Моё имя Такемичи!

      Такемичи держал в руках плащ и рубахи господина, стоя в тени старого раскидистого дуба. Его босые ступни утопали в прохладной, влажной траве, а пальцы судорожно сжимали плотную ткань, всё ещё хранившую остаточный аромат грозы и металла. Солнце пробивалось сквозь густую листву, рисуя на земле причудливую, дрожащую мозаику света и теней, но взгляд омеги был прикован не к ней. Он, не отрываясь, смотрел вниз, туда, где на утоптанной арене танцевали тени братьев.       Лязг металла разносился по всему тренировочному двору, звонким эхом отскакивая от каменных стен конюшни и оружейной. Звук этот был резким, хищным, и каждый раз, когда две тени сталкивались, высекая невидимые искры, Такемичи непроизвольно вздрагивал. Его собственное дыхание сбилось, он даже забыл моргать, заворожённый этим смертельным танцем. Это было невероятно, даже несмотря на то, что омега не мог поднять голову, не мог видеть вживую прекрасную, отточенную технику альф. Он видел лишь скользящие по земле силуэты, но и этого хватало, чтобы понять: его господин невероятно силён. Тень Изаны двигалась резче, злее, в ней чувствовалась какая-то отчаянная, голодная мощь, словно он сражался не с братом, а с самой судьбой. Однако тень господина Манджиро не уступала ему ни на шаг. Она была легче, быстрее, словно танцующее пламя, и в каждом её движении сквозила не столько выучка, сколько врождённая, дерзкая грация баловня судьбы. Казалось, они были на равных.       Их тени не переставали плясать, нападая и защищаясь. Омеге казалось, что каждое соприкосновение мечей высекает искры, и воздух вокруг тяжелел от концентрированных, соперничающих ароматов грозы и металла с мятой. Такемичи был заворожён, он даже забыл о дыхании, боясь спугнуть это видение. Ему до дрожи в пальцах хотелось поднять взгляд и увидеть всё своими глазами — увидеть, как взмокшие от пота светлые пряди Изаны прилипают ко лбу, как хищно скалится в улыбке Манджиро, предвкушая победу.       — Иза-чан до сих пор немного сильнее. — Чужая, неожиданно тёплая и тяжёлая рука опустилась на плечи Такемичи, вырывая его из раздумий. Он даже не заметил, как к нему подошёл Шиничиро. От неожиданности и резкого, хвойного аромата старшего альфы омега невольно вскрикнул и отскочил в сторону, вжимая голову в плечи и ожидая наказания за то, что не заметил господина. А в следующее мгновение он услышал резкий, дребезжащий удар по жестяному диску, оповещающий об окончании боя. — Ха? Манджиро? — Заговорил альфа, совершенно забывая про омегу и проходя мимо него. — Наконец-то взял победу в первом же раунде…       Седьмой уловил раздражённый, почти осязаемо горький аромат Изаны, и в следующее мгновение парень уже остановился перед омегой, резким движением забирая свои вещи. Как только Изана натянул на себя нижнюю рубаху, скрывая под ней разгорячённое борьбой и солнцем тело, будто пряча от чужого взгляда идеальное, вылепленное из бронзы творение скульптора, на плече омеги властно сжалась ладонь, заставляя его вздрогнуть.       — Ты чего визжал? — Изана склонился ближе к омеге, его влажное, горячее дыхание обожгло ухо. Говорил он едва слышно, словно не желая, чтобы их кто-то услышал.       — Простите, Господин Изана, я не ожидал, что господин Шиничиро находится рядом, — быстро протараторил омега, не смея поднять взгляд. Изана кивнул, и, казалось, напряжение в его пальцах немного спало. Он забрал верхнюю рубаху, не мешкая и сразу надевая её, небрежно застёгивая всего пару пуговиц у горла.       Он уже собирался уходить, подтолкнув омегу в сторону тропы, ведущей к чёрному ходу особняка, как перед Такемичи, словно из-под земли, возник Манджиро. Его лёгкие, пружинистые шаги не издали ни звука, а на лице играла та самая ленивая, самодовольная ухмылка, которая всегда появлялась, когда он чувствовал своё превосходство.       — Изана, ты чего так быстро сбегаешь? Ещё раунд! Ты что, испугался, что я снова уложу тебя на лопатки? — в его голосе звенел вызов, смешанный с плохо скрываемым торжеством.       — Нет. — Седьмой оказался прижат к груди Изаны, когда альфа дёрнул омегу на себя, словно пряча самую ценную вещь. — У меня много дел.       — Неужели ты расстроился проигрышу? — Рядом остановился Шиничиро, складывая руки на груди и хмурясь. — Обычно тренировка длится дольше, так что спешить некуда.       — Мне казалось, что мы всегда сражаемся до победы Манджиро, — хмыкнул Изана, и омега почувствовал, как альфа ещё сильнее прижимает его к своей груди, словно старается сдержать рвущийся наружу порыв гнева. Седьмой знал, насколько Изане не нравится младший из братьев Сано и то, насколько сильно он ощущает своё соперничество с ним. Знал он и то, что Манджиро — любимец отца, его надежда, ребёнок, выросший с золотой ложкой во рту, которому всё доставалось по первому требованию.       — Нечего глядеть по сторонам, когда у тебя бой! — довольным тоном заявляет младший альфа и делает шаг вперёд, зажимая Такемичи между ними. От его вспотевшего тела исходил резкий, почти пьянящий металлический аромат победителя. Изана тут же отходит на шаг, увлекая омегу за собой. — Кажется, прежде чем повалить тебя на землю, я слышал чей-то писк… — Внезапно рука Манджиро мазнула его по щеке, и на пальцах альфы блеснул крупный золотой перстень с фамильным гербом Сано — подарок отца за прошлую победу. Вместо того чтобы схватить или огладить, его руку перехватил Изана, сжав запястье с такой силой, что костяшки его пальцев побелели. — Что? Я всего лишь хотел посмотреть, за что я заплатил.       — Не смей трогать то, что принадлежит мне, — прорычал Изана, и в его голосе послышался низкий, вибрирующий рокот пробуждающегося зверя.       — Изана! — Шиничиро будто собирался встать между ними, но Манджиро лишь засмеялся, легко, почти беззаботно, словно происходящее было для него забавной игрой.       — Вообще-то, я выбирал его себе. Я знал, что тебе быстро надоест эта игрушка, и ты выбросишь её, как надоевший фрак. А ты всё никак не сделаешь этого! Я уже устал ждать! Отец говорит, что настоящий Сано должен получать то, что хочет, немедленно.       Изана за спиной Такемичи злобно запыхтел, а в следующее мгновение, потеряв последние капли терпения, пихнул омегу в Манджиро. Но вместо того, чтобы безвольно упасть в руки альфы, Такемичи, повинуясь отчаянному внутреннему порыву, оттолкнулся, возвращаясь назад, уже в следующее мгновение оказываясь перехвачен за руку. Седьмой отдёргивает руку, ощущая липкий страх, смешанный с неожиданной злостью, и, словно следуя каким-то древним инстинктам, старается спрятаться в груди Изаны.       Всего мгновение, и его резко дёргают за ворот рубахи, грубая ткань впивается в горло.       — Ты ничего не перепутал, мусор? — шипит Манджиро в самое ухо, и в его голосе больше нет ни капли веселья, только оскорблённое достоинство принца, которому посмела перечить собственная вещь. А после его оглушает пощёчина, сваливая с ног. В ушах звенит, а перед глазами плывут тёмные круги.       — Изана! — Голос Шиничиро омега слышал словно через толщу воды, ведь всё его сознание буквально окутал разгневанный аромат предстоящей грозы. Аромат господина. — Дед, помоги!       Стерев влагу с глаз, Седьмой едва отрывает взгляд от земли, как видит перед собой сцепившихся в драке альф и Шиничиро, который пытается стащить озверевшего Изану с Манджиро. Младший брат уже не выглядит таким самоуверенным — на его скуле багровеет ссадина, а дорогая рубашка разорвана у ворота.       — Пускай… — Хриплый, довольный голос раздался совсем рядом с Такемичи, явно обращаясь к Шиничиро. — Горячая кровь — самое то для рода. Пусть мальчишки поразомнут кости.       — Дед! — Шиничиро грубо оттолкнули в сторону, и он, пошатнувшись, едва устоял на ногах.       — Раньше за правление сражались! Проливали кровь! — Продолжал старший Сано гнуть свою линию, и в его голосе слышалось почти юношеское возбуждение.       — Хватит! — Громко и грубо приказал Шиничиро, обрушивая волну аромата хвои, выбивая весь воздух из лёгких омеги.       Всё вокруг плыло, и Такемичи едва ли понимал, что происходит, когда почувствовал, как его, словно пушинку, поднимают на ноги чьи-то стальные руки.       — Не смей приближаться к нему… — Словно злобная псина, у самого уха Седьмого рычит Изана. — Не смей.       — Ты знаешь, сколько я за него своих денег вложил, и после ты говоришь, что я не могу на него претендовать?! — произнёс Манджиро, вытирая разбитую губу тыльной стороной ладони, на которой блеснула кровь. — Отец сказал, что я могу брать всё, что посчитаю нужным для семьи!       — Если ты только коснёшься, я убью тебя, — процедил Изана, и это была не угроза, а ледяное обещание.       — Изана! — Звук пощёчины, и альфа вместе с омегой пошатывается, крепче обнимая омегу. — Не смей угрожать своему брату из-за какой-то омеги!       От голоса Макото по спине Такемичи промчались мурашки, холодные и острые, как осколки льда.       — Эта омега принадлежит мне, отец. — Изана резко встал перед Такемичи, закрывая его собой от взора отца. Его спина была прямой, как натянутая струна, а голос звучал с вызовом.       — Не думай, что жизнь омеги хоть сколько-нибудь ценна, — бросил Макото, даже не взглянув на сжавшегося Седьмого.       — Дело не в цене, а в принадлежности, отец!       — Оставь эту чёртову омегу себе, но не смей больше угрожать смертью моему сыну. Он — будущее этого рода, и ты будешь относиться к нему с уважением.       — Я тоже ваш сын, — Изана сделал шаг вперёд, словно стараясь взглядом побороть своего отца. Повисшая тишина давила на плечи тяжёлым, свинцовым грузом.       — Ты прав, — снисходительность так и сочилась из голоса мужчины. А после он развернулся и направился в сторону особняка. — Возвращайтесь в дом…       — Я имею такое же право встать во главе семьи! — бросил Изана в удаляющуюся спину отца.       Альфа замер, и Седьмому показалось, словно резко стало прохладно. Даже ветер стих, прислушиваясь.       — Если твой первый законный ребёнок будет альфой, — не оборачиваясь, ледяным тоном произнёс Макото, и в его словах прозвучал приговор. Он вновь направился в сторону особняка, а Такемичи только сейчас понял, что всё это время не дышал.       — Иза… — Альфа оттолкнул руку Шиничиро, не дав ему договорить.       — За мной, псина… — Альфа прошествовал мимо омеги, вынуждая его тут же едва ли не бежать за ним.

***

      Такемичи опустил тряпку в холодную воду, смывая с неё кровь, уже успевшую свернуться и потемнеть на грубой ткани. Он осторожно, едва касаясь, вновь начал промакивать разбитую бровь Изаны. Вблизи рана выглядела хуже, чем казалось на первый взгляд: кожа вокруг рассечения вздулась и начала наливаться синевой, но альфа, казалось, совершенно не чувствовал боли.       Омеге казалось, что господин наблюдает за каждым его движением, сканирует каждую дрогнувшую ресницу, каждое прерывистое дыхание. При этом он не произнёс ни слова с того самого момента, как, войдя в комнату, властно позвал Такемичи за собой. Он просто поставил перед омегой глиняную чашу с мутной от крови водой и бросил туда чистую тряпку — короткий, исчерпывающий приказ, не требующий пояснений.       Седьмой вновь повторил ритуал: окунул тряпку, отжал её, наблюдая, как розоватая вода стекает по пальцам, и снова потянулся к ране. В этот момент, когда его рука зависла в воздухе, Изана всё же заговорил. Его голос был тихим, почти вкрадчивым, но в нём звенела какая-то непонятная, напряжённая струна.       — Ты оттолкнул Манджиро… — Альфа склонил голову к плечу, и в его светло-фиолетовых глазах, обычно пустых, как замёрзшее озеро, промелькнуло что-то новое — любопытство, смешанное с недоверием. — Я ведь сам тебя толкнул к нему. Я отдал тебя ему в руки, как ненужную вещь, чтобы проверить… А что, если бы я не вступился за тебя? Он мог бы забить тебя до смерти за неповиновение. Ты ведь знаешь, что он это умеет. Ты понимаешь?       — Вы сказали, что вам не нравится, когда кто-то трогает то, что принадлежит вам, — тихо, но на удивление твёрдо ответил Такемичи, не поднимая глаз.       — Я сам толкнул тебя к нему. Я позволил ему прикоснуться. Ты должен был подчиниться мне, а не сопротивляться ему. — В голосе Изаны прорезалось раздражение, но оно было странным, будто он злился не на омегу, а на самого себя за то, что сделал.       — Но я принадлежу вам, — просто ответил Седьмой, и эти слова, произнесённые без заискивания, без страха, повисли в тишине комнаты, тяжёлые и окончательные.       Изана резко схватил его за запястье, заставив вздрогнуть и зажмуриться. Пальцы альфы были горячими, почти обжигающими, а хватка — стальной, не терпящей возражений. Но спустя мгновение, когда омега уже приготовился к удару, альфа приказал низким, рокочущим голосом:       — Смотри в глаза и повтори то, что сказал.       Такемичи осторожно, словно ступая по битому стеклу, открыл глаза. Он встретился взглядом с сидящим прямо перед ним альфой. В светло-фиолетовых глазах господина плескалась какая-то непонятная, дикая эмоция, которой он не мог дать названия. Это не было привычной холодной яростью или скучающим превосходством. Это было что-то голодное, цепкое, отчаянное. Взгляд человека, который впервые в жизни держит в руках то, что никто и никогда не сможет у него отнять. Изана впился в глаза омеги, словно пытаясь прочитать в них правду, найти хоть тень лжи или страха.       — Но я принадлежу вам, — повторил Такемичи, и его голос не дрогнул. Слова прозвучали не как заученная молитва, а как констатация факта, такая же незыблемая, как восход солнца.       Альфа медленно, словно не веря своим ушам, улыбнулся. Это была не та коварная, хищная ухмылка, с которой он обычно наблюдал за чужой болью. В ней промелькнуло что-то почти детское, удивлённое. Он потянул омегу на себя, заставив склониться ниже, и, находясь почти вплотную к его лицу, прошептал, обжигая дыханием кожу:       — Я рад, что ты запомнил… Ты отлично меня слушаешь. — И в его голосе, помимо привычной властности, прорезалась тёплая, вибрирующая нотка удовлетворённого собственника.       