Сделка

Для атмосферы — May Roosevelt — Memoir 2

Vague003 — Drowning

Тело — ЛСП

Виолетта врет. В очередной раз прикрывается семейными проблемами и сбегает. Так легче. Всем им. Раскрыть истинную причину побега от обсуждения плана с девочками — не решается. Они не поймут, хоть и прямо не осудят, но во взгляде Виолетта вычленит крупицы неприятия и отвращения. Дома действительно было не все гладко, и Малышенко внутренне уверяет себя, что и не солгала вовсе, скорее не посвятила в детали. Не посвятила подруг в то, что полгода перебивается у законченных отморозков и пропащих наркоманов, лишь бы не приходить домой. Лишь бы не видеть скрюченную беспомощность в глазах матери, не впитывать в себя оскорбления и крики, не падать на колени, судорожно утыкаясь в родные ноги, не вымаливать прощение и не шептать об исправлении. Она не поверит. Немощными руками оттолкнет от себя, сожмет сухие губы в тонкую дугу, и истерика тронет ее угловатые плечи. А у Виолетты страшными образами выстраивается картина бельевой веревки на тонкой смуглой шеи или вспененная слюна на подбородке. Малышенко в какой-то момент перестает появляться дома. Ей хотелось верить, что ее уход не есть тот самый единственный способ решить проблему. Хотелось верить, что этот тяжелый период пройдет быстро. Мама поправится, и ее руки снова станут теплыми и нежными, она будет дарить ей мягкие и ободряющие улыбки. Да, когда-нибудь точно. Но мама пишет редко; и спрашивает только о школе и оценках. Виолетте немного больно, но она радуется даже этому. И снова врет; уверяет, что с учебой проблем нет, да и проблем вовсе нет ни в чем. Завучи и учителя игнорируют ее выходки: прогулы и гусей в дневниках, срывы уроков и неуместные громкие шутки во время контрольных. Маму на собрание не приглашают, делают скидку на ее лежачее состояние, даже не тревожат звонками. Виолетта ходит на уничижительные мероприятия самостоятельно; сминает распечатки с оценками, смотрит в спины чужим родителям и мечтает о хороших взаимоотношениях со своими. Малышенко не рассказывает подругам и о своем увлечении. Не о том, что связано с изготовлением бомбочек. О более страшном и губительном. О том пристрастии, что заставляет зрачки расширяться, щипать носовые полости и на кухне ладонями ловить мерцающие снежинки. Виолетта ступает по кафелю ванной комнаты, что весь в разводах грязи, крови и, кажется, мочи. Мерзость. На пальцах сажа чернеет под ногтями в кожу въедаясь, на лице мазки красуются многочисленные. В общежитии у своей знакомой Виолетта ночует около двух недель. Полуразваленное здание в гнетущем районе среди голых уродливых веток и свалочного склада. В этом месте проживает разномастная нечисть: от алкоголиков до беспризорных подростков, от насильников до нищих многодетных мамаш. Выбора не было. Виолетта свыклась с этой атмосферой, но осторожничала маячить здесь. Быстро спускалась вниз по лестнице в подвальное помещение, где ее обычно ждал парень подруги. Они вместе начиняли порции на продажу. Делали молча, изредка передавая друг другу фитили или порошок. Вечером возвращалась ее приятельница с пакетом увеселительного, и Виолетта позволяла веществу проникнуть в стволовые клетки, задействовать рецепторы и разнежить ее на прожженном диване. Этот вечер исключением не стал. Все, как по прописанному сценарию; порошок для петард, белые дорожки на дубовом столе и слезящиеся глаза. А завтра она притащится к третьему уроку с дрожащими пальцами и тревогой. Спишет все на природный неугомонный темперамент и гиперактивность. Виолетта оглядывает себя в зеркале, замечая грязные полосы на щеках. В свете тусклой лампы девушка выглядит бледнее обычного, в покрасневших белках глаз безразличие тускнеет и налет на ресницах от испарившегося удовольствия. Вилка по прежнему в оглушающем омуте, моргает быстро, стараясь развеять пелену от остатка эйфории. Эффект от вещества не впечатляет, как в первые разы, не расширяет границы разума, вырисовывая причудливые цветные формы перед глазами. Сейчас ее окутывает безразличие к происходящему. Позже разверзнется притупленная пустота и ощущение одиночества. В конце накроет мандраж и ужас перед близкой кончиной. Зрачки привычно расширены и ускоренно обегают пространство вокруг, слюноотделение повышено и челюсть толком не поддается контролю. Виолетта открывает кран. Опускает ладони под ледяной поток, пытаясь отмыть грязь. Та не смывается, только блестит под мерцающим светом. Малышенко нервничает, паника размывает остатки собранности. Измазанной тряпкой