Моё имя Такемичи!

      Седьмой сидел, зажмурившись, сжимая побелевшими от напряжения пальцами штанины. Его и без того бледная, почти полупрозрачная кожа на руках казалась сейчас и вовсе фарфоровой, а под ней отчётливо проступали тонкие синие полосы вен. Он чувствовал, как альфа осторожно растирает мочку его уха — движения были почти нежными, но от этого ожидание становилось только мучительнее. Игла, подготовленная Изаной, лежала на столе, и омега знал, что вот-вот она пронзит его плоть.       Омега вздрагивает, невольно выпуская феромоны страха и боли, когда Изана резким, точным движением прокалывает его мочку. Острая, обжигающая боль длится всего мгновение, сменяясь тупой пульсацией, но Такемичи уже чувствует, как по телу разливается странное, липкое тепло — совсем не похожее на обычную реакцию на рану. Он сильнее сжимает штаны, почти вонзаясь пальцами в исхудалые бёдра, когда его нос улавливает аромат Изаны. Предгрозовой, тяжёлый, он окутывает омегу, словно плотное одеяло, и Седьмой невольно подаётся вперёд, желая раствориться в нём без остатка. Внизу живота что-то сладко, едва ощутимо тянет — он списывает это на страх и боль. Альфа старается его успокоить, укутывая собственным ароматом. Разум Такемичи почти затуманен, когда второе ухо пронзает игла и застёжка серьги сухо щёлкает.       — Я закончил, — произносит Изана. — Посмотри… — Омега открывает глаза и застывает на месте, видя своё отражение. Из зеркала на него смотрит незнакомец. Худое, бледное лицо с заострившимися скулами, на котором, словно два сапфира, выделяются огромные, чистые голубые глаза. Пухлые, искусанные от волнения губы приоткрыты, а по плечам беспорядочно рассыпались чёрные, вьющиеся кудри. Он даже не обращает внимания на серьги, подаренные ему господином, — он просто смотрит в собственные глаза. Кажется, он не видел своего отражения с самого детства, с тех пор, как ему запретили поднимать взгляд. Такемичи даже ни разу не старался рассмотреть себя. И теперь это лицо казалось ему чужим, незнакомым. Омега вздрагивает, когда ладони Изаны опускаются ему на плечи, а сам альфа прижимается щекой к его, встречаясь взглядом через отражение. В зеркале их лица оказываются рядом: его — испуганное, бледное, с огромными глазами, и лицо господина — смуглое, с острыми чертами и холодными фиолетовыми глазами, в которых сейчас пляшут тёплые искры.       — Ты даже не взглянул на серьги… — с лёгкой укоризной произносит Изана. Взгляд омеги тут же переместился на увесистые прямоугольники из тёмного металла, чем-то напоминающие карты ханафуда с изображением луны. Они были тяжёлыми, непривычными, но странным образом подходили ему. — Я специально попросил сделать нам одинаковые. — Такемичи взглянул на серьги альфы, которые были чуть длиннее, чем его, а после он вновь встретился взглядом с Изаной в отражении. — Тебе нравится?       — Да, господин Изана, — немедля отвечает Седьмой, и его голос звучит искренне, хоть и тихо. Это вызывает у альфы довольную улыбку. Он крепче обнял омегу, прикрыв глаза, прижался сильнее к нему, словно бы Изана хотел стать с ним единым целым, наслаждаясь ароматом Такемичи. А омега вдруг почувствовал, как от этого объятия по телу разливается предательское, тягучее тепло, а внизу живота снова что-то сжимается — уже сильнее, настойчивее. Он списал это на волнение и странность всего происходящего.       Изана вернулся ближе к вечеру, почти опоздав на ужин. Такемичи даже пришлось какое-то время оправдываться перед старшим братом господина. Шиничиро словно в этот день был чем-то недоволен, и омега чувствовал за его улыбкой и натянуто вежливым тоном то, как из него наружу просачивается грубость, которую альфа пытался подавить. От этого Седьмому становилось не по себе, его и без того бледная кожа, казалось, становилась ещё белее, а тонкие пальцы нервно теребили край рубахи. Словно альфа мог в любой момент сорваться и накинуться на него, разорвав в клочья.       