Моё имя Такемичи!

      Дни сменяли друг друга, похожие и неразличимые, как капли дождя на оконном стекле. Седьмой потерял им счёт — он никогда и не умел считать время, а теперь в этом и не было нужды. Он просыпался на плаще у кровати господина, выполнял поручения, убирал комнаты, носил воду и дрова, а вечерами замирал в углу, пока Изана читал или просто смотрел в потолок. Иногда альфа говорил — много, бессвязно, перескакивая с темы на тему, — и Седьмой слушал, не всегда понимая, но запоминая каждое слово. Иногда Изана просто молчал, и тогда омега чувствовал на себе его взгляд — долгий, изучающий, словно господин рассматривал редкое насекомое, случайно заползшее в его комнату.       Такемичи понимал это. Он видел, как Изана склоняет голову к плечу, наблюдая за тем, как омега ест, как двигается, как реагирует на резкие звуки. В эти моменты в фиолетовых глазах не было ни злобы, ни тепла — только холодный, отстранённый интерес. Так смотрят на диковинного зверька, купленного на рынке за горсть медяков: живёт ли? Дышит ли? Привыкает ли к рукам? Такемичи не обижался. Он знал, что он — вещь, и вещь не может требовать иного отношения. Но по сравнению с прошлым господином, Изана был… другим. Он не бил просто так. Не заставлял делать то, что причиняло боль. Иногда даже кормил — не помоями, а настоящей едой. И пусть его взгляд был холоден, а пальцы, приподнимающие подбородок, — бесстрастны, Седьмой всё равно считал его лучшим из господ. Лучшим, чем тот, кто оставил шрамы на его спине и в его памяти.       По ночам Изана исчезал. Почти каждую ночь, стоило особняку затихнуть, альфа поднимался с постели, накидывал плащ и выскальзывал в коридор. Седьмой не знал, куда он уходит и зачем, — да и не стремился узнать. Любопытство омеги было вытравлено годами наказаний. Он просто запирал дверь изнутри, как велел господин, и ждал до рассвета, лёжа в его постели, укрытый одеялом, пропитанным запахом грозы. Иногда дверь приоткрывалась — кто-то из слуг или, может, один из братьев заглядывал проверить, — и Седьмой замирал, стараясь дышать как спящий. Когда Изана возвращался, он вскакивал с постели, уступая место, и снова сворачивался калачиком на плаще у кровати. Альфа иногда бросал на него короткий взгляд, иногда — что-то бормотал сквозь зубы, но чаще просто падал лицом в подушку и засыпал, не раздеваясь.       Днём, если Изана ночевал в комнате, он был раздражителен. Седьмой быстро научился распознавать это состояние по аромату — в нём появлялась горечь, как у полыни, растёртой между пальцев, — и старался не попадаться на глаза. Он двигался бесшумно, дышал через раз и молился, чтобы господин не обратил на него внимания.       Но большую часть времени Изана был… добр. Настолько, насколько вообще мог быть добр альфа к омеге. Он не бил. Не унижал без причины. Иногда, проходя мимо, клал ладонь на голову Седьмого и замирал так на несколько секунд — омега в эти моменты переставал дышать, не зная, чего ожидать. Иногда, уходя на ужин, бросал через плечо: «Прибери здесь» или «Поешь, если осталось». И этого было достаточно, чтобы Седьмой чувствовал себя почти счастливым.       Страх никуда не ушёл. Он жил внутри, глубоко, как червь в гнилом яблоке, и просыпался каждый раз, когда Седьмой слышал в коридоре шаги. Особенно — когда эти шаги сопровождал металлический аромат с мятной нотой. Аромат Манджиро.       Младший из братьев Сано стал появляться чаще. Гораздо чаще, чем в первые дни. Седьмой не знал, было ли это совпадением или намеренным преследованием, но всякий раз, когда он выходил из комнаты по поручению господина, Манджиро оказывался где-то рядом. В коридоре, у лестницы, во дворе, на пути к кухне. Он не всегда подходил — иногда просто стоял, прислонившись плечом к стене, и смотрел. Его взгляд был тяжёлым, липким, он ощущался физически — как прикосновение грязных пальцев к коже. Седьмой, чувствуя этот взгляд, опускал голову ещё ниже и ускорял шаг, мечтая только об одном: чтобы Манджиро не заговорил с ним.       