остервенело трет руки и лицо. Кожа мгновенно краснеет: руки кажутся бледно-желтыми с алыми пятнами, как у пролежавшего на дне утопленника, на скулах следы багровеют. Футболка промокла, липнет к телу, вызывая табун мерзких мурашек. Страх подступает стремительно. Нос привычно пощипывает, но ни слезинки не срывается с обескровленных век. Виолетта садится на пол, спиной прислонясь к прохладной плитке. Сжимается вся, закрывая уши ладонями и тихо раскачивается. Она скучает по маме. По тем временам, когда та пальцами перебирала ее волосы на затылке, накрывала их двоих огромным пледом, и они вместе смеялись над шутками из американского ситкома. Сейчас мама перебирает тонкими пальцами пластинки с препаратами, накрывается колючим одеялом и совсем не смеется. Виолетта чувствует мечущееся сердце и прикрывает глаза, растворяясь в теплых воспоминаниях, мычит тихо, стараясь сомкнуть челюсти. Её колотит страшно: поочередно бросает то в холод, то в жар, то вовсе отпускает на мгновение. Через пару минут она успокаивается, принимая решение не оставаться здесь на ночь. Нахуй все, домой вернусь Ей стыдно. За нескончаемую ложь, за зависимость, уничтожающую тело и разум. Она извинится тысячу раз, вытерпит все обвинения и вырубится в своей кровати. Только бы не оставаться здесь. Малышенко встает на колени, и схватившись за корпус раковины, приподнимается. Плетется обратно в комнату. Ее временные соседи то ли спят, то ли бредят в коматозной изостазии. Шапка привычно обволакивает голову, в ней определенно есть что-то магически необъяснимое, ведь она окутывает аурой спокойствия и безопасности. Куртка покоится на спинке дивана, и Виолетта хватает ее, проходя к выходу. Закидывает рюкзак на плечо и тихо прикрывает дверь комнаты. Подвальная затхлость смешивается с запахом чего-то жареного, от сочетания блевать тянет, но Виолетта поднимается, игнорируя позывы. В голове непривычно много мыслей для искаженного восприятия, мысли навязчивые и быстро сменяющиеся. Девушка просто позволяет бесконечному потоку дум захватить ее, лишь бы заглушить шепот пустоты. Пролет заканчивается, и чужие голоса выводят ее из забвения. Она попросту не успевает притормозить, выплывая из-за поворота. В проходе стоят двое мужчин. Один из них грузный, с тронутой то ли старостью, то ли нелегкой жизнью сединой на висках, в сальной майке. Его собеседник рябой, слегка моложе и с характерной для высокого человека сутулостью. Они одновременно стреляют напряженными взглядами в нее. Виолетте жутко, ее беспрерывно мутит, а ноги по прежнему ватные. — Кто это тут у нас? — плотный мужчина оперся на косяк, мазнув липким взглядом по мокрой майке школьницы, — Потерялась, хорошая? Виолетта крепче прижимает куртку к себе, заметив пристальный интерес к просвечивающей области на груди. — Маленькая, — поддакивает второй, — в лёле* мокрой не захвораешь? Виолетта сгребает остатки сил, и как можно ровнее и вежливее произносит: — Все нормально, я уже ухожу. — Малышенко натягивает высеченную маску добродетели. — Так мы проводим, сладкая! — Не стоит, я сама дойду. Виолетта приближается к проходу и протискивается между двумя телами, ощущая подступающий адреналин и дурноту. —Да куда ты, не спеши — ее хватают за плечо, одергивая обратно, — давай пообщаемся поближе. Малышенко пятками наступает на чужую обувь. Сильные руки обхватывают ее за талию, и затылок опаляет дыхание. Она ощущает вонь перегара, и рвота поднимается к глотке, но она упорно сглатывает. — Пусти, блять! — Виолетта бьет каблуком мартинсов по чужой икре, — пусти, уебок. — Сука! Ее больно пинают под коленную чашечку. Колени бьются о подгнившие доски, волосы сгребает чужая лапа, натягивая так сильно, что уголки глаз мокреют. — Строптивая, жучка, — долговязый подходит близко, пальцем оглаживает пирсинг над бровью, царапая коротким ногтем, — кто ж тебя такую чудную трахает? Пятерня сжимает ее щеки, продавливая кожу внутрь. Она упирается руками в чужой живот в попытке оттолкнуть, но затылок ужасно горит от боли. Адреналин перемешивается со страхом, вихрем проносясь по мозгу, орет дурно, что нужно действовать. Нейроны разгоняются, заставляя перебирать возможные способы спасения. Паника возвращается снова, стискивает плотно когтями. В голове пусто, совсем-совсем. С нее снимают рюкзак, вытряхивают содержимое на пол. — Школьница? — тетрадь по алгебре летит в угол, — повезло, молоденькие бляди редко заглядывают сюда. Чужое лицо оказывается перед Виолеттой, пальцы давят на нижнюю челюсть и тянут вниз. — Рот открывай. Она