Сердце омеги отчего-то затрепетало так сильно, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Щёки загорелись предательским румянцем, а внизу живота сам собой затянулся тугой, горячий узел. Он не понимал, что с ним происходит. От прикосновений Ханагаки-сана его только тошнило и трясло от страха, но сейчас… сейчас всё было иначе.       В следующее мгновение альфа поднёс ладонь омеги к своим губам и невесомо, нежно коснулся пальцев. Это был короткий, почти неощутимый поцелуй, но Такемичи почувствовал его каждой клеточкой своего существа.       — Что вы! — Тут же воскликнул он, вырывая руку и отшатываясь назад, словно обжёгшись. Он рухнул на колени перед господином, прижимаясь лбом к прохладным половицам. — Простите!       — Ты чего так смутился? — В голосе альфы послышалось искреннее недоумение. Он легко, по-кошачьи, спустился с постели и присел на корточки рядом с дрожащим омегой. Его сапоги оказались прямо перед лицом Такемичи, но он даже не думал поднимать голову.       — Так целуют высоких господ, Господин Изана, — забормотал Седьмой, не отрывая лба от пола. — Я не смею даже подумать о…       — Но ведь это я поцеловал тебя, — перебил его Изана, и в его тоне проскользнула сталь. — Что-то не так?       — Мои руки занимаются грязной работой, — отчаянно, словно оправдываясь в смертном грехе, продолжал омега. — Я недостоин таких касаний, ни один омега недостоин быть…       Как-то слишком осторожно, почти нежно, альфа поднял омегу за плечи, вынуждая замолчать и смотреть на себя. Его длинные, изящные пальцы больше не сжимали до боли — они просто держали, не давая упасть.       — Тебе неприятны мои прикосновения? — спросил он, и в его глазах, устремлённых на Такемичи, промелькнула тень сомнения. Чужая, неестественная для него эмоция.       — Нет, ни в коем случае! Каждое касание господина — касание Господа! — выпалил Седьмой заученную фразу, вкладывая в неё всю искренность, на какую был способен.       — Мне не нужны заученные фразы, — поморщился Изана, словно от зубной боли. — Ответь, только честно. — Омега смотрел в глаза альфы, он думал над словами Изаны, но мысли, как назло, путались. Он боялся сказать правду, но ещё больше боялся соврать своему господину.       — Я… Ко мне никогда так не прикасались… Господин Изана, я не знаю, — наконец выдохнул он, и это признание далось ему с огромным трудом.       — Ты бы хотел, чтобы я перестал? — спросил альфа, и это был не приказ, не проверка — это был настоящий вопрос, ответ на который, казалось, был для него важен.       Седьмой опустил голову, глядя на свои колени. Он чувствовал, что прямо сейчас он в безопасности. Впервые за долгое, бесконечно долгое время. Но предательская мелкая дрожь, въевшаяся в самые кости, никак не желала покидать тело. Даже несмотря на то, что он чувствовал тепло, исходящее от рук господина, и ощущал себя в его объятиях совсем маленьким, таким, каким был когда-то давно, ещё до того, как стал омегой. Когда он был просто ребёнком, и от него ничего не требовали, кроме подчинения. Его не трогали приносящие с собой боль руки бывшего господина, его не били и не заставляли работать до кровавых мозолей. И сейчас ему было не просто хорошо — ему было спокойно. Такемичи не мог отрицать того, что ему нравятся руки господина Изаны, нравится его аромат — этот тревожный, предгрозовой запах, который, как он теперь понял, означал не опасность, а защиту.       — Не хочу… — тихо прошептал он, мотая головой. — Не хочу, чтобы вы переставали.       В аромате Изаны что-то неуловимо изменилось. Словно в предгрозовом, тяжёлом воздухе вдруг появилось больше кислорода, больше света, больше тепла. Грозовые тучи не рассеялись, но стали выше, дальше, оставляя пространство для дыхания. Это было так невообразимо хорошо, что Седьмой невольно втягивал воздух глубже, желая насладиться этим ароматом, желая впитать его в себя и запомнить навсегда.       — Ты мне нравишься… — произнёс Изана, и в его голосе прозвучало не просто признание, а какое-то усталое, выстраданное открытие. Он смотрел на омегу, притихшего в его руках, и, возможно, впервые в жизни осознавал, что значит иметь что-то своё. Не отнятое силой у другого, не данное по праву рождения, а принадлежащее ему по доброй воле другого существа. — Я должен стать первым наследником. Я должен утереть нос своему отцу. — Изана прижал омегу к своей груди, позволяя слушать ровный, сильный стук сердца, который, казалось, выбивал только одно слово: «Моё. Моё. Моё». — Тогда не придётся бояться. Ни тебе, ни мне. Тебе нужно быть лишь верным мне. Понял?       — Да, господин Изана, — выдохнул омега в ткань его рубашки, и в этом коротком ответе было больше клятвы, чем во всех молитвах, которые он когда-либо слышал.