Но иногда тот заговаривал. Подходил слишком близко, заступая дорогу, и Седьмой вынужден был останавливаться, вжимаясь в стену. Манджиро ничего не делал — просто стоял и разглядывал его, иногда касался рукава или края рубахи, проводил пальцем по плечу. Его прикосновения были лёгкими, почти невесомыми, но от каждого Седьмого передёргивало, как от удара током. Он не смел отдёрнуться, не смел убежать — помнил, чем это закончилось в прошлый раз. Просто стоял и ждал, пока Манджиро наиграется и уйдёт. А тот уходил не скоро — наслаждался, растягивая моменты, улыбаясь своей странной, ленивой улыбкой.       Однажды он наклонился к самому уху Седьмого и прошептал:       — Изана не вечен. Рано или поздно ты мне достанешься. Я умею ждать.       Седьмой не спал после этого две ночи подряд. Он лежал на плаще, глядя в темноту, и вздрагивал от каждого шороха. Ему казалось, что дверь вот-вот откроется и войдёт Манджиро. Он не рассказал Изане — боялся, что тот снова разозлится, снова будет кричать и наполнять комнату удушающим феромоном. Лучше терпеть молча. Лучше прятаться.       К другим членам семьи Изана относился иначе. Со старшим братом, Шиничиро, он говорил спокойнее, почти уважительно, хотя и позволял себе резкость. С младшей сестрой, Эммой, и вовсе был мягок — единственной во всём доме, к кому Седьмой видел у него искреннюю привязанность.       Однажды Изана взял Эмму на рынок. Седьмой плёлся следом, как всегда неся покупки и не смея поднять голову. Рынок гудел голосами, пах жареным мясом и специями, и омега старался дышать ртом, чтобы его не стошнило — живот всё ещё иногда скручивало после еды, и резкие запахи только ухудшали дело. Он видел только ноги господина и маленькие сапожки госпожи Эммы, которая то и дело останавливалась у лавок, указывая пальчиком на сладости. Изана покупал всё, что она просила, и его аромат в эти моменты был тёплым, почти ласковым.       Внезапно перед лицом Седьмого возникло что-то красное, блестящее, на тонкой палочке. Он вздрогнул и отшатнулся, не сразу поняв, что это яблоко в карамели. Его держал Изана — протягивал прямо к губам омеги.       Госпожа Эмма удивлённо вздохнула. Седьмой почувствовал, как на него устремляются взгляды — лавочника, прохожих, каких-то бет у соседнего прилавка. Его бросило в жар, пальцы задрожали, дыхание перехватило. Он отступил ещё на шаг, вжимая голову в плечи.       — Вы что, для омеги его купили? — Голос лавочника был громким, насмешливым. — Лучше бы девушке купили. Омега и помои сожрёт, не разбирая.       Яблоко снова ткнулось в губы Седьмого. Изана даже не посмотрел на лавочника.       — Ешь.       Дрожащей рукой омега взялся за палочку. Пальцы скользили по липкой карамели, и он боялся уронить драгоценную сладость. Ему казалось, что все вокруг смотрят только на него — омегу, посмевшего взять еду из рук господина на глазах у толпы. Слёзы обожгли глаза, он хотел сжаться и исчезнуть, но аромат Изаны окутал его — спокойный, тяжёлый, с оттенком озона, — и он послушно впился зубами в хрустящую корочку.       Вкус был невероятным. Кисло-сладкий, яркий, какого он никогда не знал. Казалось, весь мир на мгновение исчез — остался только этот вкус и тепло карамели на языке. Он жевал, глотал, и слёзы текли по щекам, смешиваясь с липким соком.       — Тебе так нравится наблюдать за тем, как омеги плачут? — хихикнула Эмма, обращаясь к брату.       