Wrong place, wrong time

      Неприятное зудящее чувство в груди второго сына Визериса — Эймонда, едва ли позволяло ему спокойно дышать. Небольшая деревянная лодка разрезала гладь прохладных вод быстро, но он все равно жестко подгонял гребцов, желая высадиться на берег как можно скорее. А быть может он и вовсе не хотел, чтобы стопы его касались земли Драконьего Камня. Чувство это было опустошающим, мерзким, холодным… он знал, что сегодня все закончится. Знание это заполняло его рассудок, но не приносило покоя.       В цепких длинных пальцах он крепко сжимал массивную трость, украшенную крупными драгоценными камнями. Он считал, костыли делали его жалким, недостойным звания короля. Поэтому он избрал опираться на трость — не такую устойчивую, не такую надежную, не такую безопасную… но, по крайней мере, не принижающую его достоинство.       Он догадывался, что ему суждено остаться хромым до конца дней. Эймонд не особенно старался держать себя в покое и безопасности, не желая терять время попусту. Он не мог ждать, и Семь Королевств не могли ждать его…       Боль держала его ум острым, сознание чистым. Боль отрезвляла, приводила в чувство. Каждый шаг был пыткой, но в то же время и напоминанием о том, насколько он счастливчик, что вообще может ходить.       Лодка причалила к берегу, темные пески которого были влажными и холодными. Ледяной ветер завывал, мешаясь с шумом ударяющихся о камни волн. Дорога к крепости уходила далеко наверх и уже казалась непреодолимым препятствием, однако Эймонд едва сдерживается, чтобы не оттолкнуть с особой грубостью стремящегося ему помочь сира Кристона. Вместо этого Таргариен крепко стискивает зубы и выставляет вперед руку, выстраивая четкую границу между собой и рыцарем.       — Отыщите ее! — приказал своим подчиненным Коль.       — Не стоит утруждать себя, господа, — произнес Эймонд спокойно, в некоторой степени даже умиротворенно. — Я знаю, где она.       Сребровласый целеустремленно направился вперед, ритмично протыкая мокрый песок своей тростью. Его отряд организованным строем последовал за ним, окружая короля и образовывая собой будто бы защитную стену между ним и окружающим его миром.       Стиснув зубы он ковылял по извилистой тропе, уходящей, как ему уже казалось, в самые небеса. Ему навстречу, гремя латами, бросались рыцари. Разобщенные, отчаянные, до беспамятства испуганные… но злые.       Их было мало. Они нападали с диким воплем, выскакивали из укрытий, занося свои мечи над головой, они выкрикивали проклятья и провозглашали имя Рейниры.       Эймонд привез с собой на остров двести человек. Он знал уже тогда наверняка, что спину его единокровной сестры защищает намного меньшее количество воинов. Его шпионы доложили ему все. И что Рейнира потеряла в огне восстания последних из своих детей, и что бежать ей тогда помогли всего двадцать рыцарей, что никто не осмеливался предоставить ей кров и убежище, и даже что корону ее кто-то выкрал, чтобы продать где-нибудь за Узким Морем. Эймонд знал, Рейнира будет здесь, на Драконьем Камне. У праха своего мужа. Разбитая, побежденная, сломленная.       Эймонд был бы ее избавлением. Он чувствовал, что Рейнира ждет его. Быть может, она даже запретила своим рыцарям сражаться и велела им спасать свои души. Лишь их личный выбор позволил всем им ослушаться приказа в пользу чести и преданности. Они решили защищать свою королеву до последнего. Даже если у нее уже не было короны. Ворота пред Эймондом открываются беспрепятственно. Внутренний двор крепости неестественно пуст и лишен жизни. Холодный ветер гудит, закручиваясь в вихри и отражаясь от древних каменных стен замка. Его бойцы стремятся вбежать внутрь и прочесать каждый угол, однако неспешным, но твердым жестом Таргариен останавливает их.       Взгляд его улавливает силуэт сидящей на коленях спиной к нему сребровласой женщины, некогда гордой и крепкой, сейчас же казавшейся чрезмерно худой и сгорбленной.       — Оставьте нас, — приказал Эймонд.       — Это может быть засада, Ваше Величество, — предупредил его сир Кристон.       Король в ответ промолчал, лишь бросив на десницу крайне едкий взгляд, красноречиво говорящий без всяких слов: «ты, должно быть, издеваешься, Коль».       Засадой здесь не пахло.       