ещё не знаем, что с Минхо. И вообще, ты не думаешь, что нам, как хорошим друзьям, нужно было побежать с Чонином и Бином за ними? Да и Сынмин не в состоянии, наверное, сейчас что-либо делать: ты видел, какой он бледный был? — Хёнджин ласково гладит его по рукам.       — В таких случаях «всё равно» совершенно резонно. Потому что нам срочно нужно всё обсудить, иначе мы распадёмся, так и не собравшись.       — Но срочные созывы даже в политике бывают практически только тогда, когда уже всё плохо.       — А ты отрицаешь, что у нашей группы уже всё плохо? Мы уже, мне кажется, в критическом положении, — от него пахнет клубникой и ананасом, наверное, ещё дюшесом и розовой жвачкой, конфетками Берти Боттс и ванилью.       — Ладно, не отрицаю. Сколько конфет ты съел? — Феликс оборачивает голову, чтобы взглянуть на стол, пока с его руками играются чужие, подняв их в воздухе, а тот завален книгами, исписанными листами и фантиками с маленькими обрезками обычной фольги. — Мерлин, ты будешь блевать сладким сиропом сегодня!       — Но это даже хорошо! Жизнь сладка!       — Ты издеваешься надо мной, — выдыхает Феликс в чужие губы, когда их владелец поднимается, заводя его руки за спину.       — Совсем нет. Может, капельку, — Хёнджин прикасается ими к его подбородку и отрывается, касается ещё раз.       — И в капельке океан, — мгновения им хватает на то, чтобы опомниться и распутаться. Они ведь повздорили недавно… Но Феликс смотрит на старшего, пока завязывает узел шнурка на плаще, и его магнитит. И тот не остаётся в стороне — младшему достаточно отвернуться, чтобы подобрать в свою сумку некоторые вещи, как он метает взгляд в его спину и прожигает им насквозь, будто желая увидеть его лицо вблизи, но скрытно. Феликс подходит к столу и, прикусив щеку со внутренней стороны, нагло зарывается рукой в пакет с карамельками, пихает в свой карман целую жменю, из которой они чудом не просыпаются, торчащие во все стороны. Хёнджин любовно прослеживает за этим действием и думает о том, что раз блевать сладким сиропом, то вместе.       По пути к комнате Феликса они делают хороший крюк, то есть, вместо того чтобы, выйдя из подземелий сразу на цоколе, свернуть в сторону переходной, — они сворачивают в сторону ворот и оттуда прогуливаются к круглосуточной кофейне. Кексы с шоколадом такие же приторные, как их поцелуи, которые, благо, ещё не стали горькими, как слёзы. И когда они уже стоят в переходной, и Феликс говорит пароль, Хёнджин предчувствует скорое опустошение. Не физическое, как ни странно, и не сладкое. Он пытается ухватиться за Феликсов рукав, но тот быстро шмыгает в щель, закрывая за собой дверь неполностью. Она остаётся, в ней видна только часть его лица и пальцы руки, что плотно прижимаются к горячему стакану с недопитым кофе. От запаха того у парней случается дежавю. Хёнджин, не возражая, подходит ближе, цепляется своими замёрзшими пальцами за дверную ручку и прислоняется боком к стене. Феликс смотрит на его лицо, в его взгляде такая же непонятная тишина, как в комнатах: переходной и одной из гриффиндорских.       — До завтра?       — До сегодня уже.       — Переодевайся и сразу ложись отдыхать, — просит Хёнджин.       — Хорошо. А ты сегодня не спишь? — на этот вопрос он отрицательно кивает головой, глядя на Феликса щенком, что сам загнал себя в работу. Сон сном, а доклады сами себя не напишут…       — Я постараюсь пораньше лечь завтра.       — Ну, кому ты чешешь? — с лёгкостью и толикой обиды отрицает Феликс. — Хорошо, не мне решать. Спокойной ночи, — он машет на прощание ладонью, и Хёнджин в порыве запускает руку в щель, чтобы сегодня ещё хоть немного подержать её, ощутить тепло Феликсового тела, увидеть его улыбку, и ему позволяют. Младший тоже перебирает пальцами, тоже проявляет инициативу в движении, но вскоре отпускает и, глянув последний раз прямо в глаза, закрывает дверь. Хёнджин стоит в темноте переходной, не прося зажечь свет, пока он проходит по комнате, сжимая в руке стаканчик кофе. Он разбрасывает конфеты по прикроватной тумбочке, одна из них, кажется, кокосовая, падает за неё под батарею, но этому никто не уделяет внимания. Ни Феликс, ни его неожиданный гость. Он успевает только поднести руку вверх, чтобы распустить шнурок плаща, как его тело каменеет, мутнеет в округлившихся глазах, холодает вокруг.