Седьмой только сейчас осознал, что плачет. Он поспешно попытался стереть слёзы рукавом, но лавочник уже подхватил:       — О, господин, вам проще было бы сломать ему пару пальцев, это дешевле, чем переводить на него сладость. И развлечение то же — визжит он, поди, громче.       — Умолкни, бета, — произнёс Изана, и его голос стал низким, угрожающим. Аромат альфы на мгновение сгустился, заставив лавочника побледнеть и отступить. В следующее мгновение Изана схватил Седьмого за ворот рубахи и дёрнул, вынуждая следовать за собой.       Они ушли с рынка быстро, оставив позади и лавочника, и любопытные взгляды. Эмма семенила рядом, что-то щебеча и хрустя своей порцией сладостей. Седьмой плёлся за господином, сжимая в руке обслюнявленную палочку, и чувствовал, как внутри него борются два чувства: унижение от того, что на него смотрели как на грязь, и странное, незнакомое тепло — от того, что Изана не ударил его. Не позволил ударить другому. Просто заставил есть.       В тот вечер, лёжа на плаще у кровати, Седьмой снова и снова прокручивал в голове этот момент. Он не понимал, зачем Изана это сделал. Может быть, просто изучал его реакцию — как учёный изучает мышь, давая ей сыр. Может быть, хотел посмотреть, как омега будет давиться от счастья и слёз. А может быть…       Он оборвал себя на этой мысли. Нельзя надеяться. Нельзя привязываться. Он — вещь, и однажды господин наиграется и выбросит его, как старую тряпку. Но пока — пока Изана был добр. Пока он не бил, не унижал, кормил и дал имя. И этого было больше, чем Седьмой когда-либо имел.       Этого было достаточно, чтобы прожить ещё один день.

***

      Время текло незаметно, как вода сквозь пальцы. Седьмой не считал дни — он никогда не умел этого делать, да и нужды не было. Он просто жил, выполняя приказы, и постепенно стигма на спине перестала кровоточить. Сначала сошла сукровица, потом края раны стянулись, и на месте ожога остался багровый, бугристый рубец — ещё один шрам на коллекции его спины. Когда он наклонялся, кожа натягивалась и ныла, но это была уже не та острая, сводящая с ума боль, что мучила его первые дни. Можно было работать.       И он работал. Как только смог двигаться без головокружения, он начал помогать другим омегам — сначала по мелочам, потом всё больше. Ему нравилось чувствовать себя полезным. Когда руки заняты, голова молчит, и навязчивый страх, что господин застанет его за бездельем и накажет, отступал. Он таскал воду, чистил котлы, скрёб полы, выбивал ковры, перебирал крупу на кухне. Сегодня его отправили помогать в конюшне.       В стойле пахло сеном, лошадиным потом и навозом — запахи резкие, но привычные. Седьмой стоял на коленях в углу, перебирая охапку сена, отделяя сухие стебли от прелых. Его босые ноги утопали в соломенной подстилке, пальцы огрубели от работы, но он не обращал внимания. Рядом ещё двое омег молча насыпали овёс в кормушки. Никто не разговаривал — омеги редко разговаривали друг с другом. Каждый знал своё дело и делал его молча.       Седьмой почувствовал аромат господина раньше, чем услышал шаги. Предгрозовой, с оттенком озона — теперь он узнавал его мгновенно, как узнают запах собственного страха. Он не поднял головы, только замер на секунду, а потом продолжил работать. Краем зрения он видел, как в дверях конюшни появилась фигура — Изана привалился плечом к деревянному столбу и замер, наблюдая. Его сапоги были в пыли, значит, он снова был на тренировке. Аромат альфы был тяжёлым, уставшим, с горьковатой нотой раздражения.       Прошло несколько минут. Седьмой продолжал перебирать сено, чувствуя спиной чужой взгляд. Потом шаги — мягкие, почти неслышные в соломе, — приблизились. Он не успел ничего понять, как на его плечи легла тяжесть: Изана опустил подбородок на его плечо, а руки обвились вокруг талии, сцепляясь в замок на животе. Тёплое дыхание коснулось шеи.       