Сделка

Дороги заметно припорошило снегом; Лиза максимально концентрируется на ходьбе, напрягая бедра и икры, потертая и стоптанная подошва кроссовок совершенно не годится для зимнего периода, но деваться некуда. Лучше натянуть две пары плотных носков, нежели ходить в полу-разваленных ботинках. Но до чего же скользко, и Лиза понимает, что сегодня точно опоздает. Почти месяц она подрабатывает по вечерам в спортивном зале; то полы моет и маты протирает, то инвентарь раскладывает по местам, то до блеска начищает зеркало в душевой. Еще немного и можно купить качественную новую обувь. Это, пожалуй, единственная воодушевляющая цель, удерживающая на плаву. Вороны устремляются вверх большим угольным пятном под раскатистый рокот, стряхивая редкий снег с голых ветвей. И у Лизы мысль в голове роется — птицы насмехаются над ее неуклюжей походкой. Трель школьного звонка эхом рассеивается, давая понять о начале урока. Лиза принимает решение не спешить, в этом теперь нет необходимости — все привыкли к ее опозданиям. Железная калитка противно скрипит. Последние голоса смолкают, во дворе царит абсолютная тишина, изредка нарушаемая гулом в ушах от порывистого ветра. А Лиза кривится от вида своих бордовых носков. Около главного входа особенно скользко на затоптанных дорожках, и приходится напрячься еще сильнее, еще больше концентрироваться и смотреть под ноги; она так и идет, не поднимая головы и практически не отрывая ног. Лиза доходит до порожков, но ее резко хватают за плечо, и пятки скользят вперед; она почти падает, но крепкая хватка не дает упасть, удерживает на месте. — У тебя погодное помешательство, Андрющенко? Ты собираешься всю зиму в них проходить? — кожа продавливается под сильными пальцами, и завтра лиловыми пятнами пестрить будет, а носок чужого ботинка ударяется о ее кроссовку. — А у тебя помешательство «совать свой нос не в свое дело»? — Лиза резко одергивает руку, поворачиваясь лицом к однокласснице, стараясь дышать глубже в попытке успокоить себя, — Это обострение какое-то? Или вы опять каннабис скурили за гаражами? —Нос я свой не сувала, но это пока, — Кира хмыкает, а язык привычно оплетает пирсинг на губе, — ты можешь хоть раз сначала выслушать, а не плевать ебучим ядом? Стоп, а откуда ты про …? Не важно, я по делу. Лиза выслушать может. Половина урока уже прошла, а время скоротать как-то нужно, пусть и в разговоре с Медведевой. Андрющенко все еще смущало поведение соседки, ее частое присутствие рядом в последнее время настораживает, как и повышенный интерес к Лизе. Странными были их отношения в общем. Прошлым утром они успели ударится в обе крайности: от вполне адекватного разговора на подъездной лестнице до драки за стенами школы. Лиза таки приподнимает брови, демонстрируя готовность выслушать, но от глубокого выдоха и порции сарказма удержаться не удается: — Ну если дело, то говори, конечно, — брюнетка дергает бровью и улыбается одной стороной рта, — но если ты хочешь пригласить на очередное рандеву с вами и отпиздить меня за школой, то я пас! Кира усмехается гортанно, ей всегда нравилась та грань Андрющенко, когда она демонстрирует клыки, шипит в ответ, но никогда не кидается и не бьет первая, считая это недостойным спортсмена. А еще Кира помнит, как та пыталась научить ее парочке приемов уличной драки или как ставить блок; заканчивалось это горящими мышцами пресса от смеха и несладким чаем на кухне, но было всегда весело. Было давно, но Кира воспоминания считает приятными и беззаботными, и по правде, все еще уважает Лизу за стойкий характер. Ей жаль, что