Heart of Dragon

      Прошло чуть больше двух недель с того момента, когда дракон впервые принёс его сюда. Да, Чимин ведёт счёт дней, втайне от Юнги, так же тайно продолжает собирать важные вещи, чтобы, если что случись, самому уплыть домой с этого острова. Он даже отыскал небольшую лодку, вроде целую и способную с ним добраться до деревни, он на это надеется, по крайней мере. Он и сам не знает, почему это делает, это кажется ему неправильным, но не поддаётся этому чувству, заглушая его. Ведь все в жизни бывает, так оно говорится?       Но помимо этого чувства Чимин пытается отнекиваться от другого. Такого не было даже с Чонхо, и все же юноша понимает, что это за чувство и что оно значит, но списывает его на сотни других, а мысли о любви, ее зарождении к Юнги он прогоняет, не желая принимать, так как дома его ждет отец, а после — свадьба, к нему, он точно знает, плывёт его жених, разыскивая остров с желанием вызволить Чимина отсюда. Вот только хочет ли этого сам Чимин, юноша и сам уже не знает. Ему здесь слишком хорошо, чтобы хотеть вернуться обратно.       — Юнги, — омега бежит к нему, но останавливается перед самым-самым, не касаясь его, ведь не желает внезапного появления дракона, которого, стоит заметить, не появлялось достаточно давно. Он упивается феромоном сладковатой мяты, наполняя им лёгкие, глядя в шоколадные глаза и копируя улыбку с чужого лица, — тебе помочь?       — А ты умеешь стирать? — с усмешкой спрашивает Юнги, разгибаясь и вставая ровно.       — Конечно! — с обидой произносит Чимин, дуя и так пухлые губы, недовольно складывая руки на груди.       — Ну, тогда милости прошу.       Юноша пропускает мимо ушей насмешки Юнги, заходя в воду по пояс, останавливаясь и поджидая, когда рядом встанет и сам мужчина, протянув край широкой ткани.       Нужно ли говорить, что их работа превратилась в очередную потеху?

