За дверью

Люциус не умел хранить секреты. Он мог заставить себя забыть что-то, как сделал это со своим детством, упихать в дальний уголок разума. Но если секрет постоянно перед глазами, если кривит губы в ухмылке, если смотрит тяжелым, знающим взглядом, если кричит что-то отрывисто и зло? Его было невозможно запереть на замок, закидать новыми, ничего не значащими воспоминаниями, потому что почти все они содержали в себе и его, хотя Люциус старался избегать его как огня. По Люциусу всегда было видно, когда он что-то скрывал — может, не Питу, но за неделю оба капитана уже успели поинтересоваться, не случилось ли чего, и Люциусу приходилось улыбаться, и стискивать челюсть, и врать что-то о плохом самочувствии, что-то о, черт побери, неясных предчувствиях. Он не мог сказать им даже полуправды о кошмарах, которые действительно появились и из-за которых он вынужден был спать то в музыкальном зале, то в том углу камбуза. Ему снилось то заостренное, со впалыми глазами, лицо матери, шевелящее губами, то кровь — столько, что он захлебывался в ней, и она заливалась ему в рот и в ноздри, и он просыпался с криком, тяжело дыша. Иногда ему снился Иззи. Покрытый холодным потом, он смотрел ему прямо в глаза и с кривой улыбкой протыкал себя ебаной шпажкой. Люциус просыпался, задыхаясь и кашляя, смаргивал слезы и дошатывался до каюты Иззи, чтобы просидеть у двери остаток ночи, прислушиваясь к тишине. Сегодня ночью даже Пит недоуменно поинтересовался, что с ним такое. Люциус чуть не сорвался; еле успев остановить себя, он ушел в музыкальный зал, не дожидаясь, когда все затихнут. Провалился в беспорядочный сон и через пару часов проснулся от особо мерзкой серии кошмаров. Он подтянул колени, обхватив их руками, и откинул голову на стену слишком резко; стук был похож на пушечный выстрел посреди ночи. Из каюты раздалось чертыхание, и Люциус попытался вскочить на ноги, убежать куда подальше — успел только подняться, слишком медлительный из-за отсутствия отдыха, когда дверь открылась. — Кто здесь? Люциус длинно выдохнул, собираясь что-то ответить или, может, уйти, скрываемый темнотой коридора, но Иззи безошибочно схватил его за руку и втянул в каюту. — Что ты здесь делаешь? — Извини. — Я спросил: что ты здесь делаешь? Не извинений. — Я не могу спать, — закрыв лицо руками, пробормотал Люциус. Он был не в силах смотреть, делать выводы, подмечать детали. — Когда я сижу в коридоре за дверью, я могу слушать тишину, потому что только здесь она успокаивает. — Почему? — Здесь тишина значит, что ничего не происходит, там — что может произойти. — Ты никому не сказал. За неделю. — Я все еще не хочу умирать. — И всю неделю сидел под дверью. — Сидел. Извини. Тепло коснулось его запястья. Люциус отвел ладони от лица, посмотрел на Иззи; на лице того застыло странное выражение из смеси эмоций. Пальцы его были мозолистыми, но не сжимали грубо, просто касались руки. Прикосновение закончилось, когда Иззи сел на кровать; посмотрел на Люциуса, чуть прищурившись, а потом дважды хлопнул по тюфяку. Люциус нерешительно примостился рядом, потер пересыпанные песком глаза. Иззи подвинулся к стене, лег, заложив руки под голову. Как будто это было в порядке вещей, как будто все было нормальным. — Уйдешь перед рассветом. Люциус сжал ладони коленями, сгорбившись. — Что ты имеешь в виду? Иззи хмыкнул: — Ложись. Вот что я имею в виду. Люциус нерешительно снял ботинки, улегся боком на самый край неширокой койки. — Почему? — Почему, почему… — проворчал Иззи не зло, — Если бы ты сказал кому-то, у тебя в горле уже был бы нож. Или пуля в груди. Но ты молчал, и мне нужно, чтобы ты молчал дальше. А если ты не будешь спать, то можешь заговориться. Люциус закрыл глаза. Голова кружилась, и он действительно мог бы уснуть здесь, успокоенный ровным дыханием. Он нахмурился, когда полный смысл фразы дошел до него. — Но ведь… Рано или поздно всё равно узнают. — Возможно, я умру раньше. Несколько месяцев — долгий срок. — Голос Иззи звучал так обыденно, так спокойно, как будто он говорил о переменившемся ветре — возможно, волнения из-за ветра было бы больше. Люциус распахнул глаза и задохнулся от неожиданной волны страха, природу которого не мог понять. — Нет! — Он почти закричал и, не в силах подавить импульс, дотянулся до Иззи, вцепившись ему в плечо. — Нет! — Сприггс, — прорычал Иззи раздраженно и выдернул руку, — ты совсем ебанутый? Что «нет»? — Ты не можешь умереть. Не сейчас. Не тогда, когда… Я не позволю! Вероятно, если бы Люциус был в более трезвом уме, он бы никогда не сказал этого, он бы никогда не осмелился произнести что-то подобное. Иззи подавился и закашлялся. — Точно ебанутый, — прошептал он как-то даже восхищенно. — Наглухо отбитый. Люциус открыл рот, собираясь что-то ответить, но Иззи перебил его на первом же звуке: — Еще одно слово, и ты пойдешь обратно в коридор. Ясно? Люциус яростно закивал и снова закрыл глаза. Он подумает обо всем этом позже, решил он. Когда — если — выспится. — Люциус? — шепотом позвал Иззи, когда Люциус уже почти провалился. — Мхм? — Что они делали, когда от любого запаха и еды… — Что? — Становилось херово? — А. — Люциус пошевелился, но не мог заставить себя открыть глаза. — Много пили, вроде. Воды. Лежали. Наверное, что-то еще, но я не помню. В основном жаловались. — Отвратительно, — произнес Иззи так, что не нужно было смотреть, чтобы понять, как он скривился. — Это не длится долго. Обычно. Вроде бы. — Голос Люциуса с каждым следующим словом становился все тише, и говорил он все медленнее. — Спи. И Люциус действительно заснул. Когда она была маленькой, мама заплетала ее волосы в косички, говорила: «Ты мое сокровище», — и целовала в лоб. А потом ее мама решила, что сокровище пора продать. Тогда она обрезала себе косички и ступила в ночь.