Но когда Шиничиро в очередной раз с плохо скрываемым раздражением поинтересовался о том, как скоро вернётся Изана, господин вошёл в комнату, замирая в дверях и взглядом обводя комнату. Словно Изана пытался догадаться, что тут происходило в его отсутствие, но именно приход альфы спас Такемичи от возможного гнева старшего из братьев Сано. И Такемичи понял, почему именно господин Изана нравится ему больше — он не скрывает своих чувств и намерений. Господин Изана не лицемерит, как Шиничиро, и не относится к нему как к куску мяса, как, например, Манджиро. Если Изане что-то не нравится — он говорит это.       Уже после ужина, который, как показалось омеге, непривычно затянулся, Изана вернулся в комнату и попросил Седьмого сесть за стол, поставив напротив большое круглое зеркало на подставке. Такемичи чувствовал себя странно весь вечер: лёгкое головокружение, непривычная чувствительность к запахам, которые вдруг стали ярче и назойливее, и это непонятное, тянущее тепло внизу живота, которое то затихало, то напоминало о себе тупой пульсацией. Он списывал всё на усталость и боль в ушах.       — Я устал… — шепчет альфа, а после, наконец, отступает от омеги. — Я так сильно хочу спать. — Изана скидывает на ходу одежду с себя, а Такемичи почти мгновенно поднимается, тут же следуя за господином, собирая его одежды и осторожно проглаживая их, пока господин садился на кровать в одном исподнем. Двигаясь, омега вдруг заметил, что его собственное тело стало каким-то непривычно чувствительным: ткань рубахи, казалось, царапала кожу, а каждое прикосновение к одежде Изаны отдавалось в пальцы лёгким покалыванием.       Закончив с одеждой господина, Такемичи направляется к горящей на столе свече, чтобы перенести её ближе к господину и, оставив на тумбочке, сбегать вниз, в столовую, где должна быть горячая вода, чтобы господин мог смыть с себя дневную грязь. Но голова вдруг пошла кругом, и ему пришлось на мгновение опереться о край стола. Альфа хватает омегу за руку, не позволяя скрыться за дверью. Его ладонь обжигает ледяную кожу Такемичи, и от этого прикосновения по телу пробегает волна мурашек.       Седьмой замирает и медленно подходит к господину, когда альфа притягивает его за руку.       — Ты собрался меня бросить? — Изана обхватывает омегу за талию, упираясь подбородком в его живот, и заглядывает в глаза. Такемичи видит в них усталость, но вместе с тем и что-то ещё — тёмное, собственническое.       — Нет, господин. Я хотел принести воды для вас.       — Я не хочу умываться, — вновь прикрывая глаза, заговорил альфа, растягивая на лице улыбку. — Я слишком устал для этого. — Альфа втягивает воздух носом, уткнувшись лицом в живот Седьмого. — Ты сегодня пахнешь приятнее. Слаще. Знаешь, Шиничиро был прав, у тебя действительно приятный аромат.       Такемичи боялся пошевелиться, пока Изана просто прижимался к нему, и альфа чувствовал его беспокойные феромоны, от чего недовольно фыркал, вновь укутывая своим ароматом омегу. Это помогало — Седьмой чувствовал себя в безопасности рядом с альфой, а постоянно находящееся в напряжении тело расслаблялось, хотя странное, тянущее чувство внизу живота не проходило, а лишь притихало, словно зверь, затаившийся перед прыжком. Такемичи казалось, словно и дышать становится легче, и всё ещё горящие мочки ушей перестают болеть. Веки сами собой тяжелели, а мысли путались. Казалось, омега и сам стал засыпать, когда Изана взял его за руку и