Dragon legend
30 октября 2022 г., 12:08
— Бабушка, а почему вы говорите, что они берут их в жены? Может, они просто съедают их? — невинно хлопает своими небольшими глазками-щелочками, обрамлёнными чёрными ресницами.
— Глупыш, — мягко улыбается, чуть посмеиваясь, старушка, легко трепля мальчишку по голове. Ее смех был похож на лёгкое кряхтение, а в уголках глаз и губ собирались глубокие морщинки, — тогда почему, думаешь, они испокон веков забирали только омег — продолжателей рода? И почему всегда прилетают разные?
Мальчик замолчал под нежный и заботливый взгляд бабушки, обдумывая заданные вопросы, но всего на секунду, вновь продолжая свой допрос.
— А почему думаете, что это разные драконы? — все не унимался, комкая и выбираясь из-под одеяла, которым перед этим его накрыла бабушка по самый подбородок.
— Потому что каждый раз прилетали разные. Я на своём веку троих повидала, — в который раз за вечер поправляет одеяло, поглаживая маленькую ладошку и наблюдая, как на милом личике сменяются эмоции: хмурятся бровки и чуть надуваются розовые губки в глубоких думах.
— А почему они больше не прилетают? Я бы хотел увидеть дракона!
— Батюшки! — показательно восклицает старушка, положив ладонь на грудь в районе сердца. — Чимин! Ну что ты такое говоришь? Это ведь хорошо, что дракон не прилетает, или ты желаешь смерти своим товарищам?
— Нет, — замялся мальчишка, покрываясь румянцем и стыдливо опуская голову.
— Не думай о таком, — выдыхает, покачивая головой, вновь подоткнув одеяло лёгшему на подушку внуку. — Лучше ложись спать. Завтра новый день, новая пища…
— Ба, подожди, ты не рассказала! — он в который раз принял положение сидя, во все глаза разглядывая уставшее лицо бабушки, что ещё держало улыбку на губах, поражающуюся неусидчивости и активности своего внука. — Почему он не прилетает?
— Ох, глупый ребёнок. Обещай, что пока я буду рассказывать, ты будешь засыпать, — стукнула указательным пальцем по кончику аккуратного носика и, получив положительный ответ, уложила Чимина обратно на постель, в очередной раз кутая в одеяло. — Ну слушай. С давних времён…
***
…С давних времён люди боятся болезней, смерти, неурожая, голода, ранних заморозков и непогоды, что увлекут их к нищите, уничтожив посевы. И все бы ничего, обычная жизнь, состоящая сплошь и рядом из работы на полях для крепких и сильных альф, из хозяйства в доме и воспитания детишек для ласковых, заботливых и любящих омег, из ежедневной торговли разным диковинным товаром на рынках и шумных ярмарках, из лечебного дела, с каждым годом развивающимся и улучшающимся, и много другого. Она не стоит на месте, а размеренно течёт своим чередом, быстроходным временем, что ускользает из виду за каждодневной рутиной. Существовало много проблем и столько же и путей их решений. Люди научились радоваться мелочам, улыбаться уголками губ, поглядывая в небо, благодаря его за новый день и просто за то, что имеют. Но все же одна из них не решалась на протяжении нескольких веков, пугая людей, заставляя их жить в страхе и отчаянии за свою семью, своих близких, друзей, соседей. За столь длительное время это стало жуткой традицией, которую приняли как данность, ведь ничего другого не оставалось. Которая была бесчеловечной, но для ее прекращения ничего не предпринимали, страшась мучительной смерти. Оставалось лишь молиться, чтобы такая судьба миновала их дом. Данная традиция была жертвоприношением, проводившимся раз в восемнадцать лет. Когда каждая семья, жившая в небольшой деревушке, была вынуждена отдавать самое дорогое, отрывать частичку себя и своего сердца — омегу, бросая ее на произвол судьбы, добровольно отдавая в лапы смерти. Раз в эти восемнадцать лет жители деревни должны были вывести из каждых домов, в которых такая проживает, по красавице омеге, отбирать из них десятерых самых прекрасных, здоровых, сильных духом и способных выносить здорового, крепкого малыша. И в день, когда серое небо хмурилось, а в воздухе кружились небольшими хлопьями снежинки, крутясь перед глазами и растворяясь, падая на разгоряченную людскую кожу или промёрзшую землю под ногами, с каждой такой снежинкой, превращающееся в белое пуховое одеяло, когда лёд только трогал поверхность воды на ручьях и озёрах, покрываясь их тонкой голубоватой корочкой, когда люди только начинали кутаться в тёплые одежды, омег