Апатия слишком эмоциональна

— Ягами-кун? О, хорошо, кровотечение из носа остановилось, — любезно сказала медсестра, направляя пришедшего второкурсника, то ли с вывихнутым, то ли со сломанным пальцем, чтобы он сел на пустую койку. Кира , вежливо улыбнулся: «Да, это прекратилось через пару минут после того, как ты ушел. Наверно, из-за сухого воздуха, как я и думал». Она ярко улыбнулась ему, прежде чем достать из шкафа шину и как следует перевязать палец всхлипывающего второкурсника. Легко удалось смыть всю кровь в раковине и капли, упавшие на плитку, не оставив после себя и следа. Он прополоскал рот и проверил, нет ли крови под носом. Его белая рубашка чудесным образом избежала попадания крови от рвоты и кровотечения из носа, как и его пиджак с галстуком. Места, где он теперь понял, что в него стреляли в его (прошлой жизни? Будущей жизни?), болели, пульсируя с каждым ударом сердца. Он умело скрывал это за своей обычной маской безмятежности. Единственным намеком на то, что что-то не так, были два пластыря на каждой руке. Один большой пластырь вокруг следа от укуса на указательном пальце левой руки и пластырь меньшего размера на тыльной стороне правой руки. Его зрение, к счастью, прояснилось после того, как он восстановил все свои воспоминания, так что теперь он перестал вслепую спотыкаться. Медсестра задумчиво хмыкнула, разрезая ленту и поворачиваясь к настенным часам. — Ну, похоже, ты пропустил большую часть последнего урока, так что я не думаю, что сейчас стоит возвращаться в свой класс? — она посмотрела на него вопросительно. Лайт слегка рассмеялся: — Нет, я согласен, я просто подожду здесь до окончания, а потом пойду за своими вещами. Медсестра кивнула и что-то сказала мальчику, прежде чем взять телефон и набрать номер. Лайт небрежно сглотнул, его внутренности перевернулись, когда металлический привкус крови прошел по горлу. Даже когда он прополоскал, вкус остался. Звонок прозвенел после медленных пятнадцати минут пустой болтовни, и Лайт встал с кровати. Он расправил простыни, хотя знал, что это бессмысленно. Им все равно придется их стирать после него. Попрощавшись с медсестрой и второкурсником, он поклонился и закрыл перед собой дверь. Лайт слегка вздохнул, измученный непрерывной болью, искрящейся в его руке и пальцах. Он быстро собрался, когда услышал шаги слева от себя. Обернувшись, он увидел Иноуэ-чана, возившуюся с чем-то, вроде со своей сумкой. Почти незаметные английские инициалы «LY» на крошечной металлической бирке, прикрепленной к молнии, привлекли его внимание. — Эм, привет, Ягами-кун! Лайт поднял брови, но позволил девушке заикаться в своем приветствии. — Я принесла твою сумку! Она вытолкнула предмет, покрасневшее лицо стало еще темнее, когда предмет качнулся в ее руке. — Спасибо, Иноуэ-чан, это очень заботливо с твоей стороны, — сказал он, мило улыбаясь и забирая у нее сумку. Девушка посмотрела на него широко раскрытыми глазами, ее рот чуть приоткрылся, а щеки снова вспыхнули: — О-конечно! Мы все забеспокоились, когда ты не вернулся, и я хотела убедиться, что ты вернул свои вещи в целости и сохранности! Лайт потер затылок, губы изогнулись в мягкой улыбке, в которой можно было увидеть смущение, хотя на самом деле он был совсем нетаким. — Ну, спасибо, еще раз. Ты очень любезна. Она покачала головой: — Не беспокойся! Надеюсь, тебе лучше! — Затем Иноуэ-чан повернулся и помчалась по коридору, оставив Лайта стоять у двери лазарета. Он мысленно пожал плечами. Иноуэ-чан и ее любовь к школьнице сейчас меньше всего его беспокоили. По крайней мере, ему не нужно было возвращаться в класс пешком. Он неторопливо шел в своем темпе, как будто возвращался домой после обычного скучного школьного дня, но когда он вышел из дверей, то свернул налево, в сторону тенистого места, где, как он знал, лежала Тетрадь