Здесь пахло отчаянием.       Кристон, поджав губы, кивнул и, поманив за собой отряд, скрылся за коваными воротами двора.       С минуту после их исчезновения Эймонд еще слушал завывания ветра и не отрываясь смотрел в спину женщины, слегка запрокинув назад голову.       — Теперь ты счастлив… брат? — сквозь этот гулкий вой природы послышался вдруг голос, хриплый, лишенный красок и энергии.       Женщина слегка повернула голову, но всем телом не обернулась, смотря на Эймонда лишь уголком глаза.       — Счастлив? — он не ожидал этого вопроса, но вполне был к нему готов. — Кто из нас когда-либо был счастлив… сестра? Если бы мы были счастливой семьей, ничего этого бы не случилось.       Рейнира вдруг громко и истерически засмеялась, покачнувшись вперед и даже хлопнув себя по бедру. Бриллианты слез застыли в ее глазах, не решаясь скатиться по щекам.       — Никогда бы не поверила, что однажды соглашусь с тобой, — молвила она. — Твое деяние? — спросила она и, не оборачиваясь, положила ладонь на каменную урну, в которой был прах ее покойного супруга.       — Да, — немногословно ответил Эймонд.       Женщина с какой-то особой нежностью и почтением провела рукой по рельефным буквам, складывающиеся в имя ее мужа. В ее голове не было хаоса мыслей, по какой-то причине ей было необычайно спокойно, лишь зудящая пустота огромной воронкой, поглощающей все на своем пути, засела в груди. Она ожидала увидеть жестоко отсеченную голову Деймона, но вместо этого, застала лишь оставшийся от него пепел… кажется, это даже помогало ей верить в то, что он еще жив…       — Мне жаль, — Эймонд сделал медленный шаг по направлению к ней.       Отчего-то его собственный тон показался ему совсем неискренним, хотя внутренне он разрывался от сожаления. Видимо годы искусно оттренированного лицемерия вытянули всю краску из его слов.       — Тоже начнешь винить отца… как твой старший брат? — все еще не оборачиваясь, проговорила Рейнира. — Он плакал… умолял… бросился на колени, — она вскинула брови с пренебрежением, очевидно, особенно ярко вспоминая это.       Эймонд нахмурился, сделав еще один шаг. Он не совсем хотел думать сейчас о смерти Эйгона и даже, по правде говоря, не хотел знать, как он умер. В какой-то мере, он добрался до Драконьего Камня, чтобы обрести покой и закрыть навеки двери, которые далее открывать он был не намерен. Он не хотел ворошить все это. Даже ради Хелейны, которую безмерно любил, и по которой скорбел больше всего. Он от всей души жаждал разорвать эту цепь взаимной мести, зная, что убийства не принесут ему спокойствия.       — Сквозь слезы он твердил мне, как ему жаль, что он родился, — Рейнира презрительно хмыкнула. — Зачем отец женился второй раз, если наследник уже был объявлен? Зачем посеял раздор? Вот, какие вопросы задал мне Эйгон. Тебя эти вопросы тоже мучают? — женщина, наконец, обернулась, не поднимаясь с холодной земли.       Взгляд ее был пустым и лишенным всякой жизненной искры. Под глазами залегли темные тени, молодое прежде лицо теперь было испещрено заметными морщинами, особенно на лбу. Губы ее были сухими и искусанными, с островками запекшейся крови.       — Разве это имеет значение… сейчас? — ответил Эймонд сдержанно, хотя, признаться, те самые вопросы действительно часто терроризировали его разум. — Отец не был достаточно умен, он был крайне наивен и подвержен чужому влиянию, — холодно добавил он.       — Отец был добр! — воскликнула Рейнира с протестом. — У него было сердце! Он любил всех нас!       Не удержавшись, Эймонд демонстративно усмехнулся, отводя взгляд. Уж во что, а в любовь отца к своей собственной персоне он не верил ни при каких обстоятельствах.       — И этой войной мы оскорбили память о нем, втоптали ее в грязь! — с чувством сказала женщина. — Видят Семеро, я пыталась… я думала о нем, я хотела поступить так, как поступил бы он… Я была готова уступить корону. Я готова была удушить собственную гордость ради мира и спокойствия в нашем государстве… пока ты, — она резко направила на него худой и костлявый палец с обломанным ногтем. — Пока ты, мерзавец, не убил моего сына.       Эймонд не спрятал взгляда, но поджал губы и крепко, до хруста в суставах, стиснул в руке трость. Он не собирался оправдывать себя, говорить, что он совершил ошибку… Это уже не изменило бы случившегося и не залечило бы рану матери, утратившей свое дитя.       — Мы все сполна расплатились за свои деяния, — лишь сказал он тихо.       — Тебе неведомо, что такое настоящая расплата, — прошептала Рейнира. — Не видал ты, как последние искры жизни покидают тела твоих детей… Зато теперь ты — король, — проговорила она с издевкой. — Остается лишь надеяться, что ты не повергнешь королевство в пламя…       — Я сделаю все, чтобы наше государство процветало, — сказал Эймонд, подлавливая себя на мысли, будто он вдруг заискивает перед сестрой, выгораживает свое напускное благородство и некую демонстративную мудрость, которой на самом не обладает.       Рейнира весьма точно прочувствовала это, поэтому едва слышно снова засмеялась, не сей раз не отводя от него взгляда.       — Я сохраню тебе жизнь, — вдохнув поглубже, сказал Таргариен. — Мы вернемся в Королевскую Гавань и будем править вместе… наравне. Это мое тебе предложение.       Между ними повисла тишина. Рейнира прекратила смеяться, на сей раз глядя на брата с неподдельной серьезностью, но в то же время с особым безразличием, которое ясно читалось в ее потухшем взгляде.       — Ты еще слишком юн, чтобы искупать свои грехи, — проговорила женщина.       — Лучше раньше, чем позже, — пожал плечами Эймонд. — Грехов у меня столько, что следует браться за их искупление прямо сейчас. У этой войны были серьезные предпосылки и без моих действий, но повод для ее начала создал я. И я эту войну и закончу.       — Я устала, — Рейнира внимательно выслушала его речь, но, казалось, она не задела ее сердце. — Корона — слишком тяжелая ноша для головы. Забирай. Она мне не нужна.       Сребровласый и не предполагал, что его сестра согласится. Быть может, он сказал все это, дабы успокоить самого себя, привнести в свою душу желаемый покой и умиротворение. Стоит ли упоминать, что это ему совсем не помогло?       — Думаешь, что делать со мной? Сошлешь меня в далекую закрытую септу, быть может, либо оставишь здесь без возможности покидать крепость? А возможно, и убить осмелишься? — прищурилась она.       — Я не намерен тебя убивать, сестра, — возразил Эймонд твердо. — Достаточно смертей.       Только сейчас он заметил, что у ее ног, между ней самой и урной с прахом ее супруга лежит кинжал. Рейнира отвлеченно касалась его рукояти пальцами, будто это прикосновение было чем-то, приводящим ее в чувство, либо же наоборот, топившем ее в сладком забвении.       — Висенья умерла первой… она даже не видела этого гнусного мира. Она, быть может, услышала, что в нем творится, и весьма мудро поступила, решив не рождаться вовсе… — отвлеченно заговорила вдруг женщина.       Она смотрела куда-то в пустоту, взгляд ее помутнел, в нем проглядывалось нечто безумное, словно подавленный хаос, как у сильно-сильно пьяных людей, не способных более подняться на ноги. Они бы и хотели куда-то поспешить, но не могли…       — Затем Люцерис… — вновь говорила едва шевелящимися губами старшая дочь Визериса. — Он был смелым, он был умным… таким скромным, у него было доброе сердце… Затем… Джекейрис… отваге его не было равных. Он был юным героем, прекрасным всадником, отличным лидером, наследником… он был лучше, чем ты когда-либо сможешь стать… Визерис и Эйгон… такие малыши… у них был шанс спастись… они были такими красивыми, будто сами Семеро рисовали своими божественными кистями эскизы их маленьких лиц. Умны не по годам… А затем Джоффри… маленький смельчак, — она вдруг криво улыбнулась, а затем резко вздрогнула, улыбка на ее губах будто поломалась, превращаясь в гримасу боли.       Рука ее сама собой нащупала кинжал, сквозь крупную дрожь, что пробивала ее тонкие пальцы, она сумела крепко стиснуть рукоять. Женщина приподняла руку, кинжал с противным скрежетом проскоблил каменную поверхность ступени. Эймонд, застыв на месте, следил за этим мучительно медленным движением и не мог пошевелиться. Он прекрасно знал, куда оно ведет и чем закончится, и у него было все время на этой земле, чтобы это остановить, но по какой-то причине язык его окаменел, а ноги вросли в землю.       Рейнира смотрела в расширившийся в растерянности и ужасе фиалковый глаз с бурлящей жаждой свободы. Она знала, где избавление. Она видела выход.       