***

      Такемичи весь сжался, находясь за спиной господина. Рынок гудел, словно растревоженный улей, и столько ароматов — прогорклого масла, гниющих овощей, пота, дешёвого пива и разгорячённых альфа-феромонов — смешалось воедино, что у омеги закружилась голова. Он периодически пошатывался и прижимался плечом к спине Изаны, пытаясь прийти в себя и сосредоточиться лишь на одном — предгрозовом запахе господина, единственном якоре в этом бушующем море вони.       — Да, и ещё одну пару, точно такую же, но поменьше размером… — Голос Изаны звучал ровно и бесстрастно, пока его пальцы небрежно перебирали разложенный на прилавке товар. Седьмой не видел, на что именно смотрит альфа: его взгляд, как всегда, был прикован к земле и к стоптанным каблукам сапог господина. Он лишь слышал, как что-то едва слышно звякнуло, когда Изана подвинул к себе одну из бархатных подушечек, и уловил исходящий от прилавка тонкий запах полированного металла и ювелирной пасты. Изана бросил на Седьмого короткий, оценивающий взгляд, будто проверяя его состояние, и вновь повернулся к торгашу, что-то негромко ему объясняя.       Этот рынок был гораздо более людным, чем тот, что в центре города, куда омега обычно ходил с господином. Раньше Такемичи заглядывал сюда пару раз, но прошлый господин предпочитал проводить время в барах на окраинах, так что внутри самого рынка, в его узких, извилистых, словно змеиное гнездо, улочках, Седьмой был от силы дважды.       В этом месте можно было найти буквально всё. Даже то, что запрещено законом и за что в центре города полагалась бы публичная порка, здесь продавалось и покупалось открыто. У одних прилавков торговались за ворованное оружие и редкие имперские специи, у других — глухо звенели цепями скованные омеги, ожидающие своей участи быть проданными в бордели или в услужение к самым жестоким господам.       Это место было опасным, особенно для омег. Такемичи прямо сейчас слышал, как буквально в десяти метрах от него, за ветхой парусиновой занавеской, кто-то глухо, утробно рыча, насиловал совсем молодую омегу. От неё пахло сладким, прокисшим молоком и липкой, животной болью — совсем ребёнок. Её тихий, захлёбывающийся плач тонул в равнодушном гуле толпы. У Седьмого словно чесались клыки, дёсны набухли и запульсировали, он хотел защитить малышку. Внутренняя, ещё не до конца осознанная им самим сущность глухо заворочалась, требуя крови обидчика. Но вместо этого он просто стоял, опустив голову, заглушая в себе эти порывы, точно так же, как и головокружение. Он знал своё место. Оно было не там, у той занавески.       В первую очередь омег лишали обоняния не просто по жестокой прихоти или глупой традиции — Седьмой это начал понимать сам, по мере того как его собственный аромат менялся, уходя от беззащитного молочного к чему-то более взрослому и сложному. Он чувствовал, как просыпается что-то древнее, звериное, и это что-то яростно, до дрожи, желало защитить потомство. Запах молока, исходящий от омег-детей, был не просто ароматом — он был ключом. Он пробуждал в мозгу то, что альфы и беты научились у омег же и отнимать — путь к зверю. К тому, кого они так боялись. Клыки, которые у обычных омег оставались тупыми и короткими, у Седьмого иногда начинали ныть и удлиняться, совсем как у альф, перекидывающихся в звериное обличие в случае смертельной опасности. Но омега, лишённая обоняния, была слепа. Её зверь спал вечным сном, не в силах найти дорогу наружу. Седьмой же, чьё обоняние лишь частично сохранилось, никогда не перекидывался до конца, но он чувствовал зверя внутри. Чувствовал его голод. И этот голод сейчас требовал не еды.       Омега чувствует, как волосы на его затылке встают дыбом, а в мыслях, яркой, пульсирующей вспышкой, появляется желание, так противоречащее всему его тихому, забитому существу, — убить. Убить того альфу за занавеской. Разорвать ему глотку и смотреть, как жизнь покидает его наглые, похотливые глаза.       — Псинка… — Альфа пощёлкал пальцами прямо у носа омеги, привлекая его внимание. Резкий, знакомый запах грозы на мгновение перебил все остальные запахи, отрезвляя. — Идём дальше.       Словно проснувшись ото сна, Такемичи быстро побежал за Изаной. Проходя мимо той самой занавески, он на мгновение замер, глядя на тянущиеся к нему из-под грязной ткани маленькие, перепачканные в земле и крови руки девочки. Их взгляды встретились на долю секунды — в её глазах не было мольбы, только отчаянная, обречённая мольба о смерти как об избавлении. Такемичи тряхнул головой, прогоняя тёмные мысли, и нагнал господина. Проходя мимо точно так же, как и остальные люди, оставаясь безучастным и слепым к чужой боли. Потому что это нормально. Седьмой и сам когда-то прошёл через нечто подобное. И выжил.       Седьмой ничем не может ей помочь.       Омега втягивает носом воздух, находя спасительный аромат господина, и следует за ним, не обращая внимания на людей, что то и дело толкают его. Чьи-то локти врезаются в рёбра, чьи-то ноги наступают на босые ступни, но он, словно привязанный невидимой нитью, не отстаёт. Он следует за господином, видя только подошвы его ботинок и чувствуя аромат. Такемичи не отстаёт, даже когда его грубо отпихивают в сторону, он быстро находит Изану в толпе и продолжает двигаться за ним до следующей лавки. Вокруг неё витал резкий, травяной дух, который перебивал даже смрад рынка. Здесь пахло сушёной полынью, коноплёй и множеством других трав с резкими, горьковатыми запахами.       Омега, как обычно, не особо вслушивался в разговор господина с травником, потому что он не должен ничего слышать, если хочет продолжать слышать. Уши омеги должны быть лишь украшением на голове, не более. Такемичи не знает, сколько времени они ходят от лавки к лавке, но его босые ноги уже гудят и саднит сбитые в кровь пальцы, хотя господин даже ни разу не вздохнул устало. Омега вновь представил себя альфой, таким же сильным и выносливым, как его господин. Будь он таким, то обязательно был бы счастлив. Но вдруг Седьмой задумался о том, что, несмотря на то что господин Изана и так всё это имеет — силу, власть, деньги, — он вовсе не счастлив. Наоборот, омеге кажется, что у альфы так много проблем, так много тьмы внутри, что он вот-вот не выдержит и сотворит что-то странное. Что-то, что разрушит всё вокруг, включая его самого.       Чужие, потные и грубые ладони легли на талию Такемичи, а сзади к нему прижались, потираясь твёрдой, возбуждённой промежностью о его ягодицы. Седьмой даже на мгновение остолбенел, как происходило всегда, когда к нему прикасался кто-то, кроме господина. Но вместо обычного чувства липкого отвращения и парализующего страха он внезапно испытал чистую, обжигающую злость. Он дёрнулся вперёд с такой силой, что едва не упал, налетев на Изану и вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в его кафтан.       — Что случилось? — Такемичи вжался головой в спину альфы, дрожа всем телом. Он уже собирался ответить, когда господин резко развернулся к нему лицом, и его фиолетовые глаза опасно сузились. — Какого хрена ты трогаешь моего омегу?       По спине самого Такемичи пробежали мурашки от низкого, рокочущего голоса альфы, а мужчина, что его трогал, как-то нервно, заискивающе засмеялся и отступил на шаг, поднимая руки.       — Ничего-ничего, господин, просто перепутал. Думал, это мой, они все на одно лицо… — Седьмой чувствовал, как его тело мелко дрожит от того, как он поступил. Он посмел привлечь внимание господина, посмел проявить слабость и злость. Но вместо того, чтобы наказать омегу, Изана лишь проводил наглеца тяжёлым, ничего не выражающим взглядом, а после коротко приказал следовать за ним, кажется, так ничего и не купив у травника.       Альфа, вместо того чтобы идти до особняка пешком, прогуливаясь по городу, подозвал карету. Такемичи впервые в жизни должен был ехать внутри, а не в душном, тряском коробе для прислуги или на грязном заднике.       