умывали, натирали маслами, усиливающими их природный запах, наряжали в белые одежды, красили и выводили ступать по белому хрустящему снегу, усыпанному красными мелкими ягодками рябины, к озеру, держа за руку, чаще под локоть, чтобы те не сбежали. Люди, вопя и обливаясь слезами, направлялись за беззащитными омегами, что шли молча, но захлебывались в слезах, стараясь принять свою судьбу и то, что одна из них следующая, или, наоборот, вырывались из последних сил, не желая добровольно идти на верную гибель. Одного из них выберет и возьмёт в свои жёны могучий дракон, прилетевший по зову песни в деревню. Песня зазывала его, уговаривала выбрать одну из предложенных омег, взять в свои жёны, утащив в своё логово, чтобы после оставить их — жителей деревни — в покое ещё на долгих, проходящими с замиранием сердца и слезами на глазах, восемнадцать лет. Люди пытались идти против этой традиции, но нужно ли говорить, что за это их настигла кара? Однажды, не выведя омег на озеро, закрыв их по домам, наказав спрятаться и сидеть тихо, жители деревни, казалось, отогнали от себя злую участь. Но через несколько дней, когда сердце перестало биться в тревоге, а люди смогли выдохнуть спокойно, считая, что миновали злой рок, они должны были смириться с тяжелыми последствиями — их дома выжгло алое пламя, вырвавшееся из пасти разъяренного дракона, прилетевшего в деревню, что в итоге все равно получил своё — невесту для продолжения рода. С того момента люди больше ничего не предпринимали. Лишь повиновались, боясь вновь ступить против «устоев». Старые девы, что вели омег к месту «венчания», надевали на свои лица маски безразличия и отрешенности, будто и не они вовсе ведут на смерть ни в чем не повинных молодых юношей и девушек. Так было легче пережить этот момент. Они не шли на уговоры и мольбы, закрывали свою боль и жалость в себе. Хотя когда-то некоторые из них так же проживали этот день, после благодаря Бога за то, что дракон выбрал не их. И тот день стал не исключением. Когда все было готово для проведения церемонии, а собравшиеся люди да и сами омеги, стали напевать венчальную песнь, когда юных девушек и парней проводили и начали укладывать в деревянные лодочки, поджидая прилёта дракона, славный Хёнвон начал протискиваться сквозь людей, распихивая в стороны, ведь среди юных омег была и его любимая. Вот только его не пустили, в последний момент схватив и скрутив по рукам и ногам. Тогда-то он и видел свою возлюбленную в последний раз. Гнев и ненависть охватили его сердце, сливаясь и разгораясь в нем бушующим пламенем, какой рождается в груди у драконов, призывая взять копье и отправиться за море с целью убийства чудовища, что держит в страхе опечаленные церемонией семьи. Он обратился к мужественным и бесстрашным бетам и альфам деревни с просьбой о помощи и призыву к опасному походу. Собрал он тогда могучее войско. И отправились они по морю, что злилось на них за столь опрометчивое решение, нагоняя на них штормы и густой туман, на другой конец света, где, по приданию, и проживал огнедышащий дракон. И вот, спустя долгие дни и недели скитаний по бескрайним водным просторам, ведомый неутихающим чувством любви, что указывало дорогу в непроходимом тумане и помогало пережить внезапные трудности, Хёнвон со своими братьями все же отыскали этот пустынный остров. Но было уже поздно… Хёнвон не смог найти свою любимую. Правильно будет предположить, что он опоздал, что его любимая была уже мертва. Отчаяние и безысходность, вырвавшиеся протяжным воем из груди, свели его с ума. Любовь и горькое чувство потери перекрыли чувство страха, распаляя в нем свирепство и ненависть. Он в безумстве бросился на дракона, проклиная его и нанося сокрушительные удары. Бой был жестоким, а кровь текла пахучими реками, омывшими воинов. Много тогда мужей полегло. Но не зазря свои головы сложили, за что нужно отдать им дань почтения… Не многие, но они вернулись с победой в родную деревню, наконец подарив ей долгожданный покой и проложив дорогу в светлое будущее, которую с того дня больше не загораживала тень побеждённого чудища. Хёнвона тогда стали звать драконоборцем. И весь его род тогда прославился вместе с ним. Стали слагать легенды, передавая их из уст в уста, из поколения в поколение. До сих пор считается, что каждый альфа, рождённый в их семье, вырастет бравым молодцом, крепким и сильным мужчиной, способным защитить себя, свою семью и даже деревню от любой угрозы. Так и закончилась эта история. Много лет прошло, страшные дни начали забываться, а улыбки и радость все чаще приходить к людям. Те же, в свою очередь, наконец обрели счастье и покой. А бесчеловечная традиция, пройдя сквозь время, изменилась и стала праздничным днем — свадебной церемонией. Никто больше не вспоминал ужасов минувших дней, наконец сумевши без опасений обратить взор на небо, в котором больше никогда не отразятся очертания дракона и не будет слышен его угрожающий рык…***
