Придумай глупый пароль, Ликси

      Лес забирает слова, впитывает в свой грунт, будто они вода, но никак не удобрение. Даже слова любви, оставшиеся здесь, монументально мертвы. Бан Чан насмотрелся в глаза Сынмина, наласкался с его щеками и пальцами, но по возвращению в комнату понял, что связь с космосом не в этом. По крайней мере его связь с космосом. Был бы на этом месте хотя бы Минхо — обезумел бы от счастья, от трепета и тишины, разлившейся у ног, упавшей перед ним и Джисоном на колени. Сынмин не небо — Бан Чан вспомнил об этом рано, ещё когда сидел у поваленной сосны и обнимал его колено обеими руками, — Сынмин связной. Напрямую придётся по-другому. И вдруг стало мерзко, захотелось сбежать, — что Бан Чан, собственно, и сделал. Когтевранец не обижается, он уверен, но оставлять его у южных ворот и просить о том, чтобы сегодняшним вечером больше не беспокоил, было поступком как минимум отвратительным. Даже не невежливым. И Бан Чан запомнил, как выглядело солнце в глазах Сынмина. Вероятно, Минхо всё-таки ещё не подозревает об этом чувстве.       Руки чешутся препаскудно — так же, как в момент Сынминовой связи, оставшейся для Бан Чана загадкой. Не было щелчка, не было звука, будто сердце перекрыло сигнал, чтобы никто не посмел потревожить спокойный ритуал курения. Бан Чан думает, что в следующий раз обязательно выловит Сынмина любым способом, откуда угодно, — чтобы выкурить самокрутку при нём. Как бы в качестве извинений. Но сейчас страх борется с почти животным желанием вспомнить кайф. Его вкус ошеломительно мерзок, но его действие настолько приятно, что глаза закатываются от ломки. Это практически не зависимость. Может, психологическая. Наверняка Бан Чан просто не может найти выход из ситуации с Минхо, так подмешался ещё и Сынмин, а сознание всё ещё помнит, что являлось спасением на протяжении долгих лет. Сынмина практически можно ненавидеть, вот только Бан Чан спрашивает себя — за что. За что, и впрямь? Он ни пытается навредить, ни пытается помочь — он просто существует и не отталкивает, хотя Бан Чан и не лезет. Странное всё это. Плащ летит в дальний угол комнаты.       Схватившись за голову, Бан Чан выпадает из мира на кровать, как творожный осадок, свёрнутый кислотой. Снова. А ведь он так хорош в химии. Подняв взгляд, он смотрит на свой рабочий стол — аккуратно расставлены колбы и пробирки, каждый бутылёк на своём месте, а новые ещё не определены по тёмным местам. На верхней полке у потолка пылится шкатулка. Сорвавшись с места, Бан Чан встаёт, чтобы взять её, открыть и вывалить всё содержимое на кровать. Кольцо с аметистом сейчас в брови, и он немного теряется в пространстве комнаты, когда забывает об этом и предпринимает пятую попытку найти то в разбросанном хламе. Сынмину бы понравились эти блестящие штучки? Скорее всего да, ведь в птичьей форме он игрался с серьгой, сидя на его плече. Почему когти тогда не впивались в плечо достаточно для того, чтобы он не упал-таки на свой плащ? Да и птицы не лежат на спине, ведь от этого умирают, захлебнувшись рвотой. Думает ли Сынмин о смерти так же как Минхо? Мысли отрезвляют — Бан Чан, внезапно что-то осознав, хватается за своё лицо пальцами, щупает и наконец находит.       Минхо до Бан Чана уже давно нет никакого дела, наверное, но он по-прежнему здесь, то есть Бан Чан держит его, как бы ни было плохо. От Сынмина у него нет совсем ничего, но Сынмин, даже если ему тоже он не так уж и упал, — рядом. Так если Бан Чан отпустит наконец Минхо, сделает это серебряное кольцо с маленьким аметистом не бóльшим, чем украшение без смысла, то подтолкнёт ли судьба когтевранца ближе? Второй вопрос: зачем вдруг Бан Чану понадобилось, чтобы она сделала это? Он попросил не беспокоить его сегодня, и знает, что Сынмин не ослушается, ведь до сих пор он не подавал очевидных признаков заинтересованности им, но что же им движет сейчас? Пальцы нервно чешут левое запястье.       — Вау, неожиданно, — слышится желанный голос.       — Придёшь ко мне сегодня?       — Ты же хотел побыть один. Ладно, прости, но я только что договорился о партии в шахматы. Если хочешь, можешь присоединиться или прийти посмотреть.       — Нет, пожалуй, останусь в комнате.       — Всё нормально?       — Да, порядок.       — Хён, не чеши руку: аура сбивается, — старший отрывается от чесотки, но нервы так и хотят взяться за неё снова. Пальцы находят боковой шов на брюках и хватаются за него ногтями, но Сынмин предупредительно смотрит в глаза, поэтому Бан Чан успокаивается, постепенно берёт себя за узду. — Слушай, я с тобой, ладно? Не думай о какой-то лаже опять, знаешь же, куда она тебя заведёт. Я сейчас спускаюсь на цоколь — если вдруг захочешь, то обязательно приходи, я буду не против. И ничего не принимай, если ты пытаешься намекнуть на это.       — Тебе бы не понравилось, если бы я снова начал?       — Я бы тебя послал и отстранился бы. Да, ты стал бы незнакомцем. Но, хён, это не значит, что ты можешь принимать так, чтобы я не знал, понимаешь? Я узнаю всё равно, и тогда будет ещё хуже, — Сынмин смотрит выжидающе. Теоретически, Бан Чан сам не хочет; физически — всё против него, но всё-таки порывы влюблённости дают о себе знать:       — Хорошо. Спасибо, что волнуешься.       — Я очень волнуюсь, понятно? Не смей думать глупости. Кстати, у меня есть сюрприз, так что жди и думай, что это может быть.       Бан Чан кивает, и руки не зудят больше, и кольцо в брови невесомеет, теряет свой первостепенный смысл. Кажется, вот оно, что-то настоящее, что-то не синтетическое. Вот Сынмин говорит, что волнуется, вынуждает не возвращаться в забытье, провоцирует шаг вперёд, идёт с ним за руку по тине и вязкой топи, выводя в брод. Бан Чан хочет сказать «спасибо» ещё раз, но аура рассеивается прежде, чем слово успевает вырваться изо рта. На него накатывает ощущение меланхолии, спокойствия и весенней прохлады, хотя за окном небо, прежде разорванное на части и выметенное с голубого поля как сор, искрится летом и солнцем. Горячо, последние на сегодня лучи бьют в лицо нещадно, не задумываясь о его чувствах, ведь, может, он бы предпочёл ливень сейчас или даже грозу, но природе всё так же плевать. Будет у Бан Чана сегодня лилия солнца расцветать на окне — будет, точка. Даже ночью, ведь сон этому точно посодействует. За дозой время проходит быстро и скользко, замедляясь только в те моменты, когда действие наркотика проходит, — за Сынмином… Он есть время, и он тоже плывучий. Время есть ветер, облизывающий его крылья в полёте. Всё о нём непонятно-родное, природно-свежее, теплое, нежное, будто лето среди весны; неожиданное и приятное, и вроде бы раньше таковой для Бан Чана была доза, а теперь, даже не понимая сути этих отношений, пуффендуец точно знает, — на замену синтетике явилась сама природа, на замену фальши и лжи — сама правда и само откровение. На замену смерти, плотно засевшей в голове, — жизнь. ***       «Что делать? Что же мне делать дальше? Что делать? Что делать дальше? Что делать дальше? Что делать дальше? Что делать дальше?» — у Хёнджина в голове сумбур и ворох, не говоря уже о том, что на ней. Феликс засел у Джисона и Минхо, но без него чертовски одиноко; Дамблдор выехал из Хогвартса, Макгонагалл и Снейп не в курсе происходящего, Филч стал закрывать подземелья, когда пронюхал, что на нижних этажах кого-то держали, хотя откуда вообще; в трофейной комнате каким-то образом проросла дементорика; Стебль устала ждать и подала официальный запрос на написание книги, сказав, что, если не Хёнджин, то за неё возьмётся кто-то другой, ссылаясь на методичку; Чанбин по связи попросил встретиться повседневным тоном, а при встрече накрыл матом и пригрозил душевной расправой со вкусом, если он не закроет долги по заклинаниям, защите от тёмных искусств, математике, географии и грации полёта, которая в кои-то веки до него добралась       Переходя от одного конца коридора к другому, Хёнджин оставляет двери открытыми, потому что за эти три дня посетил каждую из комнат на своих этажах как минимум по пять раз. Сдавать экзамены скоро, а хвосты километровые, но на Феликса покушаются, Феликса пытаются убить, отец Феликса не понятно кто, Феликса то, Феликса сё. Мерлин, белки в колесе и те спокойнее работают. Первыми в ход идут заклинания, потому что к ним Хёнджину не приходится готовиться и секунды, — явился, извинился, сдал, подкрепил высший балл благодарностью за снисходительность и понимание, и конец. Вторым пунктом на пути к закрытию хвостов стала грация полёта, с которой он справился с натяжением, но всё-таки справился. Дальше математика — отлично; география — отлично; прибавилась ещё инсектология, но к ней можно было подготовить один реферат и освободиться от блох ещё на полгода. Защита от тёмных искусств далась сложнее всего, потому что Снейп специально подкапывал к тем темам, которые сложно изучить самостоятельно.       Первое занятие растянулось на четыре часа, за которые Хёнджин объяснил и Снейпу, и самому себе, как стоит поступать, как можно поступать и как нельзя в той или иной ситуации. Заклинания на втором занятии дались легко, с ними никогда не было проблем, но даже здесь профессор душил, — просил пояснить за позу, движение палочки, движение запястья, ощущение, желание, мотив. Он дотрагивался до всего, из-за чего по окончанию предэкзаменационной процессии одного из самых важных предметов Хёнджин ввалился в свою комнату изнеможённым и вялым, упал в кресло, ссутулился и ещё добрую половину вечера писал конспекты в качестве завершительного мазка по холсту этой чёртовой защиты от тёмных искусств. Но это он решил сделать от себя — бонусом. Книги тем временем впервые за всю Хёнджинову жизнь лежали на столе, сбитые в высокие стопки, нетронутыми. Сны к Хёнджину не приходили, видений не было, по ночам, даже если что-то и происходило, он спал, как труп, будто усталость каждую ночь забирала последние силы.       Кофе Хёнджин предпочитает не увлекаться, поэтому боролся с тяготами он в одиночку, и, вот магия, Стебль дала отсрочку, после того как он прибежал к ней на всех парах и объяснился, показал зачётку, пообещал больше никогда так не затягивать с учёбой. Профессор кивнула, перевела разговор в более плавное русло, и из оранжереи Хёнджин вышел уже более живым, надышавшийся свежим воздухом и влагой. В какой-то степени он был доволен собой и даже горд, ведь за несколько дней смог осилить то, что не осилил за несколько месяцев, но потом в голову ворвалась тоска за руку с возлюбленным — одиночеством; и каша снова поплыла по мозгам. Теперь подземелья кажутся пустыми, как разворованные гробницы, а новая яма в трофейной комнате — чёрной дырой, потому что один маленький корешок дементорики всосал очень много Хёнджиновой магии. Восстановлению срок в недели три, если не больше, но к Хёнджину вернулась мысль: «Что делать дальше?» — и в голове забулькал сумбур, зашелестел ворох.       