***

      Они лежат на тёплом песке, разглядывая небо, разукрашенное золотыми красками заходящего солнца, стараясь перевести сбитое после долгих игр дыхание.       Чимин дергает пальцами и чувствует невесомое, словно поцелуй бабочки, соприкосновение с чужой кожей. Щеки чуть краснеют, но он не предпринимает попыток соединить руки с Юнги. Тот делает это за него. Он касается своими тонкими пальцами тыльной стороны его ладони, как бы отвечая юноше, а после берёт его ладонь в свою. От этого действа у омеги табуном побежали мурашки по коже. Но в то же время он был сильно удивлён, когда Юнги остался прежним, будто дракон находился в состоянии спячки, даже не пытаясь выбраться наружу.       Чимин повернул голову к альфе и наткнулся на его глаза, рассматривающие и запоминающие каждую черту его лица.       — Ты очень красив, — от комплимента щеки юноши зарумянились, а сердце разыгралось, готовое выскочить в любой момент из груди.       Он отвёл взгляд, возвращая взор на небо, наблюдая за перистыми облаками, покоившихся на нем.       — А ты знаешь, почему песня стала призывом дракона? — он искоса посмотрел на Юнги, что подложил руку под голову, задумчиво взирая в вышину.       — Отец рассказывал мне легенду о драконе, но, боюсь, я не во всех точностях помню ее, ведь говорил он мне об этом ещё до его смерти. Я был совсем маленький тогда, поэтому позабыл детали, даже невзирая на мою прекрасную драконью память, просто не было надобности все запоминать, — пожимает плечами.       Чимин сжимает чужую ладонь и чувствует, как его сжимают в ответ и поглаживают большим пальцем. Сердце ускоряет темп, разливая по телу неясное тепло. Ему все кажется таким правильным. Особенно человек, лежащий рядом, который, кажется, испытывает к нему те же чувства, что и юноша к Юнги.       — Не всегда мы жили здесь, — начинает он рассказ. — Наша история началась с дракона, полюбившего прекрасную омегу из княжества, в котором проживал…       — Прости, — прервал его омега, переворачиваясь к нему лицом, разъединяя их ладони, приподнимаясь на локте. — Так значит, драконы раньше жили с людьми?       — Именно, — он посмотрел на Чимина, улыбаясь округлившимся глазам, искренне, так, как никогда не улыбался, научившись этому только благодаря юноше. После наблюдая за тем, как тот резко поднялся и сел по струнке смирно, подогнув ноги под себя — по-турецки, даже не моргая, в нетерпении ожидая продолжения. — Драконы и люди жили в мире и согласии, помогали друг другу, обменивались знаниями, опытом, умениями и многим другим. Но так было до этого дракона, — Юнги похлопал рукой по песку, приподнявшись на локтях, а после принимая прежнее положение. — Он влюбился в ту, в кого было нельзя. В ту, что была предназначена другому. В ту, что обвенчалась с этим «другим», поскольку брак был подкреплением достоверности союза между двумя княжествами. Но его это не остановило. Он начал добиваться сердца княжны всеми возможными способами, а та, сколько бы не шла против себя, сколько бы не отрицала своих чувств, все же ответила взаимностью. И они бежали, не боясь погони и гнева отца девушки. Они были молоды, страстны и любимы. А любовь, как известно, доводит до безумства. Под ее действием совершают не поддающиеся объяснению поступки, на то она и любовь, чтобы менять людей, переворачивать их мировоззрение вверх тормашками, дарить бесстрашие, а долг людей быть ведомыми этим окрыляющим чувством, — он вдруг вновь посмотрел на Чимина, что кажется не дышал, смотрел на него, но будто сквозь вовсе, погрузившись глубоко в себя. — Но у этой истории печальный конец. Влюблённым не дали быть вместе. Их нашли и насильно вернули к разъяренному отцу девушки. Тот отдал приказ разлучить их, а ребёнка, что стал плодом любви двух горящих сердец, умертвить, — Чимин пришёл в себя от услышанного, прикрывая рукой рот. Он начал мотать головой, боясь узнать продолжение истории, смаргивая подступившие слёзы. Юнги увидел это и поднялся, садясь напротив него. Он протянул руку, взяв пухлую ладошку в свою, поглаживая в немой поддержке, в мыслях упиваясь и умиляясь миниатюрности омеги. — Дочь бросилась к его ногам, умоляя отца сжалиться и отпустить ее дитя и возлюбленного, обещая поддаться его воле, когда как дракон неистовал, бился и вырывался из рук стражи, принимая свой истинный облик. Это было роковой ошибкой. Князь схватил дочь, желая уберечь от чудища, а ребёнка и дракона приказал убить страже…       — Скажи, что они спаслись, — губы юноши задрожали, а по щекам потекли горючие слёзы.       — Я не смогу тебе этого обещать, Чимин, — он коснулся круглой щеки, стирая с неё прозрачные кристаллики, посыпавшиеся из тёмных омутов. Юноша же не отпрянул, наоборот, прижался к тёплой ладони, вдыхая сладковатый травянистый запах, что успокаивал получше заваренных трав.       — Их убили? — шепотом вопрошает он и смотрит своими глазками-щёлочами на мужчину так преданно и умоляюще, словно ручной пёсик, от чего у альфы пропадает все желание заканчивать столь печальную историю.       — Дракон попытался защитить свою семью, забрать и улететь с ними далеко из княжества, подальше от угрозы. Но не смог. У него отняли самое дорогое — его любимую, ранив ее кинжалом прямо у него на глазах. Он кинулся к ней, оседая разом на колени, проливая слёзы и слушая ее наказ. Она просила его бежать, спрятать их дитя и защитить от всех, сберечь и себя, а после, сделав последний вздох, простилась с ним и самой жизнью. В тот день земля задрожала у людей под ногами от дикого рева, вырвавшегося из груди дракона, а небо грозилось упасть им на головы. В груди дракона разросся пожар, но он уже был другим, не такой, каким зародился от великого чувства любви. Это была агония, потеря девушки застелила ему взор молочной дымкой, отделяющей от разума, что покидал все больше с каждой секундой. Он вырвал сына из рук князя, безжалостно убив мужчину, вырвав из груди кровавое сердце, каменное, не способное на милость и какие-либо светлые чувства, тем самым отомстив за любимую. А после поднялся в воздух, покидая родной дом… Долго он летел, разрезая воздух своими крыльями, изнурённый непогодой и долгой дорогой, препятствиями в виде скал и гор, бескрайних океанов, но в конце концов не выдержал. Он из последних сил укутал сына в свои крылья, понимая, что самому ему уже не спастись, канув вниз и разбившись о морскую воду. Из его скелета и появился этот остров, а окружён он туманом, получившимся из подожженной его пламенем воды, со всех сторон для того, чтобы его сына, а после и его потомков не нашли, чтобы им не навредили, — закончил он свой рассказ, прижимая к себе уже откровенно рыдающего Чимина, что окольцевал талию и уткнулся ему в шею, дыша феромоном. А Юнги и не против, только сильнее его пускает, желая успокоить омегу.       — Они… Я… — мямлит, откашливаясь.       — Тш, — поглаживает юношу по голове, — эта история была обречена на несчастный конец с самого начала. Они могли избежать такой смерти, разойтись по разным дорогам, но решили пойти наперекор судьбе, что переплела тонкие нити их будущего между собой, создав прочную нить их совместного бытия. Они поддались ей, поддались любви, поставив точку невозврата. Но не думаю, что они жалели о своём выборе. Они просто проживали каждый день как последний, совершенно не задумываясь о тяжелых последствиях, настигших их по итогу, приняв как данность. Они выбрали наслаждаться друг другом, идя наперекор обществу, значит они готовы были к такому концу. Но это был их выбор, это был выбор их разгоряченных сердец…