положил ладонь на свою голову. А Седьмой неосознанно зарылся пальцами в светлые, чуть завившиеся пряди, и очнулся только в то мгновение, когда по комнате разнеслось довольное урчание. Но стоило Такемичи замереть, как альфа приказал продолжить. И прежде чем Такемичи вновь начал массировать голову господина, Изана резко опрокинул его на постель, устраивая голову на груди вскрикнувшего омеги, и одним выдохом задул пламя свечи. В наступившей темноте Такемичи вдруг остро ощутил жар, исходящий от тела альфы, и то, как влажно стало между ног — непривычно, пугающе. Но усталость взяла своё, и он провалился в сон, так и не успев понять, что с ним происходит.       Изана был словно огромный кот, довольно урчащий от ласки, альфа был таким тёплым, что омеге казалось, даже в самую глубокую зиму альфа может ходить без тёплых одеяний. И пока Такемичи массировал голову альфы, тот заснул, и омега невольно и сам провалился в сон, чтобы уже на следующее утро обнаружить себя прижатым к груди господина, в его объятиях. Его худая, бледная фигура казалась ещё более хрупкой на фоне широкой груди Изаны, а тонкие пальцы, всё ещё сжимавшие край его рубашки, выглядели как лапки испуганного зверька. Словно омега был плюшевым медведем, с которым спали дети Ханагаки-сана, когда были совсем малышами — Такемичи неоднократно приходилось зашивать его, ведь он был одним на двоих и отчего-то отец мальчишек не желал покупать ещё одного, чтобы прекратить споры сыновей.       Стоило Седьмому пошевелиться, как Изана крепче прижал его к своей груди.       — Ещё слишком рано… — шептал альфа в макушку омеги. — Спи, я сам тебя разбужу…       Казалось, альфа вновь заснул, а Такемичи остался лежать, ожидая, когда господин, наконец, выспится, ведь сам омега больше заснуть бы не смог. Странное тепло в теле никуда не ушло, оно лишь затаилось, дожидаясь своего часа. И Такемичи, сам того не зная, уже стоял на пороге того, что полностью изменит его жизнь.       Ждать пришлось недолго. Не прошло и пары минут, как дверь в комнату альфы с грохотом распахнулась, ударившись ручкой о стену. Манджиро даже не подумал постучать — он никогда этого не делал, считая весь особняк и всё, что в нём находилось, своим по праву рождения. Любимчик отца, его надежда и гордость, он входил куда хотел и брал что хотел, не спрашивая разрешения. Бесцеремонно распахнув дверцы шкафа, он принялся перебирать чужой гардероб, вырывая Изану из сна.       — Ты что творишь? — хриплым со сна голосом спросил Изана, ещё не до конца проснувшись, но уже поднимаясь с постели. Манджиро тем временем с довольной улыбкой вынул из шкафа один из его фраков — тёмно-бордовый, из дорогого бархата, с серебряным шитьём по обшлагам, сшитый на заказ у лучшего портного в городе, когда Изана был чуть младше самого Манджиро. Альфа редко надевал его, берёг для особых случаев, но младшего брата это не волновало.       Прижав фрак к себе, словно он уже принадлежал ему, Манджиро довольно улыбнулся и, крутанувшись на каблуках, приложил его к груди, красуясь перед мутным зеркалом на стене.       — Скоро будет важный день! — заговорил он, даже не взглянув на Изану, полностью поглощённый своим отражением. — Отец будет устраивать смотрины для меня, я должен выглядеть отлично! Ты же не хочешь, чтобы твой младший брат ударил в грязь лицом перед невестами?       — Шиничиро — старший сын… — Изана поднялся с постели и медленно, как хищник, почуявший чужака на своей территории, направился к младшему. Такемичи же оставалось лишь сесть в постели, судорожно сжимая одеяло побелевшими пальцами. Он надеялся, что они вновь не затеют драку, потому что это было страшно. Слишком страшно для его измученного, бледного тела, которое даже сейчас, несмотря на навалившуюся слабость и непонятное тепло внизу живота, инстинктивно сжималось в ожидании чужой агрессии. — Ему должны устраивать смотрины раньше.       