смерти. Лайт остановился, глядя на маленькую черную книгу, которая фактически разрушила его жизнь. Лайт вспомнил силу, волнение, одержимость книгой. Это убедило его в том, что он бог, когда у него было только несовершенное оружие одного из них. Он провел свою жизнь, единственную часть, которая действительно имела значение, поддавшись песне этой книги. Он помнил, что хотел... должен был записать имена. Каждое имя было как бальзам и в то же время как бензин, разлитый на его душу… все равно, что от нее осталось. Он помнил, какое рабство оно имело над ним, но его сознательный разум не мог полностью этого понять. Его воспоминания были такими отчетливо другими и в то же время такими знакомыми. Он не мог объяснить, почему сделал тот выбор, который у него был. Он помнил, как чувствовал, что они логичны, смутное представление о том, что они рациональны, но теперь он? Выведен из ситуации и не применив Тетрадь смерти и тем самым еще никого не убив? Это не имело смысла. Его основные убеждения не изменились, даже со всей этой новой информацией. Мир был прогнившим и отчаянно нуждался в исправлении, но в действиях Киры было так много недостатков, что он был поражен, как он вообще когда-либо думал об этой идее, не говоря уже о том, чтобы довести ее до конца. Как бы он ни хотел отрицать совершение каких-либо злодеяний, которые совершил, винить во всем Тетрадь Смерти… Ягами считал глупым. Кира был его собственным творением. Конечно, ему помогла Тетрадь смерти, но собственная ошибочная идеология сформировала эту историю. Он не был отделен от Киры, он чувствовал, он знал , что это был он, даже если еще не совершил тех ошибок. Кира был… частью его, возможности, которая еще не осуществилась. Или, возможно, это было больше похоже на то, что он был частью Киры. Без Тетради смерти Лайт Ягами не мог бы быть Кирой, а Кира не мог бы быть Кирой без Лайта и Тетради смерти. Без Киры и Тетради Смерти — Лайт был просто Лайтом. Волосы Лайта щекотали щеку, когда прохладный ветерок касался волос, немного подрагивающие пальцы тянулись к земле, пока он смотрел на маленькую книжку. Он помнил, как чувствовал себя богом, как будто он был важнее и лучше любого другого человека в мире, потому что мог делать то, что никто другой не мог. В какой-то потаённой части себя он все еще чувствовал что-то подобное. У Лайта не было бы настолько сильных чувств, не могло быть их, если бы он хотел оставаться таким, какой он есть, но не признал и поэтому не обратил внимания на то, что считал себя лучше других. Если не бог, то благословенный им. Он был единственным, кому могло сойти с рук все, что он хотел, с правильным словом, правильными эмоциями, правильным человеком… возможности были безграничны. Но это не обязательно было правдой, не так ли? Правда заключалась в том, что он не мог делать все, что хотел. Он не был непогрешимым. Он проиграл, в конце концов. Ему всегда было суждено, но Лайт не понимает, почему он не понял этого, пока не стало слишком поздно. Его жизнь ухудшилась на глазах, и ему было все равно. Он смотрел на жизнь как на игру в шахматы и жертвовал фигурами, пока не остался только Кира — король. Зачем ему это делать? Если он хотел победить, то почему он оставлял себя уязвимым? Конечно, Кира держал Мису под каблуком, но она никогда не могла защитить его, кроме как быть козлом отпущения. Как иначе он мог обмануть себя? Кира потерял из виду Лайта – кем он был раньше, вместо этого посвятив его так, чтобы он был только маской, которую от него требовалось носить. Лайт, каким он был прямо сейчас — стоящим на затененном краю двора, уставившимся в безобидную маленькую черную тетрадку — ненавидел Киру. Кира была ничем без Лайта. Кира использовал того, кем он был, кем они были, как пешку и заблудилась в этом заблуждении. Лайт мог признаться себе, что слишком