***

      Чимин, кажется, уже привык вот так просыпаться подле альфы, разглядывать его безмятежное лицо, вдруг хмурящиеся брови, будто он чувствовал чужой взгляд на себе, прикрытые веки с чёрными ресницами, очерчивать линию носа, тонких губ, до которых до ужаса хотелось коснуться и обвести контур пальцами, линию челюсти. После скользить по шее и останавливаться на пульсирующей вене, непроизвольно втягивая носом воздух пропитавшийся смесью сладкой малины и свежестью мяты, создающих новый невероятно дурманящий аромат. Их запахи прекрасно гармонировали друг с другом, и ему это нравилось.       — Что за привычка разглядывать спящих людей? — проговорил хриплым ото сна голосом, приоткрыв один глаз, Юнги.       — Ой, — посмеивается Чимин, отворачиваясь от проснувшегося мужчины на другой бок.       — Это ты считаешь ответом? А?       Юнги перевернул его обратно, ловя чужой взгляд своим, нависая сверху в непозволительной близости.       Напряжение витает в воздухе. А Чимин задыхается от переполняющих его эмоций. Он забывает как дышать, плавится под глубоким, томным взором карих глаз, что будто внутрь него заглядывают, освежевают душу, вынуждая раскрыться им. И Чимин раскрывается, вверяет себя самой судьбе, просто наслаждаясь будоражащим моментом рядом с Юнги.       — Так и будешь пялиться на меня? Я настолько неотразим? — выводит из раздумий своей ухмылкой, расцветшей на губах.       — Да… — в прострации отвечает Чимин, а после, придя в себя, встряхивает головой под недоуменный взгляд, и отвечает совсем иначе, шутливо высмеивая альфу: — Чего? Пф, да в моей деревне таких, как ты…       — Ах так? — Юнги не даёт ему закончить, перебивая щекоткой.       Чимин начинает брыкаться и вырываться, пытаясь спастись от его ловких пальцев и сильных рук альфы, что не давали этого сделать, утягивая к себе обратно и продолжая невыносимую пытку.       Юнги же наслаждался верещанием звонкого, высокого голоса омеги, что умолял его остановиться, и любовался раскрасневшимся личиком. И кто он такой, чтобы не сделать этого, после просьбы пятой, наверное…       — Хорошо, признаю поражение, — хватает ртом воздух, пытаясь насытить кислородом горящие лёгкие.       — И? — приподнимает бровь, готовясь напасть снова.       — Не надо! — пищит Чимин, выставляя руки вперёд и накрывая ими крепкую грудь альфы, ощущая ускоренное биение сердца. — Ты самый красивый, умный и заботливый из всех, кого я встречал в своей деревне, — и он нисколько не врал, — а ещё самый ворчливый.       Чимин показывает язык Юнги, и подскакивает с постели, побежав к выходу из пещеры.       — Я хочу принять водные процедуры, поэтому посиди пока здесь, — просит юноша, оборачиваясь у самого выхода.       — Хорошо, — кивает мужчина, провожая взглядом стройную фигуру.

***

      — Что это? — Чимин подходит к альфе, заглядывая ему через спину на то, что он крутил в руках.       — Это… — Юнги уже успел привыкнуть к тому, что его постоянно перебивают.       — Фейерверки! — прыгает на месте и хлопает в ладоши, точно маленький ребёнок.       — Фейерверки? — недоумевает Юнги, вновь смотря на то, что достал из последнего не разобранного ящика.       — Давай запустим вечером? Я обещаю, тебе понравится. Это нужно увидеть хотя бы раз в жизни! — Чимин мечтательно и воодушевлённо выхватывает у мужчины из рук фейерверки, уже представляя, каким прекрасным будет сегодняшний вечер.       А Юнги лишь засматривается на мечтательное выражение лица омеги, сам того не замечая, как расплывается в широкой улыбке во все тридцать два зуба, открывающей вид на десна.       Он и сам заметить не успел, как привязался к этому взрослому ребёнку. Такому чистому и невинному. И что-то все больше пускает корни в его сердце, оплетает его лианами, разливая в душе тепло, сливающееся со спокойствием, когда он смотрит в чужие глаза-щелочки и искреннюю радость в чужой улыбке и беспорядочных движениях. Чимин становится слишком гиперактивным, когда чем-то воодушевлен. Слишком громким, когда чему-то рад. Спокойным, когда занят каким-то делом. Чересчур тихим, когда чувствует себя нехорошо, или у него просто упало настроение. Юнги успел его изучить вдоль и поперёк за столь короткое время. Кажется за такой крошечный период пребывания Чимина здесь, рядом с Юнги, на этом проклятом острове, второй прикипел к нему, привык, да так, что, кажется, больше не сможет отпустить его от себя. И пусть он будет самым большим эгоистом в мире. Ему сейчас просто слишком хорошо.

***

      — Вот так, — расставляет Чимин вдоль берега фейерверки, готовясь поджечь, предвкушая завораживающее зрелище.       На остров медленно опускаются синие сумерки, луна поднимается в небо, заменяя уходящее на отдых солнце, легкий ветер треплет волосы, забирается под рубашку, но совсем не холодит тело, а ласкает своими тихими порывами.       — Поджигаем? — спрашивает Чимин. — Или ещё немного подождём?       — На твое усмотрение, — улыбаются ему в ответ.       Тогда Чимин подходит и уверено поджигает все фейерверки до одного, отходя обратно к Юнги. А тот так же уверенно берет его за руку, совершенно не задумываясь о том, что юноша не сможет насладиться яркими красками «небесных цветов», как их после назовёт Юнги, поскольку тот зациклился на своём бешеном ритме сердца и тёплой ладони, сжимающую его в своей.       Но вот случается последний залп, взрыв, и все резко обрывается. А звуки вокруг пропадают, когда они натыкаются на взгляды друг друга. Смотрят долго, будто целую вечность, и стояли бы ещё столько же, если бы Юнги не решил действовать.       Он подходит к нему вплотную, выпуская чиминову ладонь из своей руки, кладя ее на тонкую, хрупкую талию, второй касаясь пухлой пунцовой щеки, невесомо поглаживая ее большим пальцем.       Чимин же бегает взглядом с одного глаза на другой, пытаясь найти в них ответы на вопросы о чувствах, что испытывал в этот момент, что тягучим узлом завязывались внизу живота, скручивали желудок, а сердце от них делало кульбит. И Чимин был уверен, что Юнги чувствовал то же самое, если верить бешено стучащему его сердцу под ладонью омеги.       Юнги ещё с секунду медлит, вглядываясь в чужое лицо, ожидая, когда его оттолкнут, сбегут, проклиная его и крича, что это неправильно. Но так ничего и не дождавшись, наклоняется ниже, дыша уже в самые губы, опаляя их своим рваным дыханием, а после накрывая их своими в нежном и сладком поцелуе. В тягучем, как мед, ощущая привкус малины на пухлых губах, и вдыхая такой же приторный феромон омеги, что окружил его со всех сторон, приникая в самое сердце, оставаясь там ярким отпечатком, который уже нельзя будет ничем вывести.       И никто из них не хочет, чтобы этот момент заканчивался. Они слишком долго бежали друг от друга, своих чувств, наконец поддаваясь им и подходящему для этого моменту. Им слишком хорошо вместе, чтобы отталкивать друг друга, прекращая это безумство.