Женщина занесла кинжал и твердым и уверенным движением вогнала клинок себе в грудь. С ее сухих губ сорвался краткий и мгновенно оборвавшийся крик. Покачнувшись, она прислонилась спиной к урне с прахом Деймона и замерла, продолжая смотреть в пустоту теперь уже лишенными жизни глазами.       Лишь спустя минуту Эймонд часто заморгал, слегка пошатнувшись, будто только что осознав, что произошло.       Он, не отрываясь смотрел на торчащий из сердца сестры кинжал, и судорожно думал о том, что был дураком, если надеялся на иной исход. Да и исправил бы что-то этот другой исход?       Таргариен запрокинул голову и взглянул в серое облачное небо. Унылый и мрачный цвет небес достаточно точно иллюстрировал состояние его души. Он чувствовал себя максимально опустошенным и растерянным.       Он стоял на руинах и осознавал, что теперь ему предстоит отстраивать этот мир заново. Он может построить прекрасный процветающий город… а может наспех налепить то, что в мгновение ока развалится, стоит отдалить от этого руки.       — Мне жаль… — в пустоту проговорил он. ***       Королевская Гавань ожидала прибытия кораблей. Ворон с известиями о смерти Рейниры прилетел на рассвете, и теперь захватившие столицу приближенные Эймонда и Дейрона зачищали последние очаги мятежей и сколачивали Совет.       Задача была непростой. Раскол в государстве, учиненный гражданской войной уничтожил остатки доверия и теперь к верности и преданности были совсем иные требования. К тому же, был жив еще и Корлис Веларион и обе его внучки, дочери сраженного Деймона, что сохраняло во фракции черных внушительные силы.       Эймонд вошел в комнату Малого Совета в молчании. Его сопровождали сир Кристон и участники совета в крепости Харренхолл — сиры Холлет и Карлин. Уже присутствующие в помещении Айрис, Роберт, Дейрон, Хоберт Хайтауэр и Анвин Пик поднялись со своих стульев, приветствуя короля.       Блэксмит мгновенно уловила нечто странное в поведении Эймонда, совсем ему несвойственное. Он был спокоен, но крайне молчалив, в его приветствии не было прежней твердости, словно накопившаяся усталость буквально валила его с ног. Хромал он сильнее обычного, шаг его был медленным, лицо — необычайно бледным.       В письме его была всего лишь единственная строчка: «Рейнира мертва». А как она умерла — оставалось для всех загадкой. Эймонд не поделился этим ни с кем, и видимо, не находил необходимостью делиться и далее.       Сплетя пальцы в замок, он расположил свои руки на столе перед собой и безмолвно обвел каждого из присутствующих тяжелым взглядом, очевидно, ожидая доклада. Айрис казалось, он был настолько истощен, что не стремился даже шевелить губами.       — Самозванцы в темнице, город восстанавливается, матушка наша, Алисента, освобождена и оправляется, — принял на себя ответственность доложить Дейрон, он говорил деловито, размеренно, выпрямившись, словно струна.       — Как она? — мгновенно отвлекшись от всего, Эймонд, будто налился вдруг силами, но использовал их на выражение недюжинного беспокойства.       Дейрон сжал губы в тонкую полоску, глаза его забегали, он, вероятно, старался подобрать слова, которые бы не сгущали красок над ситуацией, однако это было непростой задачей. Сказать как есть он не решался. Королева-мать лишилась рассудка и едва понимала, где находится.       — Будет лучше, если ты посмотришь сам, брат, — тихо пробормотал он.       Эймонд тяжело вздохнул.       — Один из самозванцев, Ваше Величество, — решил вернуться к обсуждению Анвин Пик. — Совсем еще ребенок. Семь лет. Говорят, бастард Эйгона, но, разумеется подтверждений тому у нас нет. Белобрысый, только и всего. Мать у него — шлюха с Шелковой Улицы.       Мальчишка был брошен в темницу, как и все остальные, способствовавшие продвижению лже-наследников. Очевидно было, что мужчине ребенка было жаль, и он жаждал поднять этот вопрос перед королем.       — Отправить в Каменную Септу, вместе с его распутной матерью. На пожизненное служение, — озвучил решение Эймонд, ни секунды не раздумывая.       — Быть может, гуманнее будет отпустить его? — нерешительно спросил Пик.       — Самозванец единожды, самозванец — и дважды, — лишь строго ответил Таргариен, не стремясь разъяснять и далее свое решение. — Перевороты нам в будущем не нужны.       — Наша главная задача сейчас — это укрепить ваше положение на троне, мой король, — заговорил Хоберт Хайтауэр. — Насколько я понимаю, коронованы вы еще не были. И это первое, что нам необходимо сделать.       — Это будет третьей коронацией за последний год, — прокомментировал Эймонд, и казалось, в его тоне было нечто, что указывало на его тотальное нежелание короноваться прилюдно, однако озвучить этого он не поспешил.       — Именно поэтому ваша коронация должна быть самой яркой и самой пышной, — с воодушевлением в голосе аргументировал лорд Хоберт.       — Нужно задобрить жителей Королевской Гавани, они натерпелись сполна, — кивнув старику, добавил Дейрон. — Они должны будут понять, что отныне они в безопасности и их ожидает благодеятельное и справедливое правление их нового короля.       — А еще, — торопливо добавил Хайтауэр. — Вам необходимо жениться, Ваше Величество. Как можно скорее.       — Я был обещан одной из дочерей лорда Баратеона, — без всякого энтузиазма отметил Эймонд. — Лорд Штормового Предела сохранил нашей фракции верность и отлично показал себя в боях, я не нахожу ничего против того, чтобы сдержать свое обещание и жениться на его дочери. Это будет достойной платой за его преданность.       — Справедливо замечено, Ваше Величество, но… — скромно, но уверенно говорил Хоберт. — Не стоит забывать о Морском Змее. Наша первостепенная задача — заключить с ним мир.       — Почему бы его просто не казнить? — вмешался сир Кристон.       — Мы можем это сделать, — развел руками Хайтауэр. — Однако, кажется, мы все здесь согласны, что мы собираемся строить новую эпоху и начинать правление с жестокой расправой над оставшимися родственниками короля — не лучшее решение. Ваше Величество рискует слыть параноиком и деспотом не хуже предыдущей королевы-на-полгода. Положение короны будет намного крепче если мы заключим с домом Веларионов союз, а не уничтожим его.       Эймонд потер подбородок, вкрадчиво вслушиваясь в слова старика. В них определенно был смысл, и теперь новому королю предстояло принять непростое решение. Сидя на троне, всегда приходится проявлять недюжинное умение заводить друзей и изводить врагов.       — И что вы предлагаете, лорд Хоберт? — спросил Таргариен.       — Выбрать в королевы одну из внучек Морского Змея.       Эймонд не сдержал кривой усмешки:       — Сомневаюсь, что Корлис сочтет мое сватовство за предложение мира. Он сочтет это за очередное издевательство, — с призвуком металла в голосе пояснил свою точку зрения сребровласый. — И для Бейлы, и для Рейны количество поводов ненавидеть меня превышает допустимые пределы.       В этом Эймонд был как никогда точен. Он присвоил себе дракона их матери, убил жениха одной из них, убил их бабушку, поспособствовал смерти их отца. Из-за него у этих девочек не осталось почти никого. На всем белом свете не было ни одного обстоятельства, останавливающего Бейлу или Рейну вонзить кинжал в его сердце сразу после свадьбы. Большинство в совете с ним согласились, однако Хоберт Хайтауэр стоял на своем, Анвин Пик присоединился к его точке зрения.       — Последнее слово, конечно же, остается за вами, Ваше Величество, — дипломатично рассуждал Хоберт. — Но я настоятельно предлагаю вам взвесить все возможные преимущества.       Дейрон нахмурился, ему показалось, что слишком уж сильно лорд Хайтауэр стремится навязать его брату свою волю.       — Его Величество поступит так, как ему велит сердце, — протективно проговорил он.       Эймонд чуть откинулся на спинку стула, переводя дыхание. Он бросил взгляд на Айрис абсолютно случайно, ненамеренно, однако будто подсознательно хватаясь за нечто знакомое, что могло бы вновь вернуть его в состояние комфорта. Девушка не смотрела на него. Она сконцентрировала внимание на Хоберте и, казалось бы, с особым любопытством внимала его речи. Эймонд подумал о том, что у него нет никакого права делать то, что велит ему сердце. Ведь теперь он — король…       Он вспомнил, как матушка кричала на распутного Эйгона, обнаружив его в непотребном виде, в кровати в полуденное время, вернувшегося с очередной попойки. Она истерила, ее разрывала невиданная ярость.       «Наследник трона не может являться в таком виде! Это позор!» — кричала она.       «Но я хочу веселиться, матушка… я же, в первую очередь, всего лишь человек», — плакался ей в ответ юный Эйгон.       «Король — не человек, он не такой как все», — яростно ткнув пальцем ему в грудь, прошипела Алисента.       Отчего-то находившейся тогда рядом Эймонд хорошо запомнил эти слова, понимая уже тогда, что самому Эйгону они, вероятно, никогда не пригодятся. Каждый мечтает о короне, думая, что будет владеть всем вокруг. Только истина всегда состояла в том, что у короля никогда не бывает ничего своего…       Корона теперь тяжким бременем возлегает на его голове. И он не в силах сделать того, чему ему жаждалось больше всего на свете.       Ему просто хотелось бы быть с любимой женщиной. Защитить ее, обеспечить ей спокойную и достойную жизнь. А единственная дорога, которая была сейчас доступна для нее — это бесчестие.       От этой мысли его буквально скручивало. Ему было трудно дышать. У него был выход, и решение это тяжелым камнем на груди, давило на легкие, томясь в виде свитка пергамента.       По блестяще отточенной за долгие годы привычке он умело удерживал лицо в нейтральном выражении, демонстрируя лишь раздумье и сосредоточенность. Однако от этого душевное состояние его казалось еще более невыносимым. И он злился на себя за то, что это состояние не дает ему сконцентрироваться на важных делах.       — Есть еще одна проблема, Ваше Величество, — вновь заговорил Коль. — Корона Эйгона Завоевателя исчезла, насколько вам уже известно…       — Я уже нашел решение, — ответил Эймонд. — Я послал людей обратно в Харренхолл добыть те алмазы, что пробороздили шкуру Караксеса. Они станут украшениями новой короны, символом кровавой расправы как цены за бремя власти. Я эту цену заплатил, и да помогут Семеро, я буду последним в доме Таргариенов, кому корона стоила так дорого…       Комнату малого совета поглотила тишина. Айрис и Роберт почти синхронно повернули свои головы в сторону короля, смотря теперь на него несколько ошарашено, несомненно сраженные наповал его непривычной… меланхолией? Дейрон прищурил глаза, будто намереваясь высмотреть в лице брата лукавство. А вот Анвин Пик с уважением кивнул, очевидно, искренне соглашаясь с идеей.       — Это должно быть в вашей коронационной речи, — добавил он.       Эймонд посмотрел на мужчину с явным скепсисом в глазах, видимо, не намереваясь распылять пустой пафос. Его, в целом, совершенно не будоражила идея коронации.       — Что мы будем делать с новоиспеченными драконьими всадниками? Ульфом Белым и Молотом? Второй запросил Хайгарден, а первый вообще метит в Малый Совет, — крайне обеспокоенно спросил Дейрон.       Его вопрос отвлек Эймонда, на его губах появилась привычная кривая усмешка, он постучал пальцами по столу и проговорил, посмеиваясь:       — Этих невежд и в миле от совета не будет. Так уж и быть, за их помощь они получат по замку и титулу, только это будут замки погибших или казненных лордов, — в его голосе чувствовался холод и отстраненность, смешанные с презрением.       Это был не самый лучший момент для подобного вопроса, но Роберт не смог томить себя и далее. Он впервые подал голос за время этого совета:       — Что будет с моей семьей, Ваше Величество? С отцом и братьями…       — Всех казнить, — кратко отрезал Эймонд, даже не удостоив его взглядом.       Талли пожалел, что спросил об этом, прекрасно видя, что король не в лучшем расположении духа, однако позже, прокручивая этот момент в голове в миллионный раз, он поймет, что иной исход был невозможен.       — Благодарю всех за собрание, — сказал вдруг Таргариен, очевидно намереваясь на сегодня отпустить совет. — Дейрон, возьми на себя восстановление города и формирование новой городской стражи, лорд Хоберт, напишите письмо Морскому Змею с приглашением в Королевскую Гавань, сир Анвин, подготовьте коронацию, только, прошу, без излишеств, сир Кристон, сиры Холлет и Карлин, на вас передвижение армий. Война еще не утихла. Однако все письменные приказы согласовывать напрямую со мной. Всем все ясно?       Мужчины понятливо закивали. Айрис с некоторой озадаченностью по-ученически подняла руку, спрашивая:       — Вы не дали мне никакой задачи, Ваше Величество.       — Все свободны, — Эймонд обвел присутствующих кратким взглядом. — А ты, задержись. У меня к тебе разговор, — его взор остановился на Блэксмит.       Эти слова могли бы прозвучать ужасно, имей его голос иную интонацию, но отчего-то в голосе его слышалась скорее мягкая просьба, нежели властный приказ. Девушка кивнула сначала ему, а затем и Роберту, безмолвно убеждая его в том, что с ней все будет в порядке, и он может идти.       Помещение опустело. Айрис поднялась со стула и медленным шагом направилась в сторону правителя. Схватившись за трость, Эймонд тоже встал на ноги, теперь оглядывая ее с ног до головы с особым, несколько жадным интересом.       В белом плаще она выглядела величаво. Походка ее была уверенной и твердой, только на лице отражалось легкое беспокойство. Отчего-то Эймонду вновь хотелось увидеть ее в одном из тех платьев, в которые она облачалась в стенах Харренхолла.       — О чем ты хотел поговорить? — тихо спросила она, подходя к нему совсем близко.       В его голове было слишком много слов, которые он обязан был ей сказать. Так много, что под их гнетом язык предательски немел. Мужчина лишь безмолвно протянул к ней свободную от трости руку, с особой нежностью положил ладонь на ее затылок и крепко прижал девушку к себе, утыкаясь носом в ее волосы и с жадностью вдыхая их запах, так, словно это были последние глотки воздуха перед неминуемой смертью.       Он погладил ее по голове, словно она была маленьким ребенком, требующим ласки, а затем его рука скользнула к его дублету, вынимая из внутреннего кармана слегка помявшийся свиток. Король безмолвно протянул его девушке, приложив пергамент к ее груди.       Айрис возвела на Эймонда вопросительный взгляд и, не разрывая зрительного контакта, перехватила документ слегка подрагивающими руками.       Она медлила, словно не зная, что ей делать, пока Таргариен не кивнул ей, побуждая взглянуть, наконец, на вверенную ей бумагу.       Блэксмит постаралась аккуратно сорвать печать, однако движения ее все равно оказались рваными и несколько неуклюжими от поднявшегося вдруг в ее груди волнения. Она развернула пергамент, глаза ее забегали по строчкам.       — Читай, — с мягкой снисходительностью велел ей Эймонд, будто опасаясь, что она упустит смысл написанного.       — Я, Эймонд, первый своего имени, король андалов, ройнаров и первых людей, владыка Семи Королевств и защитник государства, — начала читать Айрис. — Дарую Айрис, урожденной Блэксмит титул леди и дарую земли, именуемые Пустошами. Наказываю привести земли в порядок, наладить земледелие и добычу алмазов, остановить грабеж и нападения на путников на дорогах, пролегающих через Пустоши, собрать армию и построить деревни.       Дочитав до конца, девушка, затаив дыхание, вернулась к первой строчке и, вероятно, принялась перечитывать документ, теперь уже про себя.       — Ничего не понимаю… — прошептала она, возводя, наконец, взгляд на Эймонда. — Ты отпускаешь меня?       — Я отпускаю тебя, — он был серьезен, на его лице не было и тени улыбки, в его выражении даже было нечто тяжелое, свинцовое, напряженное. — Ты хотела этого, не так ли?       Айрис не верила в происходящее. Ей казалось, будто вот-вот Эймонд громко рассмеется и признается в том, что все это всего лишь шутка. Но нет, она прекрасно знала, что в сей ситуации не было места смеху.       Она опустила взгляд, теперь уже сомневаясь в том, что готова вот так вот отпустить его. Находясь в стенах Харренхолла и не испытывая никакой определенности на счет их отношений, чувствуя только боль и разочарование, она жаждала свободы, беспристанно думая о ней, но сейчас… в ее голове вдруг родилась странная иллюзия, заставлявшая ее поверить, что у них еще могло быть будущее.       — Езжай в Пустоши, прими предложение Талли, выходи за него замуж, я благословляю ваш брак, — с той же серьезностью говорил Эймонд.       Сердце Айрис пропустило удар:       — Откуда ты… — прошептала она, не в силах договорить до конца.       — В Харренхолле даже мышь не пробегала без моего ведома, Айрис. Я следил за всем, в особенности, если это касалось тебя.       Он коснулся ладонью ее щеки. Отчего-то девушку пробрал стыд и острое чувство уязвимости, однако под этим прикосновением она неумолимо таяла, неспособная отстраниться. Рыжая расслабленно прикрыла глаза, наслаждаясь прохладой его кожи.       — Ты хотела держаться подальше от совета, от Красного Замка… не отрицай… я знаю тебя, Айрис, тебе не место среди дворцовых интриг.       Блэксмит вырвалась из сладкой неги, с усилием раскрыв глаза и с особой внимательностью разглядывая теперь Эймонда. Ей не верилось, что все это — слова из его уст. Он ли это говорит? Его ли это настоящее намерение? Все это так было не похоже на того человека, что она видела в Харренхолле: жестокого, властного, беспринципного. Да, он изменился за последнее время, но теперь, перемены, что она видела в нем, без всякой жалости вводили ее в смятение. Она не находила слов, чтобы ответить.       — Если ты останешься, все, что я принесу тебе — это бесчестие. Потому что я… — очевидно, эти слова давались Эймонду непросто. — Потому что я не способен буду держать дистанцию, Айрис… ты сводишь меня с ума, ты…       Не отрывая ладони от ее щеки и теперь поглаживая ее большим пальцем, он изучал ее лицо с особой страстью, задерживая взор на чуть приоткрытых губах.       — Тогда… — девушка поймала его взгляд. — Женись на мне.       Тишина повисла всего на несколько секунд, но эти мгновения показались Айрис настоящей вечностью. Она произнесла те слова уверенно, излишне уверенно, однако как только они сорвались с ее губ и заполнили собой пространство, осознание, что их уже не вернуть чуть не сбило ее с ног.       Нет, это было неправильно. Она не может предлагать такое. Да, он король. Но даже он не всесилен. И положение его шатко. Она видит, как жажда обладания ей мучает его. Это маленькое предложение, сорвавшееся с ее языка, могло быть настолько мощным, что этого было бы достаточно, чтобы он сорвался в бездну.       Он мог сказать «да».       Потому что безумно этого желал. Потому что знал, что это принесет ему счастье. Потому что был уверен наверняка — это то, чего просит его сердце.       И Айрис вовремя поняла, что это может стать его погибелью. В ее глазах стоят слезы, и она делает поспешный шаг назад, разрывая это сладкое прикосновение.       — Прости, — торопливо шепчет она. — Я не имею права этого требовать.       Он не мог жениться на простолюдинке. В особенности сейчас, когда мир хрупок, повод для заговора легок на подъем, а влияние новому королю еще только предстоит обрести. И даже завоеванное ей в ходе этой войны признание и боевая слава не меняли очевидного.       — Как скоро я должна уехать?       — Так скоро, как пожелаешь. Я не смею тебя торопить, — самообладание мужчины было образцовым, однако и его голос едва заметно дрогнул, обнажая серую тоску его сердца. — Тебе придется непросто… я шлю тебя в дикие земли, которым суждено будет пройти через крупные перемены. Все это ляжет на твои плечи… Но я просто не могу доверить Пустоши никому иному.       — Я понимаю. Это честь для меня, — гордо проговорила Айрис уже едва сдерживая слезы.       Она выдавила из себя показную гордость, но голос ее предательски сорвался на хрип.       Вот и все.       Их дороги, наконец, расходятся.       В долю секунды девушка рывком преодолевает то небольшое расстояние между ними, припадая к его губам, зарываясь пальцами в серебристые волосы и выпуская из рук пергамент. Вкус поцелуя окрасился соленым от тех слез, что-таки сорвались с ее глаз и теперь ручьями бежали по ее лицу.       Она не могла заставить себя отстраниться, на сей раз определенно чувствуя, что может упиваться этим поцелуем столь долго, сколько пожелает. Он не будет против. Он сам не мог ее так просто отпустить.       Их поцелуй был торопливым, суетным, ненасытным. Едва успевая дышать, Эймонд целовал ее шею, слегка оттягивая назад ее волосы. Закрыв глаза, Айрис представляла, что они сейчас где-то очень далеко, там, где их никто не знает, где они просто люди, не обязанные ничем и никому…       Девушка зажмурила глаза с особенной силой, отсчитав про себя до трех и, сжав кулаки, поцеловала его в самый последний раз…       — Чтож… прощай, мой король, — с сожалением отстранившись, прошептала она ему в губы.       — Прощай… — еле слышно ответил Эймонд, слабо улыбнувшись.       Это была та самая улыбка, которую она и не надеялась увидеть вновь… искренняя, настоящая, теплая, немного грустная, но по-настоящему бесценная.