долго балансировал на переломном моменте. Он не мог дойти до воспоминаний, во что именно он впадет — в Отчаяние? Апатия? Больше, чем он уже чувствовал? — но теперь он понял, что сошел бы с ума. Если бы он так и не нашел Тетрадь смерти в тот день (сегодня?), он бы либо убил себя, чтобы развеять скуку, либо сошел с ума. Кира потерял Лайта Ягами, свою человечность, в своем стремлении стать богом, и это, в конечном счете, погубило его. Он больше не был человеком, но и богом тоже не был. Он чувствовал себя живым только в самом начале. Когда он был лишь новичком в жизни Киры, чтобы столкнуться с реальными последствиями своих действий — возможно, единственными последствиями, с которыми он когда-либо сталкивался, — слишком плохо знаком с волнением, любопытством и гневом, чтобы это ему надоело. L, вероятно, был причиной того, что он был так вовлечен в деятельность Киры, как и раньше. К концу воспоминаний Киры он, конечно, боролся против того, чтобы попасть в плен, но интриги, радости от этого просто не было. Блистательная, истинная воля бога! Кире, тираническому надзирателю мира. Еще один сломанный винтик в неисправной машине, скрепленный невежеством и высокомерием, в которые он никогда по-настоящему не верил. Изо дня в день, будучи новым L, у которого ничего нет на своем имени, и самым большим делом всех времен, все еще не раскрытым после многих лет (фальшивых) усилий, он растратил любой интерес, который у него мог остаться. Кира пытался развеять его скуку, и он сделал это. Безумие и паранойя гарантировали, что ему никогда больше не будет скучно, но он пожертвовал своей жизнью и рассудком, чтобы добиться этого. Так что уважение ему. В чем смысл? Если он не был жив, чтобы испытать это, не мог распознать, какое это имело значение? Почему Кира продолжал, если знал, что есть только один логический способ, которым это может закончиться? Если он только оттягивал неизбежное? По иронии судьбы последнее воспоминание Лайта о его прошлой жизни было, когда Кира умирал. На не большой миг, он моргнул и пропустил, когда Лайт вернулся к жизни. Он увидел — в свои последние сорок секунд — проблеск того, какой могла бы быть его жизнь. Каким был бы следующий шаг на пути, если бы он никогда не брал Тетрадь смерти. Кира хотел этого. Больше, чем он хотел быть богом, больше, чем писать имена или даже побеждать — в свои последние минуты он хотел жить самим собой. Он хотел этого шанса. Но Лайт тоже не жил до Киры. Он не жил сейчас. Он не мог игнорировать то, что узнал, он не мог игнорировать Киру только потому, что знал, чем закончилась история, и это ему не нравилось. Он не мог продолжать день за днем, игнорируя свою реальность. Не мог продолжать притворяться, что он идеален, когда на самом деле был совсем другим. Особенно сейчас. Он видел, к чему привело его притворство, и он не мог снова пойти по этому пути. Опомнившись, Лайт достал блокнот, которым пользовался в школе, и осторожно поднял с его помощью Тетрадь смерти. Позаботившись о том, чтобы другой блокнот был надежно закрыт, он положил оба блокнота в свою сумку. Так чтобы, когда он взял его дома, он мог отложить прикосновение к нему дольше. В конце концов, он не мог оставить это здесь. Не мог же он оставить его там, где любой ничего не подозревающий идиот-подросток мог бы найти и осудить себя еще до того, как осознал, что натворил. Проходя через ворота, его сумка стала тяжелее, чем когда-либо прежде. Он использовал левый бок, чтобы взвалить сумку на плечо, так как правый все еще болел, но он знал, что это ничего не изменит. Лайт поднял правую руку и посмотрел на пластырь, покрывающий ее тыльную сторону. После того как он вспомнил о Кире, на его ладони и тыльной стороне руки образовался небольшой круглый шрам со слегка вдавленными краями. Как раз между пястными костями указательного