***

      Над головой уже вступила в силу луна, разбросавшая своих маленьких помощников по чернильному небу, ставших невольными свидетелями умилительной прогулки Юнги и Чимина, которые вернулись в пещеру, держась за руки под тихие разговоры и смех, наслаждаясь каждой секундой, проведённой друг с другом. И Чимин бы все отдал, чтобы так проходил каждый из предстоящих ему в жизни вечеров.       — Юнги, — тихо зовёт Чимин, присев на ковёр, служащий и постелью, пристально наблюдая, как мужчина садится напротив него.       — Что такое? — мягко улыбается ему альфа, склонив голову вбок, с интересом наблюдая за тем, как Чимин колеблется, теребя в руках подол своей рубашки.       Внутри все трепещет, а руки подрагивают от волнения, от чего их сжимают в кулачки. Чимин бегает взглядом по всей пещере, надеясь схватиться им хоть за что-нибудь, боясь, что совершил ошибку, начав это, что его не поймут или, наоборот, это он чего-то не понял. Что все, что между ними происходило, Чимин выдумал, и поцелуй совершенно ничего не значил. А может, он просто накручивает себя, как обычно это бывает. Он не хотел оттолкнуть Юнги, не хотел разрушать то, что уже выстроено вместе с ним, но и с тем же он желал разрушить эту стену недопонимания и решить все раз и навсегда.       — Поцелуй меня, — еле слышно просит он, ощущая, как щеки заливаются краской от такой глупой просьбы, и пытается их скрыть, опустив голову.       Но в следующий момент вынужден был вновь заглянуть в наполненные неким пониманием, нежностью и заботой глаза. Юнги поглаживал его подбородок, почему-то медлив, о чем-то глубоко задумавшись, выискивая ответы в его лице. А Чимин не понимал почему. Он устал бежать, устал прятаться, устал ждать, когда эти чувства пройдут, но они не ушли, наоборот, со временем лишь разрослись, и теперь, единственное, чего он хотел, так это прыгнуть в эти чёрные омуты полюбившихся глаз, и, наконец, дать себе волю раствориться в них. И он видел в Юнги то же желание, умудрялся разглядеть его в глубине зрачков, уловить в поведении и словах. Не мог же он ошибиться…       И только он хотел открыть рот, чтобы задать интересующий вопрос, как его губы без больших колебаний накрыли в томительном поцелуе. И время будто замедлилось…       Чимин неторопливо сминал чужие губы своими, зарывшись пальцами в тёмные пряди волос на затылке, накручивая и играясь с ними, второй рукой схватившись за плечо мужчины, будто тот сбежит или вовсе растворится, задыхаясь то ли от переизбытка эмоций, то ли от усилившегося запаха холодящей мяты, что полностью заполнял лёгкие, мешаясь с кислородом.       Юнги сжимал талию юноши через рубашку, давил на поясницу, притягивая ближе к себе, соприкасаясь грудью с чужой, ощущая, как внутри бешено скачет сердце, бьющееся о рёбра, грозящееся вот-вот их сломать, а второй еле ощутимо поглаживал румяную щеку. Он хотел открыться Чимину, показать, как в нем нуждается, ведь тот перевернул его мир с ног на голову, посеяв в душе тягу к этому невероятному и до боли желанному человеку, он хотел отплатить сполна за эти чувства.       Юнги осторожно уложил омегу на спину, продолжая безостановочно целовать, но уже более чувственно и страстно, посасывая и покусывая пухлую нижнюю губу, упиваясь тихими стонами, что доносились до ушей сладкой негой. И Юнги бы соврал, сказав, что он сейчас не сходил с ума.       Его движения больше не были робкими и невинными. Он блуждал по податливому телу Чимина руками, оттянув край и забравшись под тонкую ткань рубашки, одновременно с этим исследуя жаркий рот своим языком, проходясь по ровному ряду зубов, пересчитывая их, ребристому небу и сплетаясь с юрким языком, что даже не пытался бороться, отдавая полный контроль альфе, смешивая их слюну.       — Позволишь? — на секунду оторвался от сладких малиновых губ.       — Прошу… — Чимин извивался в сильных руках, уже не владея собой и своим сознанием, как можно ближе прижимаясь к мужчине. Желание дикой волной накрыло его с головой. Ему было жарко, низ живота невыносимо тянуло, а штаны намокли от выделяющейся смазки. Он больше не мог ждать. Ему казалось, если Юнги к нему сейчас не прикоснется он сгорит в этом диком пламени страсти.       