стискивает силой зубы, но ей закрывают нос, отчего приходится открыть рот и хватать воздух, подобно рыбе. Продолжая правой сдавливать между собой ее ноздри, левой он тянется к ширинке. Малышенко вкладывает последние силы и пинается ногами, падая на задницу и ногтями в чужую кожу вцепляется, мечется в попытке освободиться. — Пусти, уебок, — орет дурно, и пелена перед глазами расстилается, — или я тебе глотку перегрызу! Увесистая пощечина отрезвляет. Насильник опускается перед ней. Его лицо достаточно близко, чтобы разглядеть блеск серебряной коронки во рту. — Будешь орать, я тебе зубы выбью, нахуй, — ее хватают за горловину, скручивая ткань и это ощущается удавкой на шее. Колени неистово гудят, конечности немеют и сил практически не осталось на сопротивление. Виолетта гоняет во рту вязкую слюну и плюет в лицо напротив. — Пошел нахуй! Зубы во рту, кажется, крошатся от удара. На деснах привкус железистый языком ощущается. Последующий удар приходится на нос. Виолетта кричит истошно, держится за переносицу и ребром ладони ощущает стекающую тёплую кровь. Ее отпускают. Она неживой куклой оседает на пол, слегка поднимая пыль вокруг себя. — Такой даже в рот давать мерзко — чужой смех раздается поодаль. В виски отдает острая боль, тремор пробирает все тело. Школьница зажмуривает глаза и умоляет. Бросает в небытие немые просьбы о спасении. Только бы не тронули. Ушли, растворились или сдохли. Что угодно, блять. Виолетта улавливает тени на прикрытых веках, они подходят ближе, но ничего не делают. А после слышит, словно через мыльную оболочку, звук расстегнувшейся ширинки. Сердце, кажется, совсем останавливается. Паника уступает место животному страху. Время замедляет свой ход. Ужас сковывает настолько, что она только и может ртом ловить воздух. На коже становится горячо от налипшей футболки. Виолетта обоняет характерный запах и только сильнее жмурится. Чувствует охватывающее унижение и стыд. Прикрывает лицо руками, мыча что-то неопределенное. Все заканчивается. Через несколько минут шаги и омерзительный смех удаляются, после вовсе исчезая. В соседних комнатах слышатся звуки выключателей. В коридорах уменьшается количество полос света из под дверей. Виолетта не чувствует ничего. Только запах мочи, исходящей от любимой белой майки и опустошенность. Она медленно сгребает тетради, запихивает полную банку энергетика и ключи от дома с брелком собачьей морды. Тот, что отдала ей Кира. Тот, что пыталась отыграть в дурака Кристина. Малышенко плетется к выходу с курткой на перевес. Деревянная дверь поскрипывает от мороза, несильный ветер заходит под майку. Хочется снять с себя все и отмыться, как можно скорее. От стыда и омерзения. Холодно Виолетта смотрит наверх, наблюдая за плывущими хлопьями снега, все еще пытаясь осознать, не галлюцинирует ли она. Высовывает язык, ощущая секундный холодок на его кончике. И все-таки зимняя пора чудесна; можно забрасывать Мишель снег за шиворот, гонять на лыжах в парке и гирляндами на елках восторгаться. Ностальгия прошибает что-то внутри, сжимается в груди тоскливо. Ей бы сейчас с мамой новогодние фильмы смотреть и лопать мандарины килограммами, а не триповать посреди пустынных улиц. Домой в таком состоянии идти нельзя. Ее приход чреват полуночной истерикой и увеличенной дозой успокоительного. Не хочется тревожить маму и выслушивать обвинения. Виолетта бредет около получаса, наконец доходя до одинокой лавочки на конечной остановке. Она так и идет в одной футболке. Тело совсем заледенело, руки краснеют и по шее мурашки разбегаются. Пачкать единственную теплую куртку кровью и прочими выделениями желания нет. Влажные доски ощущается сквозь ткань джинс, но уже все равно. Она облокачивается на металлическую стену и поджимает ноги, утыкаясь лбом в колени. Становится совсем плохо. Минуты забвения дорого обходятся; вспыхивать в смертельной агонии, ощущать, как кости гудят и выгибаться в аномальных позах. Кровь коркой застыла над губой, слезы леденеют на щеках и она чувствует, как начинает отрубаться. Хочется отдаться в распростертые объятия пустоты, и страх обморожения совсем не сдерживает. — Эй, ты в порядке? — горячие руки тормошат ее за плечо, — что произошло? Блять, ты еще и в крови. Что делать то…? — шепчет взволнованно мягкий голос, — скорую вызвать? Пока доедет, еще помрешь тут. Че-ерт, — на Малышенко накидывают куртку, и она силится возразить, но губы словно склеились. Последнее, что Виолетта помнит перед отключкой — запах бензина и кожаную обивку под подушечками пальцев.