и среднего пальцев. Шрам на ладони был больше, чем на тыльной стороне — из-за особенностей пули калибра 0,38 миллиметра, — но, к счастью, входное отверстие было размером с пружинку авторучки, так что он мог относительно легко скрыть его. Он уже боялся увидеть четыре совпадающих пулевых отверстия в других своих недо-ранах. Закрыв за собой дверь, Лайт небрежно крикнул «Я дома» своей маме и сестре, снимая туфли. — Я на кухне! Лайт поставил свою сумку возле лестницы, к своему удивлению, он не беспокоился о том, что Тетрадь смерти выйдет из поля зрения. Он знал, что Саю не пойдет туда, даже, чтобы шпионить, не без причины, и его маме было все равно, это была свобода. Это было… приятно осознавать. —Привет. Он стоял у входа на кухню, слегка прислонившись к перегородке, пока его мама ходила по кухне. Он вспомнил, как этот день прошел изначально. Конечно, все уже было сбито с толку, но он помнил краткое удивление, которое он испытал, увидев, как его мама готовит его любимое карри, как неожиданный стимул для него хорошо сдать вступительные экзамены в колледж. Ему не нужно было карри, чтобы мотивировать на успех. У него все бы хорошо, даже если бы он больше никогда не учился, не говоря уже о такой тривиальной вещи, как наличие мотивации. Кира не нашел времени, чтобы должным образом признать это, но с точки зрения, которую можно получить только с возрастом (и воспоминаниями Тетради смерти), он понял, что его родители были не самыми лучшими. Его мама — да и вообще его родители — никогда по-настоящему не понимали его, да никто и не понимал. Он не может винить их за то, что они не видят того, что может увидеть только один человек. Тем не менее, он не мог полностью обуздать отвращение к ним из-за того, что, казалось бы, они всегда заботились только о его оценках, репутации, карьере или свиданиях, а не о нем. Что-то, с чем нужно будет разобраться позже, полагает он. Странным образом он пропустил это. Это одновременно было похоже на каждую вторую ночь и на то, что он целую вечность не ел домашней еды. Миса была ужасным поваром, и у Лайта не было времени, чтобы поддерживать свой статус Киры и прикрытие L. — Как школа, Лайт? — Всё нормально, сегодня я узнал кое-что новое на английском, что было довольно интересно, — солгал он. Если бы его мать удосужилась обратить внимание, она бы поняла, что его английский уже давно безупречен и что он давно перестал учиться на уроках. — О, это здорово! Что касается предстоящих экзаменов, очень важно обращать внимание на все, что они могут попытаться скрыть от вас, — она заговорщически подмигнула ему, отвернувшись от некоторых специй, которые смешивала для карри. — Что ты делаешь? — Ой! Это сюрприз! — Изящная улыбка: — Что-то, что мотивирует тебя хорошо сдать экзамен. — О, ничего себе, тогда я лучше пойду учиться. Я рад съесть его позже, я уверен, что это будет вкусно. Сатико хмыкнула и позволила ему уйти, высыпав приправу на сковороду, где она собиралась пожарить говядину. Лайт схватил свою сумку и направился вверх по лестнице, задержавшись в коридоре и прислушиваясь к Саю. Он мог смутно различить ее высокий, слегка резкий голос, подпевающий песне Хидэки Рюги, играющей из ее стереосистемы. Тепло защекотало его сердце, и он зашел в свою комнату, поставил сумку на стол и выложил поношенные джинсы и удобный свитер, чтобы переодеться. Прежде чем надеть свитер, Лайт остановился и поджал губы. Он прислушался у своей двери на мгновение, чтобы увидеть, не идет ли его сестра по коридору, и выглянул наружу, чтобы убедиться, прежде чем выйти в коридор без рубашки и в ванную. Он закрыл за собой дверь и вздохнул, прежде чем посмотреть в зеркало. Они не были окровавленными или большими и угрожающими, как те, которые были на нём, когда он был впервые застрелен, очевидно. Если он испытал небольшое