С этим ответом Юнги дали зелёный свет, призывающий к действиям. Он стянул через голову пропитавшуюся потом рубашку, откинув ее куда-то в сторону, разглядывая плавные линии юного податливого тела. Он, поцеловав уголок губ Чимина, припал губами к линии подбородка и, несильно прикусив кожу, спустился поцелуями к шее, оставив один из них на яремной впадине, потянулся к артерии, проводя по ней носом и вдыхая сладостный аромат, усилившийся в несколько раз и еще больше распаляющий внутреннего демона Юнги, прикусил тонкую кожицу ключицы, оставив явный след, как воспоминание об их ночи. И все это под уже не сдержанные стоны, хнычущего и скулящего Чимина, которому было всего мало, но и чересчур много одновременно, ведь каждый поцелуй оставался ожогом на чувствительной коже. Но Юнги не хотел торопиться, ведь понимал, что у омеги ещё никого не было, и хотел сделать все правильно, не спеша, сумев показать, как сильно Чимин ему нужен, насколько он стал зависим от него, был нацелен оставить эти мгновения в воспоминаниях обоих, запечатлев каждую секунду, каждый миг наслаждения в их памяти.       А Чимин плавился от удовольствия, от чужих рук. Ему было слишком хорошо и это пугало его, но в то же время он не хотел конца этой ночи. Он утопал в своих ощущениях, цеплялся за них, как за спасительный круг, способный вернуть сознание, такие яркие и приятные. Он обратил взгляд из-под дрожащих ресниц на Юнги. Как его раскрасневшиеся губы блуждают по его телу, увлечённые его отзывчивостью, как тёмные глаза, поглядывающие на него между делом, затуманены и заполнены желанием и страстью, смотрят с неким обожанием и восхищением. И только от этого Чимин сходил с ума. Ему нравилась мысль о том, что он кому-то нужен, важен, что он желает так же, как желают и его, ему было важно знать это и видеть в расширенных зрачках альфы.       Юнги осыпал легкими поцелуями-бабочками грудь Чимина, прикусывал нежную кожу, после зализывая эти же места, точно прося прощение за несдержанность. Параллельно он исследовал руками гибкий стан, оглаживал впалый живот, талию стискивал в руках, получая тихие стоны, гладил бёдра. Обводил языком тёмные ореолы сосков, вбирая их в рот, посасывая затвердевшие бусины и покусывая их. После спускался все ниже по чувствительному телу, изучая и запоминания каждый миллиметр, не пропуская ни один участок, ни родинку, уделяя каждой из них отдельное внимание, отчего омегу каждый раз будто током прошибало, пока не дошёл до кромки штанов.       Он остановился, исподлобья смотря на тяжело дышащего Чимина, который, не ощутивши продолжения ласк, открыл веки, мысленно вопрошая, в чем же дело. Он понял, что Юнги ждал разрешения, без которого дальше бы не зашёл. Но Чимин же, вместо того чтобы ответить, привстал на локтях, притягивая альфу к себе за шею, целуя его, вкладывая в этот поцелуй всю свою нежность и полноту чувств, благодарность за подаренную палитру эмоций и даже любовь.       — Я никогда не пожалею о сегодняшней ночи, — прошептал он в чужие губы, щекоча их своим учащённым дыханием.       И это то, что развеяло все сомнения Юнги, сломало перед ним стену, что до этого все ещё разделяла их обоих друг от друга. Он аккуратно стянул штаны со стройных ног, натыкаясь взглядом на аккуратный член, сочащейся природной смазкой и жаждущий внимания и ласк. И долго мучить откровенно скулящего Чимина под ним, давно позабывшего все правила приличия, он не стал. Он обхватил член, пару раз на пробу проводя по нему рукой, размазывая предэякулят по стволу, получая в ответ гортанный просящий стон, одновременно покрывая поцелуями внутреннюю сторону бедра, держа ногу под коленом. Но после пошёл дальше, опуская руку к колечку мышц, боязливо сжавшемуся, когда его коснулся прохладный палец, водящий по нему по кругу, собирая выделяющуюся смазку. А затем надавил на него, входя по фалангу в жаркое нутро, под шипение со стороны Чимина.       — Продолжай, — проговаривает юноша, пытающийся сдержать эмоции, молчать о неприятных ощущениях, не желая, чтобы все вот так закончилось, сминая в пальцах ткань, заменявшую им покрывало.       — Потерпи немного, — шепчет Юнги, нависая над Чимином, вводя палец наполовину и собирая шипения и стоны своими губами, беспорядочно целующими лицо омеги.       Он дал пару секунд свыкнуться Чимину с новыми ощущениями, когда ввёл палец до конца, после сразу же начав делать поступательные движения, разрабатывая вход, постепенно добавляя и второй палец, разводя их наподобие ножниц. Юнги старался обойтись без боли, доставив омеге только удовольствие, а если без неё не обходилось, то старался переключить все внимание на себя, свои действия, прикасаясь губами к внутренней стороне бёдра, разбрасывая невесомые поцелуи по разгоряченной коже, припадая к пухлым губам, когда его притягивали к себе за шею.       — Юнги, — в бреду стонет Чимин, но вдруг вскрикивает и выгибается, широко раскрыв глаза, когда тело будто током прошибло. Вход жгло, но по телу разливалась волна удовольствия, и Чимин терялся в таких противоречивых ощущениях.       А Юнги запоминает, на что нужно давить, когда чувствует дрожь чужого тела под собой и упивается гортанным стоном, вырвавшимися из чиминовых уст. Он упивался таким разбитым и открытым Чимином и понимал, что это все только для него одного. Это не могло не заводить и распалять его. Он спешно, но осторожно добавляет третий палец, все так же оглаживая стенки тугого входа, а после повторяет манёвр, нащупывая и надавливая на бугорок нервов, самодовольно усмехаясь последовавшей реакции. Его член доставляет дискомфорт, болезненно пульсирует и также просит ласк, но он не обращает внимание, продолжая изводить Чимина своими пальцами.       — Юнги… пожалуйста, — проговаривает между стонами юноша.       — Что «пожалуйста»? — вынимая пальцы из входа под тихий скулёж, шепчет Юнги, оставляя поцелуй на пухлых губах.       Чимину была не по душе опустошённость, которую оставили после себя вынутые длинные пальцы альфы, что доводили до исступления.       — Не мучай меня, — умоляет, хватаясь за плечи мужчины. Его разум заволокло похотью, он больше не мог мыслить здраво, полностью отдавшись ощущениям.       И кто Юнги такой, чтобы не поддаться Чимину и не исполнить его просьбу?       Он стягивает с себя штаны и несдержанно выдыхает, открывая омеге вид на значительных размеров твёрдый член, изнывающий от нехватки внимания. Он обхватывает ствол рукой и подставляет его к сморщенному входу, переводя взгляд на Чимина.       — Я вхожу, — на этих словах он медленно вводит головку внутрь, тихо выдыхая, боясь потерять контроль от головокружительных ощущений. — Попробуй расслабиться.       И Чимин старается. Старается дышать сквозь свои же непрекращающиеся беззастенчивые стоны, когда в него начинают медленно входить, словно рыба выкинутая на берег, жадно хватая ртом воздух. А через мгновение, которое, казалось, длилось вечность, ощутил полную заполненность, и это было… Это было бесподобно. Ему слишком хорошо с этим человеком.       Юнги начал неспешно двигаться, шипя и постанывая от узких стенок, что приятно окружали со всех сторон, вслушиваясь в умопомрачительные стоны Чимина с его высоким голосом, постепенно набирая темп и подбирая нужный угол для входа, желая найти заветную точку. И находит, когда омега под ним вскрикивает, выгибаясь и поддаваясь бёдрами назад. Юнги упивается таким разбитым и возбуждённым Чимином, таким нагим, податливым и прекрасным.       Воздух нагрелся, пропитавшись сплетшимися запахами малины и мяты, прекрасно гармонирующими между собой. Вся смущённость между ними давно пропала. Они стали свободнее в своих действиях и желаниях. А желание у каждого было одно — доставить второму удовольствие, отдав всего себя без остатка. Они делят один кислород на двоих, одно дыхание, вдвоём утопая в этом жарком омуте любви. И вдвоём уже далеко не здесь, а на небе, окрылённые этим неизвестным им доселе ярким чувством.       — Юнги… Я… сейчас, — но он не успевает договорить и вскрикивает, когда тело будто током прошибает, а после начинает дрожать, обильно изливаясь себе на живот. Чимин чувствует себя обессиленным и разбитым, но бесконечно счастливым, растекаясь лужицей в сильных руках альфы.       Юнги же выходит из Чимина, доводя себя до пика парой движений руки, кончая в кулак. А после ложится рядом с обмякшим телом, вытирая остатки спермы покрывалом, притягивая юношу к себе за талию, оставляя короткий поцелуй на опухших, раскрасневшихся губах, онемевших от долгих ласк.       — Спасибо, — шепчет Чимин, утыкаясь носом в чужую взмокшую шею, переводя сбитое дыхание.       Юнги ничего не отвечает, слушая мерное посапывание и глупо улыбаясь в пустоту. В груди теплится радость в перемешку с тёплым, но ему ещё непонятным чувством, и он бы и рад разобраться в нем, если бы не накатившая после страстной ночи усталость, разливающаяся по телу. Он клюет Чимина в макушку и закрывает глаза, проваливаясь в сон.       И, кажется, им больше некуда спешить. Им слишком хорошо друг с другом, и ничего более не имеет значения. И пусть весь мир их подождёт.…