Когда Седьмой, повинуясь многолетней привычке, уже собирался забраться на задник, Изана вышел из кареты и, не говоря ни слова, схватив его за руку, затянул внутрь, усаживая на скамью, обитую мягким, пахнущим дорогой кожей и табаком материалом. Такемичи чувствовал себя внутри как не в своей тарелке, боясь прикоснуться к чему-либо или испачкать сиденье. Альфа же, наоборот, как только карета тронулась и мерно закачалась на рессорах, закрыл глаза, откинувшись головой на спинку скамьи, и почти мгновенно задремал. Его дыхание стало ровным и глубоким, а с лица сошло привычное выражение напряжения.       Омега и не думал, что однажды прокатится внутри кареты. Это было необычно. Здесь укачивало не до тошноты, а мягко, убаюкивающе клонило в сон. Седьмой и сам не заметил, как его голова упала на грудь и он заснул, чтобы прийти в себя уже ближе к ночи в мягкой, пахнущей грозой постели господина.       Изана сидел за столом, быстро и резко шкрябая пером по листу бумаги в неровном свете одинокой свечи. Он даже не сразу обратил внимание на то, что Такемичи зашевелился в кровати, стараясь как можно осторожнее и бесшумнее слезть с неё. Только когда омега, ступая по холодным половицам босыми ногами, остановился позади господина, смиренно склонив голову, альфа замер, прислушавшись.       — Проснулся?       — Да, Господин Изана, — тихо ответил омега, переминаясь с ноги на ногу и разглядывая тени, пляшущие на стене.       — Ты заснул в карете, — произнёс Изана, и отчего-то Такемичи показалось, что в его голосе промелькнула тень улыбки. — Пришлось нести тебя на руках. Ты лёгкий, как мешок с костями.       Щёки Такемичи вспыхнули алым, и он хотел тут же попросить прощения у альфы за доставленные неудобства, даже подался вперёд, но захлопнул рот, как только альфа обернулся к нему.       — Когда я сегодня уйду, закроешь дверь на шпингалет, — ровным, не терпящим возражений тоном приказал Изана.       — Да, Господин Изана, — тут же согласился он.       — Утром, если спросят, я ушёл рано на конную прогулку.       — Да, Господин Изана. — Альфа вновь вернул взгляд к столу и, проверив, высохли ли чернила, аккуратно сложил лист, положил его в конверт и, не запечатывая, передал омеге.       — Это передашь помощнику кузнеца — Муто. — Такемичи осторожно, словно величайшую драгоценность, осмотрел конверт. — У него аромат как у жеребцов после скачек, но более приятный. Не ошибёшься.       — Да, Господин Изана. — Такемичи не знал, куда деть конверт, чтобы не помять его, а потому он всё переминался с ноги на ногу, до тех пор, пока Изана сам не забрал конверт, отложив его на стол.       — Слушай… — Изана склонил голову к плечу, откинувшись на спинку стула, глядя на Седьмого снизу вверх. В его глазах, в которых редко можно было прочитать что-то, кроме пустоты или ярости, сейчас светилось странное, почти мальчишеское любопытство. — А вы с другими омегами часто сплетничаете?       — Нет, Господин Изана, мы почти не разговариваем друг с другом, — ответил Такемичи, удивлённый таким вопросом.       — Как так? — Альфа даже подался вперёд, клацая пером по столу.       — Нам нечего обсуждать, — Такемичи пожал плечами. — В основном каждый знает свою работу, а потому не нужно что-то объяснять, только если поручение от господина. В основном мы просто молча выполняем работу.       — А как же ссоры?       — Нам нечего делить, всё, что у нас есть, дал нам господин. Нам незачем ссориться, — спокойно, как о само собой разумеющемся, ответил Седьмой. Он задумался, а после удивлённо проговорил: — Хотя я помню, как две омеги ссорились из-за Ханагаки-сана, но он выпорол обоих.       — Они больше не ссорились? — с ухмылкой спросил господин.       — Нет, Третий умер.       — Вот оно как… — Изана поднялся, потягиваясь, и его тень на мгновение накрыла Такемичи. А после, резким выдохом, задул свечу. — Ещё немного, и я уйду.