облегчение, несмотря на всю иррациональность, что ж, никто не должен был об этом знать. Лайт провел пальцем по одному из видимых пулевых ранений на плече. Было очевидно, откуда взялся шрам, но у него не было никаких планов — дерьмо. Лайт поджал губы, L, вероятно, вернет камеры в дом, и он не мог прятаться в ванной каждый раз, когда ему нужно было переодеться. Лайт ненадолго задумался, сможет ли он обойтись без пластырей, но посмеялся над этой мыслью. Крайняя мера, если что. Он повернулся, чтобы посмотреть на выходные раны, и на удивление обнаружил только три с половиной. Пулевое ранение слева на животе оказалось всего лишь ссадиной, длинным неровным шрамом, начавшимся примерно в том же месте, что и другой, на правой стороне живота, но затем перекинувшимся через бок. На его правом плече спереди была небольшая входная рана, а сзади выходного отверстия не было. Это немного беспокоило его, и он мимолетно задумался, была ли пуля все еще внутри него, но затем отмахнулся от этого, поскольку технически он не был ранен в этом теле. Он осторожно надавил на одну из ран, и боль вспыхнула, но кожа явно зажила. Он был относительно уверен, что затянувшаяся боль со временем утихнет. Если нет, он приспособится соответственно. Он натянул свитер и вернулся в свою комнату, вздохнув, как только дверь закрылась. Лайт сел и сцепил руки, рассматривая сумку на столе. Ему предоставлялось несколько вариантов. Один; он не мог использовать Тетрадь смерти и тем самым избежать ловушки Киры и продолжать жить своей нормальной жизнью, конечно, изменив свой путь, чтобы он был более полезным для себя, а не только для прихотей других. Он не был уверен, хочет ли он дальше идти по стопам отца, ведь он все равно этого еще не сделал. Он хотел делать что-то, что ему действительно нравилось и доставляло удовольствие, возможно, все еще в какой-то форме правоохранительных органов (даже если эта система была бесконечно сломана, более чем то, что он действовал как Кира через имя L). Быть директором NPA, хотя и престижно, и его родители, несомненно, гордились бы им, было для него слишком мало стимулов. Слишком много документов, которые нужно продвигать, и совещаний, которые необходимо посетить, и слишком мало громких дел, которые оправдывали бы его участие. Два; он мог бы снова стать Кирой и попытаться справиться со своей одержимостью, поэтому он действительно заботился только о преступниках, которые действительно заслуживали смертной казни, и вместо этого скрывал их смерть, чтобы никто не понял, что кто-то убивает людей. Никто не провозгласит его богом, и никто не будет бояться кого-то, о существовании которого они не знали, чтобы общество продолжало жить, как обычно, но с меньшим числом монстров в мире. У этой идеи был мизерный шанс реализоваться именно так, как он хотел, но было слишком много неопределенностей, связанных с ним самим, и он не мог рационально ее реализовать. Он не знал, что если однажды начнет использовать Тетрадь смерти, то сможет снова остановиться. И это включало в себя то, что он снова мог создать фальшивую личность, чтобы попасть в NPA, чтобы иметь доступ к криминальной базе данных (на законных основаниях), чтобы найти тех, кто должен был умереть, чего он точно не хотел делать. Этот вариант также имел шанс, что L свяжет смерти друг с другом и определит, что кто-то устраняет преступников, что снова приводит к целой оперативной группе Киры. Лайт наклонился вперед. Лайт почти забыл, что L все еще жив, или, как он полагает, еще не умер. В любых планах, связанных с «Тетрадью смерти», L почти наверняка в какой-то момент появится в поисках убийцы, стоящего за смертями. Не используя Тетрадь смерти и вместо этого работая в правоохранительных органах, он, вероятно, однажды также будет работать над делом с L. Он не был таким некомпетентным, как обычные