***

      Чимин, как и всегда, просыпается первым, но теперь уже в крепких объятиях альфы, лежащим рядом. Вспоминая прошедшую ночь, он счастливо улыбается, разглядывая лицо спящего, а после тянется к нему, пальчиками обводя чёткие контуры, как хотел сделать почти с самой первой ночи, проведённой в одной постели.       — Я вроде уже говорил, что наблюдать за спящими — некрасиво, — хрипит Юнги, не удосужившись даже глаз открыть.       А Чимин весело смеётся, одергивая руку, которую перехватывают и подносят к губам, оставляя поцелуи на каждый косточке, каждом пальчике, тыльной и внутренней стороне ладони. Юноша от этого смущается, хотя, казалось бы, после произошедшего, уместно ли это в такой невинный момент?       — Доброе утро, — выдыхает шепотом Чимин, хмурясь, поскольку понимает, что сорвал голос, но все же предпринимает попытку откашляться. А после кидает недовольный взгляд в бесстыжие глаза и на усмешку на тонких губах.       — Доброе, — Юнги приближается к лицу юноши, поддевая его нос своим, а после утягивая его в ленивый поцелуй.       — Чем сегодня будем заниматься? — улыбается Чимин, разглядывая профиль мужчины, перевернувшегося на спину.       — Хм, — тянет он, всматриваясь в небо в одном из отверстий пещеры. — А чем бы ты хотел заняться?       Чимин седлает Юнги сверху, поудобней умостившись на чужих бёдрах, преодолевая своё дикое смущение, чувствуя, как на бёдра опускаются крупные ладони, поглаживающие кожу. Он ложится на альфу, подкладывая руки под подбородок, чтобы тому не было больно, а затем, гуляя взглядом по его лицу, о чем-то задумывается, накидывая в голове возможный план действий.       — Уффф, даже не знаю. Но для начала — водные процедуры.       — Хорошо, — кивает Юнги, оглаживая теперь и спину, ощущая, как по ней бегают табуны мурашек. — Вместе пойдём?       Чимин закусывает нижнюю губу, в попытках унять лезущую из кожи вон улыбку, обдумывая поставленный вопрос. Но решает, что ничего в этом такого нет, потому думает, почему бы не согласиться с таким занятным предложением. Тем более, что они уже видели друг друга во всей красе, так чего им стесняться?       — Можно и вместе, — кивает Чимин, касаясь губ Юнги своими, и поднимается с него.       — Уже? — хнычет мужчина, надеявшийся ещё понежиться с омегой в постели.       — Да, вставай, — хихикает Чимин, дергая ленивого альфу за руку.       — Иду, иду, — смеётся в ответ, все-таки поднимаясь с ковра и прихватывая с собой покрывало, испачканное в их семени, планируя успеть постирать и его.

***

      И вот который день проходит за играми в воде и на берегу острова. Часы проведённые вместе заполнены улыбками, смехом, глупым дурачеством и безмятежными разговорами, не имеющими под собой конкретной обсуждаемое темы, поскольку где находилась тема дня разговора, там отыскивалась и другая, так они и обсуждали все на свете, перепрыгивая с темы на тему, прерываясь на веселье и смех, а иногда и неспешные поцелуи.       Они вошли в пещеру, когда солнце почти спряталось за горизонт, а в иссиня чёрном небе светили мириады всевидящих звёзд, рассыпанных вокруг яркой луны.       Юнги усадил Чимина на ковёр, начав разжигать свечи, под пристальным взглядом влюблённых глаз.       — Нужно заменить парочку, — задумчиво проговаривает мужчина, разглядывая в руках остатки того, что ранее называлось свечой. — Куда ты их положил? — улыбается, разворачиваясь к Чимину, что начал расстилать их «постель». Он ещё никогда не был так счастлив, как сейчас.       — Посмотри в сундуке, самом дальнем, — без раздумий бросает Чимин, но вдруг, что-то вспомнив, спохватился, поднимаясь с колен. Но он опоздал.       Улыбка с лица Юнги в тот же миг пропала, когда увидел то, что пряталось от его глаз все это время. Он разглядывал мешочек в своих руках, его содержимое, ощущая, как в груди что-то колет и будто обрывается. Он чувствует себя использованным.       — Юнги, я…       — Как давно? — голос мужчины обретает нотки безразличия и отрешённости.       — Я могу все объяснить… — но его и слушать не хотят.       — Я задал вопрос, — чистая сталь заставляет вздрогнуть тело юноши.       Чимин пришёл к самому началу. К тому, от чего уже так далеко убежал, но вернулся обратно по глупой ошибке, сотворённой своими же руками.       — Я начал его собирать с самого первого дня, — шепчет омега, опуская голову, ощущая, как на глаза накатываются предательские слёзы. Он нашёл своё счастье, построил его и сломал своими же руками по такой несчастной глупости. Как он мог поступить так с Юнги? За что? Чимин и сам не понимал. Он не мог найти ни должного оправдания, ни ответов на появившиеся вопросы. Ему хотелось забиться в угол, спрятаться под этим угнетающим взглядом, насквозь пронизанным болью и яростью.       — Так все это было только ради того, чтобы после уплыть отсюда? — его грудь сдавливает, а сердце ноет от гнусного чувства предательства.       — Нет! — вскрикивает Чимин, походя ближе, но останавливаясь, когда на него бросают угрожающий взгляд. — Это не так, Юнги! Пойми, я боялся, что ты можешь проиграть дракону и он выйдет наружу, и…       — Так ты в меня с самого начала не верил, — смеётся Юнги, топя пальцы в волосах и зачесывая их в бессилии назад, больно оттягивая, стараясь прийти в себя и заглушить уродливую боль внутри, перекачивавшуюся по венам вместе с кровью. Убивающую все то, что он с таким трепетом строил вместе с Чимином, зародившимся мраком избавляясь от света, что появился там сравнительно недавно. Но это все в момент разрушилось, при чем руками того, от кого он этого ожидал меньше всего, точнее, не ожидал вообще. И лучше бы ему нож в спину воткнули — боль была бы не такая невыносимая.       — Это не так! — кричит что есть мочи, пытаясь быть услышанным.       Чимин подбегает и хватает его за руку, но отскакивает, как ошпаренный, когда видит красные витиеватые нити, оплётшие тело мужчины, и горящее огнём сердце в его груди.       — Ну что же? Почему ты не бежишь? — в безумии рычит Юнги, скалясь на Чимина, словно саблезубый тигр, поймавший в тупик свою добычу, запугивая ее, играясь перед ее мучительной смертью от его клыков.       — Прекрати! — Чимин зажмуривает глаза и закрывает уши руками, не сдерживая слез. Но, взяв себя в руки, открывает веки и смотрит на Юнги. — Поверь мне, я прошу тебя. Не сомневайся в моих чувствах.       — Чувствах? О каких чувствах может идти речь, о какой любви, когда этот самый любимый человек не верит ни в тебя, ни в вообще совместное будущее?       — Это не так! — кричит и вновь хватает за руку, но понимая, что уже поздно. Он потерял Юнги навсегда.       Чимина отталкивают, сгибаясь пополам от дикой боли в груди, словно в неё выпустили ядовитую стрелу, будто что-то изнутри Юнги начало сжигать его внутренности до тла.       — Беги! — уже не своим голосом приказывают ему, а сам «Юнги» поднимается с колен, убегая подальше от омеги, на которую он мог в таком состоянии напасть или, того хуже, убить. Но тогда он не простит ни дракона, ни себя.       А Чимин слушается. Он пятится назад, а потом срывается на бег, хватая мешочек с вещами, по направлению, где спрятал найденную, единственную уцелевшую лодку. Он, приложив не мало усилий, толкает ее с берега, опуская на воду, и садится в неё, отталкиваясь и отплывая от острова. Он слышит нечеловеческий рёв за своей спиной, от чего вздрагивает, покрываясь холодными мурашками, но не оборачивается, переставая душить начавшуюся истерику, наоборот, давая волю слезам и вою, будто от озноба, дрожа всем телом. С этим островом, с этим человеком позади себя он оставляет и часть своего сердца, что раскололось по его же вине на острые осколки, испещрившие и его душу тоже.       Он так оплошал…