Чимин с тягучей тоской на душе вспоминает рассказы бабушки ему перед сном. Смотрит в небо и улыбается, словно она где-то там — так же глядит на него, может, даже улыбается в ответ. — О чем задумались, господин? — отвлекает его от мыслей девушка, направляющаяся мимо него — в сторону колодца. — Да так, ни о чем, — с грустью, но призрачной улыбкой отвечает Пак, подбегая к потенциальной собеседнице. — Давай я помогу. — Не стоит, господин, — но ее не послушали, вырывая из рук пустые вёдра. — Господин, вы… — Да-да, должны беречь себя, не должен опускаться до уровня прислуги, помогать ей и бла-бла-бла, ещё много чего другого я должен и не должен, — под скрываемый ладонью смех беты начинает парадировать голос и выражение лица своего отца, что заводит эту шарманку каждый раз, как Чимин сделает что-то, не соответсвующее его статусу и положению в обществе. — Может, мне тогда просто жить перестать? — Ну что вы, господин, что за мысли дурные. Он ведь просто заботится о вас, — возвращает прежнее безмятежное состояние. — Я это прекрасно понимаю, и все же… Но он не успевает договорить, поскольку на горизонте появляется тот, от кого юное сердце бьется быстрее, в груди все сжимает от предвкушения услышать глубокий бархатный голос, а в животе бабочки как умалишенные порхают. Щеки сразу же наливаются румянцем, а глаза отпускаются в смущении перед сильным альфой — его будущим мужем. — Здравствуй, Чимин, — лучезарно улыбается во все тридцать два зуба подошедший мужчина, чуть возвышаясь из-за разницы в росте над омегой. — Здравствуй… — Простите, господин, я, пожалуй, пойду, — понимая, что лишняя в этой компании, бета забирает ведра из рук юноши и направляется по своим делам, оставляя влюблённых голубков ворковать в компании друг друга. — Я жду не дождусь, когда наконец смогу полноправно назвать тебя своим, сделать тебя своим, — приподнимая пылающее личико за подбородок и заглядывая в карие, влюблённые и такие доверчивые, словно у преданного пса, глаза, что волнуют чужое эго и помогают убедиться в своих силах и чужих чувствах. И своём совершенстве соответственно. Все-таки, помимо легкомысленных свободных омег из округи, он сумел завладеть сердцем сына самого управляющего деревни, а это не каждому сделать удавалось, а если совсем быть честным — никому. Чонхо — самый завидный муж в деревне, тем более ещё и родом из знатной семьи, самих драконоборцев. Высокий, плечистый, хорошо слажен и прекрасен лицом, отзывчивый и добрый. По крайней мере, все видели его таким, таким он себя преподносил. Чимин был привязан к нему с самого детства, ведь виделись они часто, когда семьи собирались за одним столом по поводу какого-нибудь пиршества, а после и сам не заметил, как влюбился до беспамятства. Он ждёт не дождётся их свадьбы, поскольку устал успокаивать трепещущее сердце, утихомиривать бушующих бабочек, щекочущих внутренности своими бархатными крылышками. Он устал прятаться и скрываться и лишь по ночам, мечтая, представлять чужие руки, что будут касаться его лица, уверено держать за руку, беззастенчиво бродить по телу; представлять пухлые губы, что поцелуют его, и уже не украдкой, как в прошлые несколько раз, больше не боясь ненужных глаз, представлять чужой взор, что в открытую будет пожирать, выуживать душу, заставлять открыть ее ему, представлять тихий шёпот, льющийся из чужих уст с самыми смущающими, но будоражащими словами; представлять и то, как он завладеет теперь не только его сердцем, которое отдали без промедления, но и телом; а затем будет оберегать и прятать от всего мира, повторяя о том, что Чимин теперь только его, а в последующем заботиться о его детях, любить их так же, как и юношу. Чимин так же, как и Чонхо, хочет поскорее стать только его. Быть