Седьмой замер. Его тело помнило. Помнило, как точно так же, со спины, прижимался прошлый господин — сразу после того, как «снимал напряжение», когда омега ещё был завязан с ним, и узел внутри причинял тупую, ноющую боль. Тогда господин Ханагаки тоже утыкался носом в его шею, вдыхал запах и держал крепко, не давая вырваться. По спине Седьмого побежали мурашки, пальцы сами сжались на стеблях сена, ломая их. Ему хотелось отстраниться, вырваться, убежать — но он не смел. Он стоял неподвижно, как столб, и только сердце колотилось где-то в горле.       — Я устал… — выдохнул Изана ему в шею, и его аромат стал гуще, обволакивающим. — Дед такой противный, заставляет сражаться с братьями, будто я грёбаный стражник.       Альфа втянул носом воздух у самой ароматической железы Седьмого, и омега почувствовал, как его запах — сладковатый, молочный — смешивается с грозовым ароматом господина. Это было странно, почти интимно, и от этого становилось ещё страшнее. Он не знал, что делать. Просто стоял и ждал.       Наконец Изана отпустил его, выпрямился и, схватив за рукав, потянул за собой из конюшни. Седьмой послушно пошёл, перебирая босыми ногами по утоптанной земле, потом по каменным плитам двора, потом по ступеням особняка. Он не спрашивал, куда они идут — ему не нужно было знать. Он просто следовал за господином.       В комнате Изана усадил его на край кровати, а сам, не говоря ни слова, лёг, устроив голову на коленях омеги. Его лицо уткнулось в живот Седьмого, дыхание стало ровнее, и по комнате поплыл аромат — уже не такой горький, почти спокойный.       — Твои ноги наконец-то мягкие… — пробормотал альфа, и Седьмой почувствовал, как его губы шевелятся сквозь ткань рубахи. — Я так хочу спать, но отец хочет, чтобы я ему сегодня почитал на французском. Грёбаный идиот думает, что я проколюсь на таких мелочах, как учёба. Разбуди меня через полчаса.       Седьмой напрягся. Полчаса. Он не знал, что это такое. Он умел считать до десяти — по количеству братьев и сестёр, которых родила его омега-мать, — но время… Время было чем-то, чего его никогда не учили понимать. Он замер, боясь пошевелиться, и это напряжение тут же почувствовал альфа.       Изана повернул голову, открыл глаза и посмотрел на него снизу вверх. Его фиолетовые глаза были уставшими, но всё ещё внимательными.       — Что такое?       — Господин, я не понимаю времени, извините. — Седьмой выпалил это быстро, с замиранием сердца ожидая удара или окрика. Он видел, как на лице альфы отразился мыслительный процесс — брови чуть сдвинулись, губы поджались.       — Это ведь основа. Почему у нас омеги все понимают время?       — Меня не обучали считать или читать. Я не знаю, как это делается.       Глаза Изаны сузились. На его губах появилась та самая коварная улыбка, от которой у Седьмого холодело внутри.       — Но ты же приносил мне пять листов бумаги, я помню. Ты мне врёшь? Это как с обонянием? Вздумал вновь меня обманывать?       — Нет, господин! — Седьмой замотал головой, чувствуя, как сердце проваливается куда-то в живот. — У меня были братья и сёстры, и нас называли номерами. Я был седьмым. Я умею считать до десяти — по количеству нас. Но не больше.       Изана приподнялся на локте, разглядывая его с новым интересом. Как учёный, обнаруживший у подопытной мыши неожиданную способность.       — Твоя омега-мать была плодовитой… Она продавала тело?       — Нет. Просто прошлый господин любил завязывать, снимая стресс.       — Твой господин был альфой? — В голосе Изаны появилась та самая искра, которая всегда загоралась, когда он узнавал что-то новое о своей «вещи».       — Да, господин Изана.       