Не говоря уже об усталости, Хёнджином овладевает страх, который вообще ему не присущ. Его дед — кто он? Парень созывает всех своих помощников, чтобы те под покровом ночи проникли в запретную секцию и раздобыли всю возможную информацию о магии времени, но всё, что те ему приносят, это свиток с шифром и книга, пылившаяся долгое время в библиотеке Когтеврана. Больше ничего. В попытке не вырвать все свои волосы Хёнджин сметает со стола всё барахло и раскатывает этот чёртов свиток, но тот оказывается немного длиннее, чем он предполагал, падает на пол и докатывается до закрытой с недавнего времени двери.       — Что за бред… — шепчет он, глядя на зашифрованную рукопись взглядом, мол, что за бред… — Да мне век понадобится, чтобы это прочесть! — пальцы шлёпаются о текст прямо в том месте, где чернила практически выгорели, — наверное, предыдущий читатель тоже не до конца поверил в свои силы и решил немного сорваться на пергамент. Ладони на отпечатках ладоней, и эмоция, вероятно, такая же, и, когда Хёнджин думает об этом, на его лицо наплывает улыбка: наверное, этим человеком был его дед, наверное, он тоже пытался познать магию времени, когда наткнулся на Господина Ли. Может, именно Господин Ли является автором этого шифра? Если да, то можно было бы сделать хитро, — как любовник Феликса попросить обучить ему. Хотя, вероятно, он уже знает о том, с кем Хёнджин боролся недавно. Дядя Феликса — старший брат его отца — и дед Хёнджина ведут войну с тем, но страдает Феликс, а из-за этого, конечно же, страдает Хёнджин. Вопрос следующий: исчезнуть с Феликсом или побороть… Вопрос следующий: кого побороть? Деда? Отца Феликса?! — Мерлин…       Хёнджин ставит игру на паузу, абстрагируясь от того, что она не остановится для остальных участников. Снова ввалившись в кресло, он потирает переносицу и заставляет чайные приборы летать по воздуху. Пар свежезаваренного бергамота врезается в ноздри, приятно оседает на глотке, а вкус терпок, потому что заварка выходит слишком крепкой. В самый раз к ситуации. Как же её выпить, как же её переварить? И самым страшным фактом является неизвестность — кто именно в этой ситуации враг. В тот день, когда Феликс, Минхо и Джисон ждали Хёнджина на прогулку по речной долине, он был занят причитаниями Чанбина и мёртвым сном до первого солнечного луча, а дальше просто не мог выскрести хоть каплю времени, чтобы их навестить, но теперь нужно снова спешить, потому что фронт никогда не ждёт, — особенно если знает, что ты готовишь новый план. Всё просто — если враг молчит, пока ты тоже, то он обсуждает собственный план на собственной стороне, потому что ты тоже.       В дорогу Хёнджин не берёт ничего, кроме метлы, запылившейся в углу комнаты. Она с треском и шорохом даётся в руки, мол, не брал меня с собой столько времени, так и ещё не бери, зачем я вообще тебе сдалась. Парень на такое поведение не обращает внимания: знал, что так будет, — и покидает подземелья, заперев их на новый ключ, который ему всучил Филч, не догадавшись, что именно он воспользовался нижними уровнями. Он спешит влезть на метлу с самого цоколя, заприметив раскрытые нараспашку ворота. Вероятно, команда Чонина уже начала полную подготовку к ежегодным летним соревнованиям, хотя ныне только заканчивается март, и так даже лучше: и Чонину есть чем заняться, и команда сплотится, если не будет серьёзных недопониманий среди участников. Да и к тому же, Чанбин забирает его с каждой тренировки, так что у него как главного придиры в Хогвартсе просто нет времени на своё «хобби». Они смотрятся идеально, взаимодействуют идеально, а несколько дней назад, после того как отчитал Хёнджина, Чанбин даже поведал ему о том, что недавно в Хогвартс приезжала мама Чонина, чтобы навестить сына, и познакомилась с ним.       Хёнджин на пару секунд теряет управление, потому что метла, оказывается, всё ещё обижена на то, что грацию полёта он сдавал, воспользовавшись другой, — экзаменационной, — но до речной долины добирается быстро, практически в мгновение ока. Пару раз зацепившись плечами и головой за ветки, он приземляется на удивление мягко, совершает небольшую прогулку вдоль реки и уже поднимается по ступенькам крыльца, как его окликает родной и ласковый голос. Обернув голову, он смотрит в сторону противоположного берега и замечает пшеничную макушку рядом с аметистовой и русой. Все трое бегут к нему, как бегуны к финишной прямой, и налетают на плечи разом прямо перед дверью в дом. Джисон теребит взятые в хвост волосы, тем самым выбивая распушенные пряди; Минхо похлопывает по плечам, а Феликс незаметно двигает мягкими губами, проводя ими по шее, прижимается вплотную, пока Хёнджин кряхтит и улыбается, прикрыв глаза, чтобы насладиться моментом. Он всё ещё не понимает, насколько эти люди родные для него и между собой, но отчего-то в душе светает и теплеет среди вечных непроглядных сумерек.       — Почему ты не пришёл тогда? — первым решает отстраниться Феликс, тем самым отрывая всех остальных.       — Прости, я был очень занят.       — Не спишь, не ешь, только учишься, да? — Хёнджин на это лишь кивает, посмотрев в любимые глаза нашкодившим щенком.       — У меня есть серьёзный разговор, — вдруг он холодеет, и взгляд становится пристальным, говорящим о том, что он намерен разговаривать только с Феликсом, но Джисон горделиво приподнимает подбородок и выдаёт:       — Мы семья, хватит водить свои дела в дали от нашей осведомлённости! — пока Минхо просто помалкивает.       — Я могу рассказать вам не всё, парни. Это не та ситуация, которой я могу поделиться со…       — Ну, Хёнджин, по факту, конечно. То есть поделиться информацией о том, что вообще происходит, — нет, — а как огребать от не понятно кого, так всем вместе, по-семейному, в два счёта и со «спасибо»? Нет, ты всё расскажешь, — он отталкивает Хёнджина от двери и открывает её для троих парней, первым пропуская Минхо. За ним проходит низко опустивший голову Феликс, а слизеринец, пока отходит от ступора, играет желваками и наконец ступает вперёд, оторвавшись от наблюдения за глазами Джисона. Четверо парней рассаживаются вокруг кухонного стола, складывая руки на нём в замки: Хёнджин смотрит в глаза Джисона, Феликс косится на первого, а Минхо — в стол. По центру стоит тарелка с высокими бортами, в которую недавно были свалены все Хёнджиновы яблоки. Минхо начинает разбирательство:       — Если честно, я тоже хочу знать. Ну, потому что действительно, кто-то уже проник в Хогвартс, и я не думаю, что это был просто посыльный, или хотя бы что он был один, то есть у врага есть сюда доступ.       — Ладно. Вот как раз об этом я и хотел поговорить с Феликсом — разобраться… кто враг.       — А как ты можешь вести войну, не удосужившись узнать, с кем именно? — вставляет Джисон.       — Я узнавал всё постепенно. Сначала кража Феликса, на которой я ничего не добыл, кроме места дислокации части чужого «войска»; потом то же место — Бесшумий, старое здание на окраине в глубине леса, — откуда я выловил твоего дядю, — обращается он к Феликсу, — потом темницы Хогвартса и Дамблдор, доложивший мне не только о нём, но ещё и о Господине Ли и моём дедушке, — гримаса на лице пшеничноволосого меняется на удивлённую, он даже отстраняется немного от стола, выражая полное негодование.       — Ты ничего не рассказывал о дедушке.       — Я сам о нём не знал. Ну, вот сейчас и начнётся самое интересное, — Хёнджин, пока чужие головы медленно заполняются информацией, которую позже несомненно придётся переварить, рассказывает о том, что Господин Ли был бесшабашным в своё время; вероятно, беспричинно изучил запрещённую стезю магии; о том, что его дед, выходец из Слизерина, чистокровный маг, — единственный человек, которого по какой-то причине выбрал конгресс и совет мастеров, для того чтобы победить того; о том, что дядя Феликса — Ли старший — из-за своей прихоти пошёл против собственного брата, и сейчас досиживает последние дни в темницах, и Феликс останавливает его рассказ на этом моменте:       — Стоп, мой дядя сейчас здесь, значит, мы можем расспросить его об отце и твоём дедушке?       — Не думаю, что это будет хорошей идеей. Филч пронюхал, что я держал тебя в подземельях, поэтому усилил наблюдение и выдал мне ключ.       — Это ты держал Ликса в подземельях?! — оживляется Джисон, и Минхо устремляет свой взгляд на Хёнджина, не менее встревоженный. Тот оседает, уменьшается.       — Так было необходимо…       — Необходимо?! Необходимо для чего? Ради его сохранности? Это палка двух концов, Хёнджин, я знаю, что из себя представляют подземелья ниже твоих уровней, — говорит Джисон со всей твёрдостью, что появилась в нём после того, как он узнал, кто на самом деле выкрал Феликса. — И какого лешего ключ он выдал тебе?       — Он не подумал, что это я, — отвечает Хёнджин, и Джисон понятливо кивает головой, саркастично косясь сверху вниз.       — А оно вот как получается.       — Так что с дядей? — перебивает Феликс.       — Я не знаю. Если ты хочешь расспросить его взаправду, то мне придётся найти способ проникнуть в темницы, а они полностью под вниманием Дамблдора.       — Так в чём проблема? Ты же уже был там, значит, он тебе разрешает, — вспоминает Джисон.       — Мне да, но Феликсу нет.       — Да, а с дядей хочу поговорить я. Ведь это он меня пытал.       — А ещё попросил передать, что он не хотел зла для своего племянника.       — Когда просил?       — Когда я боролся с ним в Бесшумии, — Феликс таращится на Хёнджина, но вдруг отводит взгляд, о чём-то думает.       — Так он хотел, чтобы я пришёл к нему, — говорит он внезапно.       — С чего ты взял? — подаёт голос Минхо.       — Ну… — по выражению лица видно, как шестерни в голове пытаются привести движение механизма мозга в тонус, — он попросил передать мне эти слова, и я не думаю, что это была ложь. При чём, учитывая то, что я ему родственник, — он не убил меня из-за привязанности, хотя, представь, я же ничего не рассказал об отце, потому что и сам не знаю. Вряд ли он выкрал меня, чтобы что-то о нём разведать. Скорее всего, кража была подстроена, чтобы вывести моего отца на поле боя, но в итоге вывелся только Хёнджин, — все друг замолкают, и тишина длится довольно долго, если измерять её частотой предположений и предложений на одну фразу этого разговора, но больше Минхо не сдерживает своих эмоций — хмурится показательно, противится, разочаровывается так, чтобы всем остальным показать абсурдность всей этой ситуации:       — Хуёвый у тебя отец, — и Феликс хочет ответить: «Не говори так…» — но слова врезаются в нарастающий на языке ком обиды и непонимания. Странно всё это: чуть не умереть, а только ради чего — не понятно; чуть не потерять семью, а только существовала ли она всё это время и даже с недавних пор; чуть не потерять любимого человека, а только и сам ведь делаешь ему больно; чуть не упустить весь смысл происходящего из-за одного разговора, а только было бы всё прежде выдуманное не выдумкой? Ну, вот и ответ, ведь, правда, всё, что витало рядом с Феликсом буквально только что, — это его мечты, надежды и уверенности. Это подкашивает, это падает на грудь волной и сбивает с ног.       — Как проникнуть в темницы? — он хочет звучать строго и уверенно, но на деле просто выпускает воздух изо рта, и он кое-как формируется в тихие слова.       — Есть уровень подземелий, о котором вы до сих пор не знаете, — Минхо понимает, что надежда умирает последней, но если сейчас в Феликсе что-то потухнет окончательно, то он сам этого не переживёт. Тем более, ему хочется посодействовать своему младшему хотя бы один раз в жизни, поэтому раскрывает ребятам тайну, которую вроде обещал хранить до могилы. — Подземелья Гриффиндора…       — У Гриффиндора есть подземелья?! — взрывается Джисон: сколько же сногсшибательных новостей он сегодня узнал.       — Пятнадцатый уровень, — снова виснет тишина, но на этот раз она предзнаменует собой взрыв, так что, если Минхо не поторопится продолжить, то Джисон бомбанёт, как старая лампочка накаливания. — Я позволю себе провести одного человека — это моё условие. Кстати… Мерлин, я не должен вам этого говорить… Джисон и Феликс, подождите нас на веранде, — парни встают по команде: понимают, что дело не шуточное. Феликс только что узнал, что у его факультета взаправду есть подземелья, — не те, о которых гриффиндорцы обычно шутят, мол, ха-ха, мы запрём тебя под нашей землёй в комнате с Нагайной, — а настоящие, практически используемые. Хёнджин произносит заклинание тишины, чтобы их с Минхо не услышали не только они, но и пауки под землёй. — Ключ, который дал тебе Филч, — он отпирает главную дверь в подземелья или кочующую? — и тут Хёнджин впадает в ступор.       — А я… даже не пытался использовать его на кочующей.       — Нужно попробовать, потому что, если отпирает обе двери, то отопрёт и гриффиндорскую.       — Но она открыта? Хотя, если даже Феликс не знал о существовании этих подземелий, значит, нет.       — Она открыта, просто мало кто знает её местоположение.       — А откуда знаешь ты?       — Этого я не могу тебе рассказать.       — Но мы же договорились без тайн.       — Да, но только в той ситуации, если страдать будет вся или большая часть компании, — в моём случае вообще никто не страдает, короче, ближе к теме. Я говорю не о той двери. Вот то, о чём я не могу никому рассказать, — по давней системе замков принято, что ключ, отпирающий главную и кочующую дверь любого из факультетов, открывает все остальные главные двери других. То есть один твой ключ — центральный.       — Я всё равно не понимаю, каким образом он поможет тебе провести Феликса в темницы.       — Пятнадцатый уровень гриффиндорских подземелий — это один пустой и очень длинный коридор, идущий на сужение. В его конце есть дверь, она соединяет наши подземелья с уровнем темниц, но насчёт стражи и ловушек я не уверен.       — Хорошо. Хорошо, я всё понял, но Феликса ты что ли усыпишь?       — Придётся.       — Каким образом? — Хёнджин смотрит прямо в глаза, понимающе, но неверяще, и Минхо, пытаясь придумать план, опускает взгляд на свои руки, а после поднимает на совсем увядшие петуньи. На фоне — Джисон с Феликсом о чём-то общаются, наверное, пытаются прийти к общему выводу, о чём именно он говорит слизеринцу. Минхо вдруг вспоминает, что его палочка уже долгое время валяется на одной из полок и пылится вместе с Джисоновой.       — У меня есть идея.       — Ну да. Как у меня с дементорикой? — бросает Хёнджин.       — Откуда?! Ладно, ты сможешь помочь с Феликсом?       — Если я не спущусь с вами — заклинания будут бессильны.       — Тогда остаётся только мой вариант.       — Что это?       — Мятный мох. Но только в цветущем состоянии.       — О, дай угадаю, ты растишь его в ваших подземельях? — Хёнджин опускает подбородок на кулак, в локоть приятно врезается плетённое кружево белой скатерти. — И сколько уровней тебе выделили? Неужели тоже пять?       — Пять, но не так быстро, как тебе. Хитровыдуманный ты, кончено.       — Отнюдь, я просто целеустремлённый — что толку скрывать?       — Ну, потешайся, пока я не перестал тебя слушать, — Минхо поднимается с места и перехватывает весёлость, сквозящую в тоне Хёнджинового трёпа. Заклинание больше не действует, и Джисон с Феликсом входят в кухню, когда замечают, как Минхо, забавно улыбаясь, готовит чай.       — Вы уже обговорили всё? — спрашивает Джисон, расслабленно потягиваясь и почёсывая живот под футболкой, пока Феликс выныривает из-за его спины и присаживается рядом с Хёнджином, прижимается к руке.       — Да. Теперь мне осталось только дождаться цветения мятного мха, чтобы у нас получилось провести тебя, Феликс, туда, дорогу до куда тебе нельзя знать.       — Это тот твой проект?       — Да.       — Но ты же говорил, что ещё не испытывал его, — пресекает Феликс, но старший, оперевшись рукой о столешницу, уверенно смотрит в окно, замечает что-то красивое, из-за чего его взгляд становится похожим на карамельный водопад, и отвечает:       — Это наш последний вариант, Феликс. Если мы не попробуем мох, то я не смогу помочь вам с дядей, и вы потеряете эту надежду или будете вынуждены искать помощь в ком-то другом. А если попытаетесь воспользоваться информацией, что я вам дал, — он склоняется к столу, выглядит при этом устрашающим и по-настоящему злым, — то дай вам Мерлин здоровья.       — Правда, ребята, с Минхо лучше в бой не вступать, — уверенно добавляет Джисон.       — Да мы не то чтобы не знали, — шепчет Феликс, сжавшись от грозной ауры старшего. Она здесь пятый человек, стоит рядом с его хрупким плечом, тихонечко грозится надавить и расплющить, и ему ой как не хочется переходить дорогу аметистововолосому.       — Минхо, мох нужен в кратчайший срок, ты же понимаешь? — взаимно атакует Хёнджин, и Феликс совсем замирает. Напряжение ощущается холодком, ползущим по ступням, хотя это всего лишь речной сквозняк.       — Да, я пойду собирать вещи. Прости, Джисон-и, тебе со мной нельзя.       — Знаю я, иди уже. Но, Минхо, если ты…       — Знаю я, иду уже, — он споласкивает руки водой из-под крана и ретируется из кухни, чмокнув любимого в макушку, а когда выходит из комнаты собранным, Хёнджин и Феликс уже стоят на крыльце, дожидаясь его. Сумка в руках не тяжёлая, новые ростки и саженцы хорошо спрятаны на её дне, до того помещённые в специальные банки. Между банками — ткани или книги, чтобы нигде не выстрелил характерный для Стебль звук, который она услышит и распознает за километр.       — Всё взял? — спрашивает Джисон, когда он присоединяется к гостям.       — Сердце забыл.       — Так возьми его, ещё не поздно.       — Ты не отдашь.       — Началось, — закатывает Феликс глаза, и Хёнджин спускается по ступенькам за ним, прихрюкивая.       — Да вы такие же, головастики! — Джисон кидает им в спину.       — Кстати, можешь сегодня ночью выйти с Хагридом на охоту.       — Да, уже думал об этом. Я пошлю к нему мотылька.       — До встречи?       — Иди, иначе я передумаю, — и Минхо коротко целует в нос, едва не промахнувшись и не клюнув в глаз, отчего Джисон смеётся и морщится, пока яркий затылок не скрывается за листвой. И даже среди неё он выглядит как цветок. ***       Время, потраченное на ускорение роста цветков, растягивается на целые сутки. Минхо корпеет над своим столом и стеллажом без сна и еды, не дав Феликсу и Хёнджину права входить к нему. Он не показал даже своему младшему, где находится вход в подземелья, а расстался с ними у переходной комнаты, двинувшись в дорогу только тогда, когда их спины уже добрую минуту скрылись за поворотом. Хёнджин и не пытался проследить за ним или подсмотреть, куда он направится, наоборот, пожелав поскорее достигнуть успеха, направился со своим парнем в библиотеку Когтеврана, а уже там дал команду сторожу никого не впускать. Феликс выглядел озадаченным, но теперь он молча перебирает пыльные книги пыльными руками, ворочает пыльные страницы пыльными пальцами и негодует, пытаясь хоть где-нибудь найти и распознать инициалы Л. М. Хёнджин объяснил свои догадки тем, что та книга о магии времени, что ему принесли пауки, была изъята из библиотеки именно Когтеврана, а во время учёбы Господина Ли библиотеками чужих факультетов нельзя было пользоваться. Он учёл то, что тому на это мог дать разрешение совет, но мысль всё-таки била ключом, ведь, если Господин Ли когтевранец, то следующей лазейкой может стать профессор Флитвик.       — Вызови Сынмина, — просит неожиданно появившийся рядом Хёнджин.       — У меня нет с ним связи, — и раздражённо бьёт руками о выпачканные в пыли брюки.       — А с Бан Чаном?       — Тоже.       — Да как?! Так, хорошо, план-капкан, — Хёнджин освобождает запястье от ткани рукава, и вспоминает о том, что связь не работает под землёй, если один из связанных на или над ней. — Чёрт!       — Как думаешь, у Джисона есть связь с Сынмином?       — Должна быть, — и над тыльной стороной руки появляется синеватая дымка. — Свяжись с Сынмином и скажи, чтобы он соловьём летел в библиотеку.       — Принято.       — Зачем тебе Сынмин?       — Дамблдор недавно сказал мне, что есть один второкурсник, который уже перебрал всю хогвартскую макулатуру, даже ту, что готовилась к отправке в утиль.       — Сынмин…       — Я тоже шокирован. И мне стыдно.       — Не должно быть: он просто изучал, в то время как ты оттачивал изученное на практике. Может, ты и знаешь меньше, но умеешь точно больше.       Парни продолжают поиски, теряются по разным секциям библиотеки, разрывая контакт, пока кто-то не стучит в дверь. Хёнджин не предупредил охранника о визите Сынмина, поэтому сейчас летит со скоростью звука в другой конец комнаты, чтобы отпереть дверь и спросить прощения у невысокого гоблина. Первым входит Бан Чан, поправляя взмокшие от слабого дождя волосы, вторым — Сынмин, и он выглядит уставшим, задёрганным, вымученным и выжатым, но у Хёнджина не так уж и много времени на то, чтобы выяснять причины такого настроения, поэтому он сразу выдаёт свои просьбы. Младший смотрит с прищуром, а после разочарованно выдыхает и отказывает, на что он в ступоре смотрит и не может поверить. Он просит ещё раз, подробнее объясняя смысл проблемы, но Сынмин непреклонен, и это начинает злить.       — От этого зависит жизнь Феликса.       — Нет, Хёнджин, от этого зависит твоя жизнь. Феликсу будет хорошо, когда он умрёт. Плохо будет тебе.       — Тебе тоже будет плохо.       — Нет.       — Раз не от смерти Феликса, то из-за меня точно. Я обещаю устроить тебе центрифугу, если ты не поможешь нам сейчас.       — Тебе. Если я не помогу тебе, — Хёнджин смотрит разъярённым волком, и Бан Чан, до того молчавший и впитывавший новую информацию, неуверенно касается его локтя. — Да ладно, мне просто была любопытна твоя реакция, змеёныш.       — Да провались со своим любопытством.       — Л. М., говоришь? Магия времени, — выражение Сынминового лица меняется, он делает шаг по направлению вдоль главного стеллажа, и его локоть выскальзывает из чужих пальцев. — Причина, почему именно я понадобился тебе.       — Узнал, что ты перелопатил все буквы в Хогвартсе.       — И? Ты думаешь, раз уж я это сделал, то смогу вспомнить из всех их две крохотные, которые могут означать всё, что угодно?       — Поэтому я и не рассказываю. Ты помнишь всё, что читал, не нужно пытаться меня переубедить или разуверить, поэтому точно сможешь найти здесь эти буквы, абстрагировавшись от их значения.       — Это не инициалы?       — Пока что это просто абстракция.       — Ладно. Вот, первая, — Сынмин неожиданно для всех притягивает к своей руке книгу, покоившуюся на верхней полке, скрытой от глаз. Парней берёт шок, всех, кроме Хёнджина, но Сынмин просто пожимает плечами: — Пришлось научиться, чтобы не тягаться с лестницей.       — Она же волшебная, — Бан Чан всё равно негодует.       — Долго передвигается. Короче, мне так легче: меньше нервов забирает. Вот вторая, — протягивает он, боком указательного пальца потирая верхнюю губу, и книга спускается сразу в руки слизеринца.       Первый стеллаж оказывается проверенным, после чего компания переходит ко второму. Бан Чан с Феликсом таскают книги, Хёнджин только что ретировался в свою комнату, чтобы поспать перед ночным чтением всей литературы, которую Сынмин до сих пор выуживает из недр библиотеки Когтеврана. Буквы «Л» и «М», где-то выглядящие как инициалы, где-то — как сокращения, где-то — как автографы, постоянно маячат перед глазами воспоминаниями, и Бан Чан удивляется тому, насколько фотографическая память этого парня развита. Феликс падает на стул, широко расставляя ноги и руки свешивая вниз, он устал тягать книги, устал вперять взгляд в текст, чтобы перепроверить, точно ли Сынмин не оплошал с новой книгой, иначе её можно просто поставить на место, тем самым хоть на сотую долю процента облегчив Хёнджину работу. Но тот не промахивается ни разу. Вечереет, сумерки сегодня похожи на затмение, но когтевранцу это не приносит большого дискомфорта, в то время как Феликса с Бан Чаном начинает конкретно рубить.       — Феликс, зови Хёнджина.       — О, мы закончили? Хорошо, сейчас.       — Передай ему, что я буду с ним сегодня.       — Но… он, наверное, тебе откажет…       — Не откажет. Связывайся, — и Хёнджин действительно не говорит Феликсу ни слова, когда тот передаёт его предупреждение. Он является через минуту, будто всё это время стоял на низком старте или вовсе под дверью, приветствуется с Сынмином нечитаемым взглядом и понимает, что теперь это любознательное буквопожирающее чудовище отсюда не спровадить. Хёнждин присаживается на стул перед ним, откладывает свою чёрную сумку на длинных ручках подальше на диван сзади и пытается не провожать взглядом спину Феликса и Бан Чана, который той его заслонил. Придержал для него дверь. Закрыл её. Миленько отсалютовал угрюмому гоблину. И наверняка взял за руку. Может, пошёл проводить его, зашёл с ним в переходную. Или они вовсе пошли на ту сторону реки пить кофе. Наверное, после кофе они пойдут всё-таки в переходную, а там Феликс, возможно, позовёт его к себе на посиделки. Или примет приглашение от него и пойдёт в его комнату. Может, они тоже решат почитать какую-нибудь книгу. Или Феликс предложит послушать аудиокнигу, пока они будут лежать на кровати, сплетаясь ногами и руками, и даже… — Хёнджин, прекращай.       Закрываются глаза, до того выжигавшие в столе одну огромную дыру; останавливаются желваки, зубы больше не трутся друг о друга и не грозятся раскрошиться от давления; руки больше не немеют из-за отхлынувшей к лицу крови, и Сынмин посылает к одной из них серовато-жёлтую нить магии, согревающую, плавную. Тонкая, она проводит кончиком по костяшкам и ныряет под рукав, возится там, оглаживая, заставляет тот скользнуть вверх, обнажить запястье, которое тут же оборачивает, которое спутывает с собой, делая два узла. Свободный кончик ныряет под ладонь, проходя между подушечек, и загорается ярче, согревает сильнее, прижимается ближе, накручиваясь на мизинец и безымянный. Хёнджин поднимает взгляд, замечая, что полностью расслабился и даже немного рассредоточился, и обнаруживает Сынмина тихо-мирно читающим книгу. Он не задаёт вопросов, не рассматривает его лицо, привычно меняющее выражения из-за эмоций, не провоцирует на новые, не пытается начать важный разговор. В книгу, наверное, нырнул из вежливости. Ну, чтобы не заставлять Хёнджина волноваться за его настроение, когда собственное не в ладах.       — Ты же остался не потому, что тебе стало меня жалко?       — Нет, просто хочу знать, во что вы втянули нашу компанию. Успокоился? — и на удивление от этого вопроса не передёргивает. Наоборот, ещё больше успокаивает. Хёнджину кажется, что на него надели ошейник и прицепили поводок, но желания вырваться не появляется, и он выкладывает этому парню всё, как на духу, говорит даже о своём деде, хотя о контексте можно было умолчать, да и в целом… рассказывает просто всё. — Ясно. Тогда начнём поиски, — Хёнджин кивает, тянет руку к ближайшей стопке книг, но взгляд цепляется за нить магии. — Мешает?       — Ты не поспал, — и Сынмин улыбается почему-то.       — Посплю на диване.       — Он кожаный — холодный.       — Возьму у тебя плащ.       — А я?       — Смотри, сколько есть, — он поднимает свободную руку, и из пальцев вырываются длинные полосы магии, прямые, как солнечные лучи, тоже желтоватые.       — Тогда зачем тебе мой плащ?       — На себя тратить магию неинтересно.       — У тебя есть Бан Чан, — выходит жалковато, Хёнджин сам за собой замечает, но гримасу растерянности позволяет себе показать. Ещё раз за вечер. А Сынмин многозначительно хмыкает и опускает взгляд в книгу, обрывая полосы одним небрежным движением руки. Они растворяются в воздухе, серебрятся, осыпаются на пыльные обложки и тоже становятся пылью. Хёнджин думает, что пыль — это магия. Магия времени. Пыль, стёкшая лавиной с фолианта, обёрнутого холщовой тканью, тогда, в первый поцелуй Хёнджина и Феликса. Метла замела её, забрала с собой, а затем бросила в мусорное ведро. — Время — это сор, — говорит он.       — О чём ты?       — Ты никогда не задумывался, во что превращается магия, когда вылетает из наших тел?       — Вероятно, в пыль.       — Сынмин, источник магии времени — это космическая пыль, — во взгляде Хёнджина прочитывается восторг, и когтевранец вожделенно хочет поддержать разговор, но пока-что не улавливает сути.       — То есть Господин Ли… использует космическую пыль как… Я не очень понимаю, к чему ты клонишь.       — Скажи мне, как отделить космическую пыль от обычной?       — Но зачем? Вся пыль магического мира магическая, а это значит, что её не нужно отделять.       — Её необходимо отделять. Суть в том, что её тяжело отделить. Это трудоёмкий и долгий процесс.       — Он потратил время на то, чтобы собрать время?       — Значит, у него на это была причина. Она появилась до того, как он взялся за магию времени, то есть он взялся за неё не просто по прихоти «я хочу всё знать».       — Но для этого ему нужно было изучить ещё много чего, иначе он бы просто не смог освоить нужный материал.       — То есть с ним что-то произошло в детстве, из-за чего ему потребовались года на то, чтобы попытаться либо вернуться туда, либо…       — Отмотать время назад, чтобы уберечь кого-то от смерти, ведь просто воскресить человека нельзя.       — Нужно просто узнать, кем был этот человек, — Хёнджин вдохновенно искрится, на девяносто пять процентов веруя в свою гипотезу, и Сынмин смотрит на него так гордо, что сводит в животе. Желтоватая нить магии становится горячее, почти обжигает ладонь, но от этого только приятнее. Хочется и вовсе сгореть.       — Я знаю, какая книга тебе нужна, — вдруг произносит Сынмин и, отвлёкшись, достаёт красно-синюю обложку из-под самой высокой стопки. — Я читал её одной из последней, что оставались во всём Хогвартсе. Дамблдор дал разрешение на то, чтобы я переместил её сюда из запретной секции, правда на это понадобилось много документов, чтобы всё было чисто перед советом мастеров. В ней нет тех букв, что ты мне сказал, но она подписана в конце, посмотри, — книга приземляется в руки Хёнджина, переворачивается, открывается задняя корочка, и Хёнджин читает две буквы, сплетённые вязью: «Ли».       — Он автор, я уверен.       — Я тоже теперь так думаю.       — Почему ты сразу мне её не показал?       — Время, Хёнджин, — мы сами даём ему обозначение. Знаешь пословицу: «Время — деньги»? Я не согласен с ней, потому что своё я могу тратить не на них. Своё я трачу на знания, так что моё время — знания. Твоё время, вероятно, — Феликс. Феликсово время — отец. Время его отца — загадка, которую нам нужно разгадать сообща. Наше время сообща — разгадка. Тире после слова «время» как равно, то есть у него нет термина, но есть итог. Итог времени — то, чем оно является для каждого из нас, для каждого его момента. И есть ещё одна пословица: «Клин клином», — то есть время со знаком плюс, если уже говорить математически, можно вывести к элементарному нулю, либо прибавив то же время, только в значении минус, либо умножив на ноль. Что такое ноль времени, и почему Господин Ли принял для себя вариант решения тяжелее умножения на него? Вероятно, чтобы что-то отнять. Хёнджин, он не хочет спасти кого-то от смерти, — Сынмин замолкает, разрешая ему самостоятельно дойти до результата:       — Он хочет спасти кого-то от жизни.       — Вот, — и откидывается на спинку стула, держа связанную с чужой руку на поверхности стола. — Отлично. Теперь нужно понять, кого.