с ним. Жить только для него. — Это уже завтра, — у него перехватывает дыхание, когда большие ладони альфы берут в свои его маленькие пальчики, чуть сжимают их, а после подносят к губам, что оставляют на выпирающих косточках лёгкие поцелуи, вовсе выбивая воздух из лёгких. — Но завтра — это так долго, — он смотрит глаза в глаза, а после накрывают пунцовую пухлую щечку ладонью, невесомо поглаживая шелковистую кожу большим пальцем, упиваясь тем, как омега откликается на его прикосновение и отдаёт себя взамен. — Боюсь, я умру. — Не стоит, ведь тогда умру и я, — еле слышно произносит Чимин, приоткрывая веки и наблюдая за эмоциями мужчины. Тот внутри себя усмехается, но виду не подаёт, прикрывая своё самодовольство нежной улыбкой. Только чуть ниже к омеге наклоняется и ближе его к себе за талию тянет. Тот с тихим выдохом от неожиданности ему в грудь ладошками упирается, но не отталкивает. — Нас могут увидеть, — сбивчиво шепчет омега, опаляя своим дыханием алые губы, что находятся в миллиметре от его собственных, и растворяется, утопает в окружившем его аромате хвои. А Чонхо вдыхает усилившийся аромат малины и поддевает чужой нос своим, после наклоняется и шепчет на ухо: — Ну и пускай, ведь уже завтра их косые взгляды не будут иметь никакого значения. И накрывает чиминовы губы своими в желанном и томительном поцелуе.***
— Волнуешься? — крутится перед ним бета. — Нет, это скорее не волнение, а страх? — пытается подобрать чувствам в груди правильное сравнение. — Беспокойство? — «Предзамужний синдром»? — по-доброму посмеивается женщина. — Нет, это что-то другое. Чувство, будто… «…будто этого не должно случиться, будто это все не правильно», — хмурится своим мыслям Чимин, но так и не решается произнести их вслух, оставляя глубоко в себе. Затем встряхивает головой, точно хочет отогнать от себя это наваждение. — Ну ничего, вскоре увидишь своего суженого, и все сомнения вмиг разлетятся. Глаз оторвать не сможешь, и все сомнения разом потеряются, — заканчивая застегивать белую рубаху с вышитыми на ней красными узорами и подвязывая такой же красный пояс на талии, подмигивает служанка, но после надевает маску отчужденности, отходя в сторону, как только дверь в комнату открывается, и в неё ступает старший господин. — Ступай, — небрежно махнув на дверь рукой, отпускает женщину и подходит к сыну. — Мне не верится, что вот-вот мне придётся отпустить тебя от себя, — приобнимает Чимина за плечи, не желая помять наряд. А тот и не против. Только сильнее тянет батюшку на себя, обнимая с такой силой, будто в последний раз, будто никогда с ним больше не увидится, вдыхая пряный аромат корицы, ассоциирующийся с теплом, домом и уютом. — Твой папа был бы рад увидеть тебя сегодня. Жаль ему этого не удастся. Чимин видит в глазах напротив навернувшиеся слёзы, скопившиеся в уголках глаз, и спешит ободрить родителя, когда как на душе у самого кошки от этой мысли скребут. Но он будет счастлив, будет улыбаться сегодня, ведь знает, как папа хотел бы этого, постарается не лить слез, даже если эти слёзы будут от радости. Может, только чуть-чуть. — Спасибо, — тихо произносит омега, когда отец на секунду отходит от него, а после опускает на его голову вручную плетёный венок из витиеватых веток рябины с красными мелкими ягодками, а после помогает надеть тёплую пуховую шубку белого цвета и красным замысловатым узором на подоле и рукавах. Мужчина протягивает Чимину согнутую в локте руку, ощущая, как в неё вкладывают ладонь, а после даёт сыну пару минут собраться с силами. — Пойдём, — с улыбкой кивает он на выход, — думаю, все нас уже заждались.***
Его уложили в лодку, прежде чем понести меж рядов галдящих людей, выстроившихся в шеренгу на пути к озеру и шумной толпой на его берегах. Казалось, собралась вся деревня. Они кладут украшения, монеты и горсти рябины с пожеланиями о совместной жизни, счастья и детях, а он и сосредоточиться на них не может, ведь все мысли занял он — тот, кто стоит на противоположном берегу, на пирсе, и ждёт, когда лодку опустят на воду, чтобы притянуть ее за канат к себе. А так же кое-что ещё… Что-то с Чимином явно не так. Он вроде и радуется, и вновь чувствует этот трепет и томительное ожидание предстоящего, но и одновременно чего-то боится. И он бы без раздумий все списал на столь важное в его жизни событие, на обычное в такой