Альфа усмехнулся и снова уронил голову на колени омеги, но теперь не закрывал глаза, а смотрел в потолок, рассуждая вслух:       — Знаешь, я до сих пор не понимаю, почему омеги от любого союза рожают омег. Если бы в обществе были разрешены браки с омегами, мы бы все давно вымерли… — Он замолчал, а потом добавил с лёгкой усмешкой: — Я уверен, что у нас по двору бегает как минимум один мальчик Манджиро, а ведь брат младше меня… Держись от этого идиота подальше. Он не умеет контролировать себя, понимаешь?       — Я ещё не могу родить, — тихо ответил Седьмой, и в ту же секунду понял, что сказал лишнее.       Изана резко сел, заставив омегу вздрогнуть и вжать голову в плечи. Разговор слишком расслабил его, он забылся, ответил не то, что должен был. Теперь он ждал удара, сжавшись в комок. Но вместо удара альфа схватил его за плечи и встряхнул.       — Тебе сколько лет?       — Я не знаю, господин! — выпалил Седьмой, не смея поднять взгляд.       — У тебя не было течек?       Омега отрицательно помотал головой.       — Так тебе и семнадцати нет!       Седьмой только пожал плечами. Он действительно не знал, сколько ему лет. Никто никогда не говорил ему этого. Он нервно теребил край рубахи, пытаясь содрать заусенец на пальце, когда рука Изаны легла поверх его ладони, останавливая. Альфа подался ближе, принюхиваясь к ароматической железе на его шее. Кончик носа коснулся кожи, и по телу омеги побежали мурашки.       — Ты пахнешь как взрослый, — пробормотал Изана, и его дыхание пощекотало шею. — Нет ноток молока…       Он отстранился, прищурился и поднял лицо Седьмого за подбородок, заставляя смотреть в глаза. Его взгляд был холодным, изучающим.       — Тебя уже использовали?       Седьмой почувствовал, как краска стыда заливает лицо. Ком встал в горле, мешая дышать. Он молчал слишком долго, и Изана встряхнул его снова, на этот раз грубее.       — Я задал вопрос.       — Да, господин Изана. — Он зажмурился, ожидая пощёчины. Прошлый господин бил его за меньшее — просто за то, что он существовал, за то, что дышал, за то, что смотрел не так. Пощёчины Ханагаки были такими сильными, что не только голова отлетала в сторону, но и всё тело валилось на пол, словно тряпичная кукла.       Но удара не последовало. Вместо этого пальцы на подбородке сжались до боли, а аромат Изаны стал густым, вязким, удушающим. Он заполнял комнату, вытесняя воздух, и Седьмой закашлялся, чувствуя, как кружится голова.       — И сколько раз? — Голос альфы был низким, рокочущим, как гром перед бурей. — Кто это был?       Слёзы подступили к глазам. Такемичи всхлипнул, пытаясь ответить, но слова застревали в горле.       — Я не знаю, сколько раз… прошлый господин, он…       Он не успел договорить. Изана резко толкнул его на кровать, нависая сверху. Руки альфы с громким хлопком врезались в матрас по обе стороны от головы омеги. Седьмой сжался, зажмурился, ожидая удара, но вместо этого его снова схватили за подбородок и встряхнули.       — Смотри на меня! — рявкнул Изана.       Седьмой открыл глаза. Лицо альфы было совсем близко — искажённое яростью, с горящими фиолетовыми глазами, в которых плескалась не просто злость, а что-то тёмное, хищное, почти безумное. Седьмой смотрел в эту тьму и чувствовал, как его сердце колотится так быстро, что, кажется, вот-вот разорвётся. Он невольно прижал ладони к груди, словно пытаясь удержать его внутри.       — Не смей эту тварь называть своим Господином! — прошипел Изана, и его голос был похож на рык зверя. — Ты принадлежишь мне! Только я твой Господин, только я! Ты слышишь меня?       — Д-да! Господин Изана, я больше не посмею! Честное слово, не посмею никого, кроме вас, так называть! — закричал Седьмой, и его голос сорвался на визг. Он кричал от страха — страха перед этим альфой, который сейчас был страшнее всего, что он видел раньше. Он смотрел в его глаза и видел там такую чёрную, вязкую бездну, что хотелось просто потерять сознание и никогда не просыпаться.       — Фамилия! — потребовал Изана, но Седьмой не мог ответить. Его язык онемел, тело тряслось, он только беззвучно открывал и закрывал рот.       Альфа шумно втянул воздух сквозь зубы и медленно выдохнул, словно пытаясь взять себя в руки. Он отпустил подбородок омеги и отстранился, но его аромат всё ещё стоял в комнате плотной завесой, давил на плечи, мешал дышать.       — Фамилия твоего прошлого рода. Быстро.       — Х-ханагаки, — выдавил Седьмой, не смея пошевелиться. Он лежал на спине и смотрел в потолок, боясь даже моргнуть.       Изана фыркнул и поднялся с кровати. Два шага — и он уже у окна, рванул створки, впуская в комнату свежий воздух и свет. Он стоял спиной к омеге, глядя куда-то вдаль, и его плечи были напряжены.       — Я не люблю, когда кто-то трогает то, что принадлежит мне, — произнёс он глухо, и в этих словах было больше усталости, чем угрозы. — Подойди ко мне.       Седьмой вскочил с кровати, запутался в собственных ногах и с грохотом рухнул на пол. Он не стал подниматься — на четвереньках, быстро-быстро перебирая руками и коленями, пополз к ногам господина. Изана, не оборачиваясь, схватил его за плечо и рывком поставил на ноги. Потом развернул лицом к окну, заставил поднять голову к небу. Солнце ударило в глаза, и Седьмой зажмурился.       Альфа стоял за его спиной, и его дыхание касалось уха.       — Запомни, мне плевать на то, что было раньше. Отдавался ли ты сам ему или что-то ещё. — Голос Изаны стал тихим, почти шёпотом. — Он больше никто. Он как прохожий. Ты не должен его превозносить. Если он кусок дерьма, то так и скажи.       — Он кусок дерьма, Господин Изана, — быстро, не задумываясь, ответил омега.       На губах альфы мелькнула улыбка — Седьмой не видел её, но почувствовал по тому, как изменился его аромат, став чуть легче.       — Он делал тебе больно?       — Да, Господин Изана.       — Он брал тебя силой?       — Я его боюсь.       — До сих пор? — Руки Изаны обвились вокруг омеги, и он прижал его спиной к своей груди. Тепло альфы окутало Седьмого, и на мгновение ему показалось, что это объятие — защита, а не угроза.       — Да, Господин Изана.       — Даже если он исчезнет? — Седьмой задумался, потом кивнул. — Почему?       — Он может вернуться обратно…       — А если он умрёт?       Омега замер. Ему хотелось задрать голову и заглянуть в лицо Изаны, но он не посмел. Вместо этого он просто ответил:       — Нет, не буду…       Изана хмыкнул и разжал объятия, отступая.       — Мне нужно идти. — Он направился к двери, но, уже взявшись за ручку, остановился. — Я объясню тебе, как считать время… позже.       Дверь закрылась. Седьмой остался один. Он медленно опустился на колени, потом лёг на расстеленный плащ — тот самый, тёмно-синий, всё ещё пахнущий грозой, — и свернулся калачиком. Он пытался думать о чём-то хорошем, о своих мечтах, но перед глазами вставали картины прошлого: тёмный амбар, тяжёлое дыхание Ханагаки, боль, страх, беспомощность. Слёзы потекли сами, капая на плащ, оставляя тёмные пятна на синей ткани.       Он плакал долго, беззвучно, уткнувшись лицом в ворот плаща, где аромат господина был самым концентрированным. Изана был жесток, непредсказуем, опасен. Он изучал его как диковинного зверька, он кричал на него и пугал до полусмерти. Но он был лучшим господином из всех, кого знал Седьмой. Он не бил просто так. Не насиловал. Иногда даже защищал. И это было больше, чем омега когда-либо имел.       Этого было достаточно, чтобы прожить ещё один день.