они оказались по разные стороны, но каждая сделала свой выбор сама, и Кира предпочла занять позицию лидера и задиры, когда Лиза выбрала путь отшельника и изгоя. Вернуть былую дружбу вряд ли возможно, поздно пытаться склеить осколки прошедших дней — девушки выросли, изменились и едва ли у них найдется хоть одна точка соприкосновения. — Это позже, кисуля, — Медведева видит, как Лизу ведет в отвращении от этого обращения, и ей бы не рассмеяться от этой картины, — не знаешь, где Захарова? — А похоже, что мы настолько близки? — у Лизы кинопленкой сцены проносятся, и как бы она не старалась отогнать от себя образы, видела только острие у своей шеи и чужие губы, — Откуда мне знать, может гоняет очередных поклонников Мишель или тачки взламывает, ну что у нее там в ежедневных планах обычно стоит? — Может… Ты не пойми неправильно — Кира поправляет козырек кепки и смотрит прямо в глаза, дергает уголком губ вверх, видит Лизино напряженное лицо — наверное ваш смачный засос ввел меня в заблуждение. Ну и я подумала, вдруг вы там уже в чате мерзкими прозвищами обмениваетесь и сообщаете о каждом шаге друг друга. У Андрющенко зрачки начинают нервно бегать, и нижние зубы губу прикусывают, а на щеках румянец крепчает. Кира думает, что обязательно отпечатает и запрячет в уголки памяти выражение ее лица, ведь чужие смятение и стыд первые в списке любимых блюд. Лиза быстро возвращает себе былое равнодушие и сведенные к переносице брови: — Не знала, что у тебя такая больная фантазия, Кира. Тебе бы кепки на теплые шапки сменить, чтобы мозг не воспалять сильнее. И Лиза разворачивается обратно ко входу в школу, уходит, чувствуя промокшие от снега кеды и бьющееся сердце. Она и не подумала о том, что их могли видеть в тот день, все мысли были только о спасении, но чтобы еще и Кира. Теперь у Медведевой появится больше рычагов давления на нее, и использует блондинка их с умом. Одноклассница всегда была расчетливым стратегом. — Так что, Лиза, — Кира редко называла соседку по имени, но вызов приняла, и сейчас это казалось снова чем-то чужеродным на языке, но чем-то определенно захватывающим, ведь Андрющенко резко тормозит перед дверью, — дай знать, если твоя новая подружка объявится! Кира надеется, что мастерски замаскировала свою нервозность за привычными колкими шутками, и Лиза не заметила ее волнения. Лобзания Захаровой с Андрющенко не сильно интересовали, но вчера Медведева удивилась; и даже хотела выбежать на помощь к индиго, но когда та мазнула длинноволосую по губам, выпала. В отличии от Кристины, у Киры проблем с существованием других ориентаций не было, и Медведева даже спокойно целовалась с парой девчонок в туалете на вписках, стараясь разобраться со своими предпочтениями. И все-таки сцена поцелуя двух таких противоположных людей, дравшимися часами ранее, впечатлила. — Иди нахуй, Медведева. Андрющенко напоследок демонстрирует средний палец и скрывается за железной дверью, а Кира сворачивает к гаражам, насмехаясь над ироничностью ситуации. Она переживает за подруг, ведь те совсем не выходят на связь: на телефонные звонки не отвечают, в сеть не заходят и никто не знает об их местонахождении. Девушкам подобное поведение не свойственно, может быть только Мишель и то редко; Виолетта всегда нашлет тысячу смайликов и извинится за опоздание, Кристина наберет ей рано утром и предупредит о планах. Медведева себе не простит, если с ними случилось что-то плохое, все-таки в схему они были втянуты из-за нее. Пальцы достают винстон из кармана, осталось полпачки и закончится она в ближайшие часа два.