***

      Омега медленно приближался к кузнице, о которой у него остались только неприятные воспоминания: удушливый жар горна, резкая боль от раскалённого железа и новая, всё ещё ноющая стигма на спине. Войдя внутрь и оставив ведро с водой у входа, Такемичи осторожно втянул носом горячий, пропитанный металлической пылью и углём воздух, осматриваясь по сторонам. Сладковатый запах кующегося металла неприятно забирался в нос, металлическим привкусом оседая на языке.       — Устал, что ли? — Омега вздрогнул, отскочив, и, едва не сбив со скамьи железные щипцы, Такемичи по одному лишь грубому, насмешливому голосу понял, что рядом с ним тот самый бета, что оставил ему клеймо. — На-ка, подержи. — На руки Такемичи опустились тяжёлые, грубо выделанные перчатки из телячей кожи, сшитые как попало и явно уже давно порвавшиеся в нескольких местах. В это время бета сам черпаком набрал воды из принесённого ведра, жадно, шумно выпивая всё до дна. — Муто! Перерыв!       Услышав знакомое имя, омега внутренне оживился, отмечая, что из-за большой печи, окутанный жарким маревом и отблесками пламени, вышел высокий мужчина. Он сразу же направился к ведру, принимая из рук кузнеца черпак, вновь наполненный водой. А из онемевших рук Такемичи бесцеремонно забрали перчатки.       — Значит так… — Заговорил кузнец, вытирая пот со лба грязной тряпкой. — Поеду за металлом, а ты раскуй оставшиеся заготовки для лезвий. Приеду, будем обтачивать их.       — Хорошо, — коротко бросил Муто, и его низкий голос эхом разнёсся под закопчённым сводом.       Такемичи не знал, куда себя деть, а письмо, спрятанное за пазухой, словно жгло огнём, обжигая кожу и напоминая о себе при каждом вдохе. Но внезапно, резко схватив стальной, не терпящей возражений хваткой омегу за подбородок, кузнец заставил поднять лицо. Он, казалось, даже не чувствовал слабых, инстинктивных попыток Такемичи вырваться.       — Чёрт, а у этого малыша и впрямь хороший вкус, — протянул бета, с интересом разглядывая лицо омеги, словно товар на прилавке.       — Это омега Господина Изаны, — ровно, без каких-либо эмоций, произнёс Муто, но в его голосе Такемичи послышался слабый отзвук предупреждения.       — Но выбирал-то его Манджиро, глянь, как кукла, — не унимался кузнец. Он повернул лицо Такемичи к Муто, даже не обращая внимания на то, что Седьмой уже откровенно пытался оторвать его руки от себя. Челюсть омеги предательски начинала болеть под жёсткими, мозолистыми пальцами.       — Господин Изана не любит, когда к его вещам прикасаются, — повторил Муто, и на этот раз в его голосе явственно прозвенела сталь. Черпак с громким плеском отправился обратно в ведро, а кузнец, недовольно фыркнув, отпустил Такемичи и, звонко хлопнув перчатками друг о друга, направился на выход.       — Не забудь расковать, — бросил он через плечо, уже выходя, а Такемичи чувствовал, как его челюсть всё ещё пульсирует от боли, а на коже наверняка останутся синяки.       Ничего не ответив, Муто вновь направился за печь, и его широкая спина скрылась в багровом полумраке.       — Муто-сан! — Омега поздно осознал, что слишком громко воскликнул, а потому тут же опустил голову ниже, вжимая её в плечи и отступая на шаг. — Господин Изана просил передать! — Такемичи суетливо вынул из-за пазухи чуть помятый, но всё ещё хранящий тепло его тела конверт, протягивая его альфе дрожащей рукой.       Тот принял письмо с явным недоверием, быстро оглядев омегу с ног до головы, а после одним резким движением спрятал его в нагрудный карман. И прежде чем омега успел выдохнуть и сбежать, Муто заговорил. Его голос был тихим, но каждое слово падало тяжело, как удар молота по наковальне:       — Если ты шпион Манджиро, я сломаю твой хребет. — Угроза прозвучала так спокойно и обыденно, словно он говорил о погоде, а Седьмой почувствовал, как у него перехватывает дыхание от ледяного, животного страха. Словно бы его слова были ударом плети, словно Муто уже сейчас был разъярённым быком, несущимся прямо на него. Такемичи так и простоял, склонив голову, уставившись невидящим взглядом перед собой, пока не услышал, как тяжёлый молот с грохотом ударяет по наковальне — Муто приступил к работе. А сам омега в тот же миг сбежал из кузницы, не чуя под собой ног.       Седьмой сразу осознал, что Муто опасен и от него стоит держаться подальше. Это был не просто альфа, выполняющий приказы Изаны. В его глазах, в его ауре было что-то такое, что говорило: он способен на что угодно, если сочтёт это нужным.       Спрятавшись за конюшнями и прижавшись дрожащей спиной к шершавой деревянной стене, омега пытался отдышаться. Альфе хватило всего одной фразы, а Такемичи уже был готов от ужаса наложить в штаны. Седьмому было страшно, даже несмотря на то, что к Манджиро он не имел ровным счётом никакого отношения. Он просто хотел выжить. И для этого нужно было быть полезным Изане. И незаметным для всех остальных.