***

      Такемичи ёрзал в постели, боясь сомкнуть глаза. Ночь за окном была чёрной и душной — небо затянули грозовые тучи, не пропускавшие ни лунного света, ни звёзд. В комнате стояла кромешная тьма, и только изредка далёкие зарницы на мгновение очерчивали контуры мебели. Омега прислушивался к каждому шороху за дверью, забывая дышать. Он уже много раз прикидывался спящим Изаной, лежал в его постели, укрытый одеялом, и ждал, пока чей-то взгляд из приоткрытой двери убедится, что господин на месте. Но сегодня всё было иначе. Сегодня он остался один после того, как помогал Изане расслабиться — разминал пальцами его шею, боясь сделать больно, и альфа, уставший после ужина и чтения отцу, почти заснул под его руками.       Изана ушёл, как обычно, не сказав ни слова. Дверь за ним закрылась, и Седьмой остался в темноте. Он не запирал её — ему никогда не приказывали запирать дверь после ухода господина. Просто лёг в его постель, натянул одеяло до подбородка и уставился в потолок, которого не видел.       Время тянулось медленно. За окном ветер гнал по небу тучи, ветви деревьев царапали стекло. Седьмой считал удары сердца, чтобы хоть как-то занять голову, но мысли всё равно возвращались к одному и тому же: где сейчас Изана? Что он делает? Почему уходит каждую ночь?       Он не хотел знать. Любопытство омеги — смертельная слабость. Но запахи… Запахи он не мог контролировать.       В прошлые разы, когда Изана возвращался под утро, от него пахло улицей, пылью, иногда — чужим дымом, иногда — сыростью подворотен. Но сегодня… сегодня всё было иначе.       Отдалённые шаги в коридоре заставили Седьмого замереть. Он перестал дышать, вжался в подушку, прислушиваясь. Шаги приближались — мягкие, почти неслышные, но он узнал их. Изана. Дверь отворилась без стука, и альфа вошёл, сразу же закрыв её за собой. Щелчок задвижки прозвучал неожиданно громко в тишине комнаты. Седьмой услышал, как Изана прислонился спиной к двери и замер. Дышал он тяжело, с присвистом, словно после долгого бега.       А потом по комнате поплыл его аромат.       Седьмой втянул воздух — и замер. В привычном запахе грозы, озона и полыни появилось что-то чужое. Что-то липкое, медное, густое. Запах крови. Много крови. И под ним — другой, едва уловимый, почти стёртый, но до боли знакомый. Седьмой почувствовал, как его желудок сжался в тугой узел. Этого не могло быть. Это был аромат его прошлого господина. Ханагаки. Кисловатый, с нотками старого вина и пота, — запах, который он вдыхал годами, который снился ему в кошмарах. Он висел на Изане тонкой, почти неощутимой пеленой, словно альфа прошёл сквозь чьё-то облако и не успел выветрить его до конца.       Седьмой не смел пошевелиться. Он лежал, уставившись в темноту широко раскрытыми глазами, и сердце его колотилось так громко, что, казалось, Изана слышит его с порога. Прошло несколько долгих секунд. Альфа оттолкнулся от двери и двинулся к кровати. Его шаги были медленными, уставшими.       — Ты почему дрожишь? — раздалось из темноты.       Седьмой невольно обернулся, пытаясь разглядеть господина. В этот момент далёкая зарница осветила комнату — на одно короткое, рваное мгновение. Он увидел лицо Изаны. Увидел его глаза — уставшие, но всё такие же пустые и холодные. И увидел на его скуле тёмное пятно. Маленькое, почти незаметное, похожее на брызги грязи. Или крови. Вспышка погасла, и комната снова погрузилась во тьму. Седьмой зажмурился. Ему показалось. Просто показалось. В темноте что угодно может померещиться.       — Вы пришли раньше обычного, я думал, что это не вы… — пробормотал он, уже поднимаясь и стаскивая с себя одеяло. Нужно было уступить место, вернуться на плащ у кровати, как всегда. Но стоило ему придвинуться к краю, как рука Изаны легла на его талию и резким рывком опрокинула обратно на постель. Альфа притянул его к себе, прижимаясь грудью к спине, и уткнулся носом в его волосы.       