***

Виолетту знобит; пальцы рук и ног холодные и влажные, голову словно тисками сдавило, а еще ужасно хочется пить. Девушка пытается открыть глаза, но получается не с первой попытки. А когда наконец веки отлипают друг от друга, живот скручивает то ли от страха, то ли от голода — Малышенко не уверена наверняка. Оглядывает комнату в попытке восстановить события прошедшего дня, и кажется ничего нового; ей не впервой просыпаться в чужих квартирах с привкусом рвоты на языке и сухостью в глазах, вот только она впервые лежит на мягком чистом диване, в воздухе шлейф легких цитрусов, а не перегара, а на прикроватной тумбе предусмотрительно оставлен стакан воды и таблетка. Татуированная оборачивается в сторону панорамного окна, наблюдая за разноцветными огнями на фоне темнеющего неба. Телефона под рукой не оказывается, как и часов, поэтому стоит только догадываться сколько сейчас времени. Среди ее знакомых не нашлось бы ни одного, жившего не в общежитиях, коммуналках или квартирах, пропитанных советским духом. Здесь же было по другому, так как бывает за пределами провинциальных городков и серых хрущевских панелек. Здесь, как в ее фантазиях о самостоятельной и независимой жизни: без пышности и гротескности, без пыльных ковров на стенах, да старенького барахлящего холодильника, а сдержанно и светло, чисто и с минимумом мебели. Виолетта мечтала снимать небольшую квартиру-студию, где могла бы облагородить пространство полароидными снимками, горшками с суккулентами и гобеленом над кроватью. Она бы курила ранним утром, попивая крепкий американо, носила бы кастомные вещи и в шоппер бы забрасывала ключи от арендованного кабинета; а потом творила бы, вырисовывая линии и буквы на телах людей, словно художник, проходящий масляными мазками на чистом холсте, забивала бы под кожу краску с частицами собственной души, ходила бы на тематические вечеринки и закупалась бы букинистической литературой — чтобы наверняка дополнить амплуа загадочной и творческой. И ощущая под кончиками пальцев велюр, совсем погрузилась в себя, пока за окном совсем не стемнело. В темноте стало неуютно, и Малышенко поднялась с дивана, начав обследовать комнату в поисках выключателя, на ощупь щелкнула по одному, но полоска света появилась за дверью . Девушка вошла, жмуря глаза с непривычки и ступая босыми ногами по кафелю, дошла до зеркала. — Пиздец… Темные следы под воспаленными глазами, губы бледнеют на лице и только полоска от покусываний ярко выделяется на них, под носом расползся синяк и у ноздрей кровавая корка. Виолетта рассматривает мятный лонгслив на себе, хотя отчетливо помнит, что надевала белую футболку, но сместив фокус на задний план, замечает корзину с бельем, где знакомые буквы на белом хлопке чернеют. Она берет ее в руки, но та окропленная кровью и резко отдает мочой. Становится совсем дурно; татуированная вспоминает, как пальцы порох забивали, как губы касались самокрутки и отвратительный запах жареного лука. А потом чужие руки на себе, отличительный уголовный жаргон и свой плевок на щетинистой морде. И руки дрожат с удвоенной силой, унижение и стыд накатывают мгновенно, а следом паника обвивает когтистыми лапами юношеское нутро, теперь уже от неизвестности. Где она находится, по какой причине оказалась в этом месте и главное — в чьем она сейчас находится доме? Малышенко вылетает из ванной комнаты, бросаясь к окну. Внизу только трасса, где изредка мелькают машины, а дальше только поле, за которым вдалеке блестят фонари. Пейзаж кажется смутно знакомым, но разглядеть трудно, и слева от себя Виолетта замечает балкон. На улице морозно, а ткань лонгслива слишком тонкая, чтобы согревать хоть немного. Балкон оказался маленьким, не остекленным. Лишь небольшое пространство, огражденное витиеватыми железными узорами. Малышенко всматривается вдаль, прикидывая, как можно сбежать. По ощущениям она не сильно высоко, но не так низко, чтобы прыгнуть и отделаться легким покалыванием в ногах. И все-таки вид не дает ей покоя, она щурится и вдалеке улавливает красные огоньки, а потом узнает в высоком здании Дом культуры. И улыбается широко. Она недалеко от города, в километрах двадцати от въезда, а там рукой подать до общежития. Виолетта хрипло смеется, а в глазах сияет давно пропавшее желание жить. Она вернулась в гостиную взбодренная порцией кислорода, и, натягивая наспех ботинки, примерно прикидывала, как добраться до дома. Да это было и не важно, главное выбраться, а там Виолетта обязательно разберется. Малышенко оборачивается последний раз, быстро схватив шапку, которую чуть было не забыла, и дергает ручку входной двери. — Блять! Она была закрыта, что в порыве облегчения не пришло в голову. И мысли начали метаться с бешеной скоростью, а в следующую секунду по другую сторону послышались шаги. Некто остановился напротив, и