полицейские, и если бы Лайт серьезно не постарался и не совершил преступление, L наверняка бы это заметил. Даже тогда L, вероятно, поймет, что он умнее, чем показывает. Было оскорбительно притворяться на таком уровне некомпетентности, и он все равно не получит никаких хороших дел, так что об этом не могло быть и речи. Кроме того… единственный раз, когда он чувствовал себя по-настоящему живым, как и Кира, и Лайт, это когда он столкнулся лицом к лицу с L. Игра казалась просто игрой. L, несомненно, был единственным человеком, которого он когда-либо встречал, который мог не отставать и (неохотно признался Лайт) даже соответствовать ему. Три; он мог бы использовать Тетрадь смерти, чтобы привлечь внимание L в роли Киры, а затем придумать для них еще лучшую игру, чтобы ему не было скучно, и он делал то, что ему действительно нравилось. Хотя проблема с его контролем с помощью Тетради смерти все еще вызывала беспокойство. И угроза попасть в тюрьму до того, как он вдоволь наиграется с L (хотя и не касающаяся), была неприятной. Четыре; возможно, он мог бы связаться с L и повесить перед ним Тетрадь смерти, соблазнив его хотя бы поговорить с Лайтом. Лайту, вероятно, придется подняться в рядах NPA, чтобы добраться до этой точки, и, хотя это утомительно, он позволит ему связаться с детективом напрямую. Он, вероятно, мог бы даже заставить заключенного, приговоренного к смертной казни, написать в нем запись и видеозапись для L, чтобы доказать это. Но не было никакой гарантии, что L заинтересуется Лайтом помимо блокнота. Что было еще одним тупиком. Лайт спрятал голову в ладони, правое плечо немного напряглось, поскольку оно все еще болело, несмотря на то, что на этой временной шкале в него не стреляли, и тот факт, что это уже был шрам. Его губы приоткрылись в задумчивости. Что, если он по-прежнему был Кирой… но писал об этом не он. Насколько Рюк объяснил ему — Синигами убивали людей, чтобы добавить годы к их собственной жизни, и только если они намеревались спасти человека, они умирали. Это означает, что Рюк потенциально мог совершить все убийства Киры, в то время как Лайт просто руководил им. Однако все зависело от того, найдет ли Рюк что-то достаточно интересное, чтобы послушать его. Лайт мог бы подсластить сделку яблоками, но ему по-прежнему нужен был план игры, чтобы развлечь Рюка. Лайт на мгновение задумался. Возможно, он мог бы опираться на свои старые заблуждения? Кира так отчаянно хотел стать богом, так что, если он это сделал? Он мог вершить «божественный суд» над теми, кто «молился» ему. Поскольку смерти действительно происходят, это, вероятно, быстро наберет обороты, как это было раньше, даже если он немного изменит свои планы. Лайт может создать анонимный веб-сайт с досками объявлений и тому подобным, и люди будут отправлять ему преступников. (Он знал, что может настроить его так, чтобы он запускал сервер, скажем, из Монголии, и пинговал его откуда угодно.) Несомненно, было бы много мелких людей, просящих смерти тех, кто этого не заслуживал, но он уверен, что отчаявшиеся тоже найдут его. Те жертвы, которые проскользнули сквозь щели и не имели других вариантов, кроме как просить невозможного. Ему придется тщательно все проверить, и будет очень сложно взломать базы данных ФБР и NPA, а также любого другого правительственного агентства, у которого есть необходимая информация. Он вполне уверен, что сможет найти людей, когда Кира станет достаточно известным, чтобы они сделали для него проверку и взлом, но до этого еще далеко. Технологии все еще были относительно рудиментарными по сравнению с прыжками и скачками, которые они сделали между настоящим моментом и 2009 годом, так что знания будут работать в его пользу. Лучшим вариантом было бы собрать ноутбук из того, что он знает о последнем ноутбуке 2009 года (что было