Аромат крови стал ближе. Теперь Седьмой чувствовал его отчётливее — медный, густой, пропитавший ткань рубашки Изаны. Но под ним уже не было того, другого запаха. Ханагаки исчез, растворился, словно его и не было. Может, и правда не было? Может, почудилось? Седьмой лежал, не шевелясь, и чувствовал, как тяжёлое дыхание альфы постепенно выравнивается.       — Спи, — шепнул Изана, и его горячее дыхание обожгло затылок омеги.       Седьмой послушно закрыл глаза, заставляя себя дышать ровнее. Тепло альфы окутывало его, аромат — уже почти привычный, успокаивающий — заполнял лёгкие. Изана почти мгновенно провалился в сон, его хватка ослабла, но он всё ещё прижимал омегу к себе, как подушку. Седьмой лежал в его объятиях и думал о том, что ему, наверное, показалось. Запах старого господина — просто игра воображения. Кровь — может, Изана поранился на тренировке? Или ввязался в драку? Такое ведь бывает. Он не должен думать об этом. Он не должен знать.       Неожиданно за окном полыхнуло, и через мгновение раздался оглушительный раскат грома. Седьмой вздрогнул всем телом, вжимаясь в Изану. Его ладонь сама собой сжалась на руке альфы.       — Боже… — вырвалось у него.       Изана зашевелился, но новый удар грома заставил омегу затрястись ещё сильнее.       — Спи… — сонно пробормотал альфа, и в его голосе, несмотря на усталость, прорезались властные нотки. — Я рядом…       Седьмой распахнул глаза, глядя в темноту. Он не верил своим ушам. Господин сказал это? Ему? Он тут же отпустил чужую руку, осознав, что сжимал её слишком сильно, но Изана поймал его ладонь и переплёл пальцы.       — Такемичи, не бойся… — шептал он, и это имя — его имя — из уст господина прозвучало так странно, так непривычно, что омега на мгновение забыл о грозе. — Это всего лишь бог гневается на души негодяев.       — Так написано в книгах? — спросил Седьмой, и тут же вздрогнул от собственной смелости. Он уже приготовился к удару, к окрику, к чему угодно — но Изана только хмыкнул и сел на постели. Альфа стянул с себя уличную одежду, оставшись в одном исподнем, и снова лёг, прижимая омегу к себе.       — Да, это написано в Библии. — Его голос стал глуше, спокойнее, словно он читал сказку на ночь. — Там много интересного написано, и большинство законов из неё негодяи, не задумываясь, нарушают, от чего бог гневается, когда их души из мёртвых тел поднимаются в небо.       Снова громыхнуло, и Седьмой задрожал, но Изана выпустил успокаивающий феромон — тёплый, обволакивающий.       — Нет никого, кто был абсолютно невинен, даже молитвы не спасут. — Продолжал шептать альфа, и его слова становились всё более далёкими, размытыми. — Бог часто закрывает глаза на мелочи, но некоторые негодяи заставляют его гневаться, и он отправляет их прямо в ад, на вечные мучения вместе с чертями… каждый удар молнии — это душа негодяя спускается в ад.       Седьмой слушал, и в его воображении вставала картина: хмурый, как грозовая туча, Изана восседает на огромном троне, в руках его молот, а перед ним, на коленях, — Ханагаки. Старший господин дрожит, умоляет, но Изана ударяет молотом по наковальне, высекая искры, и Ханагаки с криком проваливается сквозь облака вниз, в самое пекло, где черти уже раздувают меха и помешивают котлы со смолой.       Он не заметил, как перестал слышать голос альфы, как его дыхание стало ровным и глубоким. Гроза отступала, раскаты становились всё дальше, и Седьмой уплывал в сон, в котором не было ни страха, ни боли, ни запаха крови на чужой одежде. Только тепло, темнота и мерное биение сердца господина за спиной.