обострившийся слух позволил уловить лязг ключей. Вилка обегает глазами пространство, страх укрывает толстым куполом, забирая бразды правления у разума; девушка резво кидается к балкону, где высота кажется еще более угрожающей, и сердце стучит так, что блевать охото, и только желание выжить разбавляет ужасающую гамму эмоций. Школьница продевают руки в лямки рюкзака спереди и перекидывает ногу через подмороженную перилу, но та соскальзывает. Бедро проваливается, и шатенка чувствует, как подошва утопает в пустоте; руки цепляются за перила, но те лишь проскальзывают по ледяной корке, и Виолетта пугается, что теперь точно умрет, и переломанное тело распластается под окном, и алое пятно растечется вокруг нее. Маме сообщат о ее смерти, но та сначала не поверит, ведь когда-то ее дочь уже пыталась провернуть подобный трюк, лишь бы вызвать долю беспокойства и страха, только бы обратила наконец внимание. В моменте ощущает фантомное прикосновение к лямке рюкзака, но тело срывается вниз. Виолетта не успевает вздохнуть, пока в течении секунд летит вниз, но отчетливо выхватывает взглядом силуэт на балконе. Третий этаж, и если бы не сваленная в кучу пожухлая трава, покрытая слоем снега, то ее худшие опасения воплотились бы в реальность. Тем не менее, дыхание сбивается, и спина адски болит, дышать или говорить трудно, но относительно терпимо. Она продолжает лежать, пока фигура резко скрывается за пластиковой дверью. А Малышенко двигает руками и ногами, стараясь перевернуть себя на живот, нужно сделать хоть что-то, доползти до трассы. Шапка остается на земле, и это становится совершенно неважным. Встав на четвереньки, удается начать двигаться, хоть и с трудом. До дороги остается совсем немного, девушка упорно ползет, игнорируя тупую боль в копчике и спертое дыхание. Вокруг пропали все звуки, все ее существо сосредоточилось на кромке бордюра, до которого рукой подать, и через мгновение ногти скребут по бетону. Недалеко едет легковушка, а Виолетта только хрипит и даже руку поднять не в состоянии. Ее резко разворачивают обратно на спину, стаскивают рюкзак, подкладывая под голову. И Малышенко теряется; она была готова увидеть что и кого-угодно, но только не обеспокоенное лицо с россыпью веснушек, глубокие испуганные глаза и короткие платиновые волосы. — Да ты что, с дубу рухнула? — незнакомка ощупывает ее и осматривает, вновь возвращаясь глазами к ее лицу. — Почему с дуба, — слова все еще даются с трудом, отчего приходится делать паузы, — с балкона. Татуированная пытается усмехнуться, но выходит хрипло и глухо, и, кажется, незнакомка шутки не оценила; только свела густые брови к переносице, и, подсунув руку под спину, помогла присесть. Теперь они были на одном уровне, и Малышенко отчетливо видит под воротником куртки тату. Ей было удивительно, татуировка пришельца, так еще и на открытом участке кожи. Виолетта, как бы не грезила о большем, набила только маленький партак на бедре и маленькую молнию на скуле. Подобное творчество считалось в их захолустье уделом сидевших, либо признаком неформальности, а за этим бы последовали преследования и «темная» в узком переулке. Однако с Малышенко никто за это не спрашивал — боялись. — Встать можешь? Получив утвердительный кивок, блондинка помогает подняться пострадавшей. Виолетте передают шапку, но та изрядно промокла, отчего пришлось смять ее и вложить в карман. — Так что это за неудачный акт, — новая знакомая поджимает губу, но видя состояние девушки, смягчается, — по-обега? Вторая наша встреча, и ты опять вся мокрая. — Ты только на свой счет не принимай, — Виолетта смеется, ощущая знакомый прилив задора, позволяет себе прощупывать границы дозволенного, — это я из-за снега. — Судя по твоему вчерашнему виду, кто-то все-таки опередил снег. Виолетте нравится; веснушчатая совершенно не стесняется двусмысленных шуток, в ответ цепляет, несмотря на ее состояние. И становится в разы легче. Они поднимаются обратно в квартиру, тут тепло и в коридоре ощущается легкий запах дерева от мебели. — Я пойду поставлю чайник, а ты раздевайся. — Вот так сразу? — Малышенко позволяет маске шута врасти обратно, слишком родной и комфортной для нее, — а я ведь даже имени твоего не знаю. — Рони. И раз теперь знаешь, шевелись давай, — она набирает воду в стеклянный чайник, а потом разворачивается обратно к шатенке и смотрит пристально своими карими, — ну, покло-онница долгих прелюдий, что с тобой произошло то? Виолетта ежится, утопая в чужом взгляде , словно под тонной мокрой земли. Втягивает побольше воздуха, сгребая мысли и воспоминания в один ком, и вываливает на Рони всю правду, которую не могла рассказать даже самым близким людям. Ее наконец слушают, не поучая и не осуждая, а Виолетта мысленно помечает, что хочет набить какую-нибудь воодушевляющую и памятную татуировку.