изрядно, поскольку он фактически не работал, когда охотился за собой, и разобрал компьютер в своей квартире, когда бросил это у стены ранее ночью). Таким образом, он также мог правильно скрывать свой IP-адрес и местоположение, а также получать и отправлять информацию быстрее, чем даже L. Однако, чтобы привлечь L к себе, ему пришлось бы сначала уничтожить общественных преступников, как и в его первоначальном плане. Это послужило бы доказательством его притязаний на власть над людьми, а также гораздо быстрее попало бы в поле зрения L. Он убьет нескольких отъявленных преступников, которые либо избежали смертной казни, либо все еще находятся в бегах и которых люди публично хотели убить, прежде чем создать веб-сайт. Это не должно быть таким жестким, как требования и доказательства, которые ему понадобятся на его веб-сайте, но оно покажет модель эволюции для L. Он также может оставлять L небольшие сообщения, как и в прошлый раз. Было бы немного рано, но он должен соблазнить L каким-то другим способом, так как у него не будет постоянного большого количества трупов, как в прошлый раз. Предложение головоломки было лучшим способом сделать это. Лайт понимает, что сильно ограничивает себя, но у него уже есть несправедливое преимущество в отношении воспоминаний, так что он более или менее просто уравнивает игровое поле. Его победа была бы еще слаще, если бы он действительно работал над ней. Он также должен был найти другую новость с участием преступника, чтобы действовать как его «пробный запуск», чтобы L также знал, что он находится в регионе Канто, но он мог работать с этим. Говоря о новостях, Лайт проверил время, и включил телевизор. Лайт решил, что в какой-то момент ему придется дотронуться до Тетради Смерти, чтобы увидеть Рюка, поэтому Лайт вытащил Записку, все еще прикрытую другой тетрадью, и вытащил ее, и Записка скромно приземлилась на стол. Лайт не сказал бы, что колебался, но рука у него все равно болела от решения, что он должен добровольно встать на путь, который, скорее всего, закончится его смертью. Это очень напоминало подпись собственного имени в «Тетради смерти». (Он знал, что это его не убьет, но все равно отдавал свою душу.) Он просмотрел свои воспоминания и был уверен, что ни одно из настоящих принуждений не начиналось до тех пор, пока он не научился их использовать, но он написал так много имен так быстро, что не знал точно, при каком имени возникло желание. Вместо потребности. Он полагал, что более двух имен будет опасным, так что, в конце концов, ему придется дождаться Рюка. В чем он мог быть уверен, так это в том, что Тетрадь смерти оказала на него некоторое влияние еще до того, как он написал свое имя. Мелкое любопытство, говорящее: «А что, если? В чем вред? Разве ты не хочешь знать?» — пронеслось у него в голове с того момента, как он коснулся ее. Поскольку теперь он знал, что оно делает, он рассудил, что не поддастся этому любопытству так легко, как в первый раз, но это все равно была игра. Он почти хотел подождать, отложить знание того, насколько сильно он контролирует свою жизнь, до последней минуты, но это никогда не было в его характере. Лайт недовольно положил руку на «Тетрадь смерти». Это было так знакомо и в то же время так чуждо под его пальцами. «Человек, который вчера без разбора убил и ранил шесть человек в Синдзюку, все еще забаррикадировался в этом детском саду с восемью заложниками, включая маленьких детей». Лайт раньше убивал Куро Отохараду с праздной небрежностью, не веря по-настоящему, что запись чьего-то имени в Тетрадь смерти убьет их. Это была одна из немногих смертей от его руки, которая непосредственно спасла людей. После того как он десятками выловил столько преступников, в последующие дни никто из страха не пытался устроить подобное зрелище. Чтобы его новый Кира