***

      — Пора возвращаться, — на плечо падает тяжелая ладонь, привлекающая внимание раздражённого капитана корабля. — Мы дрейфуем в этом тумане уже несколько дней, провиант заканчивается, терпение дружины тоже, все очень устали и все чаще спрашивают о том, когда мы закончим поиски, а мы все даже на берег не наткнулись. Признай, это бессмысленно.       — Но ведь грохот доносился отсюда…       — Почему ты так уверен, что это был Чимин?       — Не знаю, — обдумав что-то в голове, он согласился: — Наверное, ты прав, — выдыхает Чонхо, прикрывая веки. Все-таки ему нужен был хороший отдых, а о Чимине можно наплести баек. Да, отец его будет безутешен, узнав от них новость о «смерти» омеги, но это будут уже не проблемы Чонхо.       — Капитан! — вдруг зовёт его один из членов экипажа. — Смотрите! Там свет!       Чонхо удивлённо вглядывается в белое молоко тумана и замечает слабое свечение где-то вдали. Кажется, придумывать что-либо уже будет без надобности.       — Держим маршрут на огонек!

***

      Чимин оказывается стиснут в крепких объятиях Чонхо, задыхаясь в неприятном феромоне хвои альфы, скривив лицо, и тяжело выдыхает, но совершенно не чувствуя облегчения.       — Как ты? С тобой все хорошо? Как ты спасся? — засыпает его вопросами альфа, а после поднимает голову вверх, по направлению к острову: — И где дракон?       Чимин, почувствовав холодок, прошедшийся по спине, и сжавшееся сердце в беспокойстве за жизнь Юнги, поспешил перевести все внимание «мужа» на себя.       — Его больше нет… — шепчет омега, благодаря за плед, что накинул один из дружинников ему на плечи. — Мы летели в непогоду. И что-то пошло не так. Он начал падать вниз, закрыв меня своими крыльями. Он разбился о воду, а я чудом выжил, — неразборчиво тараторит Чимин, лишь бы только отвести подозрение от того, что дракон ещё жив. — Меня вынесло на берег пустынного острова, на котором я и провёл все эти дни. Я наткнулся на затонувший корабль, когда осматривал остров, тогда-то и понял, что смогу выбраться с острова…       — Хорошо, я понял тебя, — приобнимает его за плечи Чонхо, поглаживая их, отводя подальше от края корабля. — Я рад, что с тобой все хорошо. А теперь тебе стоит отдохнуть и немного поспать. Ты столько натерпелся за эти дни.       Его осторожно, словно хрустальную вазу, готовую разбиться в момент, разлетевшись на миллионы осколков по округе, укладывают на одеяла и подушки, накрывая пледом сверху.       А Чимин думает, что правда многое испытал и многого натерпелся за эти дни. Но он никогда не забудет эту часть его жизни. Не забудет Юнги, оставшегося одного на острове. Он благодарен ему за все. Благодарен за то, что многому научил, подарил счастье, показал настоящую любовь.       Чимин проваливается в беспокойный сон, ощущая, как в груди с каждой секундой все больше сердце тяжелеет. Но теперь он не в силах что-либо изменить…