час волнение. Вот только страх этот был не такой. Он нарастающим беспокойством разливался по телу, ускорял биение тревожного сердца, но вовсе не перед предстоящим поцелуем, а от непонятного чувства неправильности ситуации. Будто что-то должно случиться. Но и в то же время надеется где-то там — в глубине души, что это что-то поскорее произойдет, не дав совершить роковую ошибку, но в мыслях сразу же прогоняет эту надежду, подавляет, заставляя себя успокоиться и взять в руки. И все же он так не может. Чимин чуть приподнимает корпус, но ни сделать, ни сказать что-либо не успевает. Его уже опустили на воду, и люди вокруг затихли, а с пирса начала литься знакомая песнь, о которой ему рассказывала бабушка, а после он читал в рукописях. — А для чего они поют драконью песнь? — шепнул мужчина, стоящий где-то в толпе. — Это чтобы напомнить о том, что его дед был драконоборцем, — ответила пожилая женщина, указывая на Чонхо, — да честь тому отдать, в благодарность за воцарившийся покой воспевая. А Чимин с каждой строчкой все более неуютно себя ощущает, паника в нем нарастает, тело вздрагивает с каждым дуновением ветра. Шубка не спасает от холода, что сковал тело, покалывал пальцы на руках и ногах. А непонятное ожидание чего-то плохого, что, Чимин уверен, вот-вот случится, сдавливает грудь и горло и мутит желудок. И вдруг, когда последние слова песни прозвучали из уст собравшихся на пирсе десятерых дружинников во главе с Чонхо, налетел порыв буйного ветра, белой волной накрывая пространство, принёсший за собой и колкие снежинки, нещадно обжигающие кожу людей, заставляя их отвернуться и прикрыться от яростных потоков. Послышался грозный рокот, сотрясающий небо и землю. А в вышине показался он. Тёмный силуэт приближающегося дракона. Средь людей началась паника, со всех сторон доносились их крики, были слышны попытки убежать. И только Чимин оставался заложником ситуации. Он все ещё был на середине озёра, завороженно наблюдая за чудищем в небе, что приближалось точно к нему, готовившееся схватить лодку. — Чимин! — крик отца — последнее, что услышал юноша, когда дракон подхватил его, начиная разворачиваться, чтобы улететь обратно. Вот только сразу это сделать ему не дали. Чонхо, спохватившись, сжал в руках канат, привязанный к лодке, перекинул его через один из столбов пирса и потянул на себя вместе с пришедшими в себя дружиной. Им удалось вырвать лодку из цепких лап дракона, что начала падать вниз вместе с Чимином, потерявшим сознание. Но дракон оказался хитрее, быстрее и напористее. Он не желал оставлять свою невесту, потому поймал омегу в воздухе, унося прочь под поражённые и испуганные взгляды десятков людей и один, что вмиг потускнел и наполнился болью, поскольку только что потерял единственного оставшегося в этом мире родного и любимого человека.***
Дракон с громким рыком выбросил Чимина на постамент из огромных лап, только приходящего в себя от болезненного удара о камни. А после приблизился к нему, возвышаясь, смотря уверено, призывая не двигаться и делать так, как он скажет. Омега же и пискнуть боялась, ощущая палящий жар, исходящий от покрытой грубой чешуей груди, меж которой проливалось красное сияние, будто внутри неё и вправду огонь горит. Но вдруг дракон отвернул голову, словно от пощёчины, зажмуривая глаза, а после и вовсе отходя от Чимина на шаг и встряхивая головой. «Беги!», — призывал внутренний голос. И Чимин долго выжидать не стал. Он, собрав все оставшиеся силы, перекатился на бок и, вскочив с постамента, бросился бежать, борясь с расплывающимся изображением перед глазами и ноющей болью в голове, боясь попасться в смертоносные лапы снова, потому что понимает — это его единственный шанс на спасение, другого уже не будет. И вот оно спасение — глубокая яма, что отталкивает своей тьмой и холодом, сквозившим из неё. Но выбора нет. И он, не мешкая, как можно аккуратнее, но в быстром темпе спускается в неё, слушая над головой грозное рычание приближающегося дракона, но в последний момент, когда до глубины слезть оставалось чуть меньше половины, поднял глаза вверх и взглянул в вытянутые зрачки. Сердце останавливается на миг, а юноша, не удержавшись, срывается и падает, ударяясь ногами о пол, а после отскакивая к стене, когда дракон потянулся к нему, в попытке достать. К такому жизнь Чимина точно не готовила…