утвердился, ему нужно было оставаться твердым в своем замысле, чтобы кто-то прямо просил смерти другого. Он должен был производить впечатление отдельного и неприкасаемого, чтобы люди почитали его как человека, мстящего за тех, кто не может отомстить за себя. Даже его пробный запуск должен был быть идеально спланирован и явно запрошен. Даже если бы Рюк был здесь, он не смог бы убить Отохараду, потому что он спасал бы жизни тех, кому суждено умереть от руки Отохарады. Жизни, которые Кира непреднамеренно спас и о которых не заботился, даже когда в этом был весь смысл Киры. Устранение виновных, чтобы невиновные могли жить. Лайта по-прежнему не особенно заботили их жизни, но он чувствовал себя упущенным из-за того, что сидел рядом и не останавливал того, на кого был способен. В конце концов, ему нужно было соблюдать свои правила, чтобы L снова погнался за ним, чтобы снова почувствовать себя живым. По большому счету, это была небольшая цена. Через минуту после того, как Кира в первый раз убил Отохараду, Лайт наблюдал, как ведущие новостей продолжали размышлять о том, что собирается делать полиция. Еще через две минуты полиция установила с ним связь и деликатно пыталась договориться об освобождении заложников. Видимо, новостным продюсерам это было слишком скучно, поэтому они переключились на выездного репортера, который был вне сцены. Она брала интервью у нескольких встревоженных и дрожащих родителей, камера переключалась на нескольких открыто рыдающих детей, а затем на юную ученицу средней школы, у которой были слезы на глазах, но она смотрела в камеру. «Полиция бесполезна! Они будут ждать, пока кто-нибудь умрет, чтобы арестовать это! Этот монстр!» Худощавая девушка говорила с яростью, хрипящей в голосе, с громоподобным выражением лица. Лайт был слегка удивлен количеством сарказма, которое она выражала, и тем, что у нее все еще впереди. Она выхватила микрофон у потрясенного репортера: — Надеюсь, бог покарает его! Я надеюсь, что он умрет в нищете, чтобы никогда больше никому не причинить вреда! Глаза Лайта расширились, сердце забилось от волнения, он выпрямился в кресле. Это было почти слишком хорошо, чтобы быть правдой. Он все еще боялся писать в «Тетрадь смерти», но не мог упустить такую ​​прекрасную возможность. Если бы Кира была здесь, он бы подумал, что это судьба, и, может быть, так оно и было, но он не был бы настолько высокомерным, чтобы предположить, что на этот раз это было ему на пользу. — Я! — девушка плюнула на телевизор. Лайт открыл «Тетрадь смерти», схватил ручку и одним движением открыл колпачок. —Хочу! Он положил перо на бумагу. — Его! Он зачеркнул последнюю букву «а». — Убить! Перо вонзилось в бумагу, запустив обратный отсчет мертвеца. В тот момент, когда он поднял ручку, он понял, что этот человек мертв. Лайт почувствовал что-то странное, что-то холодное, похожее на возвращение домой после слишком долгого отсутствия. Он должен был чувствовать вину, может быть, ужас за то, что так утешился, убив кого-то, но этого чувства просто не было. Через несколько секунд выбежали заложники, четверо взрослых и четверо детей. Камера, которая все еще была сфокусирована на молодой девушке, которая немного боролась с репортером из-за микрофона, проследила за ней, когда она бросилась к одному из заложников, запечатлев ее в объятиях маленького плачущего мальчика. Камеры переключаются на репортеров в студии, которые удивленно восклицают по поводу развития событий. Лайт позволил ручке скатиться с пальцев на тетрадь смерти, откинувшись на спинку стула. Его рука пульсировала от написания пары жалких символов, и Лайт предположил, что ему придется переключиться на левую руку, пока он не сможет лучше переносить боль. С этими словами он положил тетрадь смерти обратно в сумку и перекинул ее через плечо, чтобы отправиться в школу.