Изана попытался отобрать у Манджиро вешалку со своим старым фраком.       — Отец желает женить меня, — отрезал младший, с вызовом глядя брату в глаза и не выпуская фрак из рук. — Я должен выглядеть безупречно! Шиничиро сам найдёт себе жену, когда захочет, а на меня отец возлагает большие надежды.       — Твой фингал придаёт тебе шарм! — рыкнул Изана, наконец вырвав вешалку и с пренебрежением отбросив фрак на пол, прямо под ноги Манджиро. — Не смей врываться в МОЮ комнату и трогать МОИ вещи, — с нажимом произнёс он, чеканя каждое слово.       Изана смотрел на брата сверху вниз, даже несмотря на то, что был выше его всего на пару сантиметров. Но сейчас, в этот момент, он казался выше на голову — за счёт одной лишь холодной, концентрированной ярости, исходящей от него волнами.       — Не указывай мне, что делать! — Манджиро сделал шаг вперёд, оказываясь вплотную к альфе и выпуская свой металлический, с мятной нотой аромат. — Ты забрал моего омегу, я заберу твой фрак. Всё честно! Отец говорит, что я должен уметь брать своё.       Изана, словно не желая, чтобы хоть след запаха младшего остался в его комнате, резкой волной выплеснул огромное количество собственных феромонов, от чего даже сам пошатнулся, ощутив слабость в ногах. Воздух в комнате мгновенно сгустился, стал тяжёлым, удушливым, пропитанным запахом грозы и гнева.       Такое количество феромонов заставило голову омеги пойти кругом. Ему хотелось срочно выбраться на воздух, вырваться из этой липкой, давящей пелены. Седьмой закашлялся, больше не слушая спор братьев — дыхание перехватывало, а перед глазами плясали чёрные пятна. Странное тепло, что тлело внизу живота всё утро, вдруг вспыхнуло с новой силой, смешиваясь с паникой и удушьем. Такемичи попытался спуститься с кровати, но лишь запутался в одеяле и с глухим грохотом свалился на пол.       Сердце бешено застучало в груди, словно он бежал со всех ног, а каждый вдох обжигал гортань. Омега паниковал. Его тонкое, бледное тело сотрясала крупная дрожь, а под полупрозрачной кожей отчётливо проступили синие нити вен.       Кажется, он впервые ощущал собственную сущность внутри так чётко. Не как смутный шёпот на задворках сознания, а как живое, осязаемое присутствие. Сущность неожиданно сжалась от страха в комок, и Седьмой затрясся, словно в конвульсиях. Он даже не понял, как оказался подхвачен альфой на руки, а в следующее мгновение свежий воздух наполнил его лёгкие — Изана, перегнувшись через подоконник, едва не наполовину вывесился вместе с ним из окна.       Такемичи мёртвой хваткой вцепился в поддерживающие его руки, жадно хватая ртом прохладный, пахнущий близким дождём воздух. Омеге казалось, словно в его лёгкие залили раскалённую лаву, а проснувшаяся сущность скулила внутри, сбивая Седьмого с толку. Он не понимал, что происходит, и от ощущения присутствия в его голове кого-то ещё становилось не по себе. Словно все его сокровенные мысли и желания были выставлены напоказ, как грязное бельё в узких улочках на окраине города.       — Такемичи… — шёпот альфы словно резкий толчок вернул Седьмого на землю, проясняя мысли. Дышать всё ещё было тяжело, но, тем не менее, он смог избавиться от навязчивой идеи о чужом присутствии, словно бы «сущность» и не существовала вовсе. — Такемичи, всё хорошо. — Изана вернул омегу в комнату, где его собственный аромат всё ещё был сильно концентрирован, но едва альфа уложил омегу на постель, как тут же раскрыл нараспашку второе окно. — Всё хорошо… — Господин вернулся к постели и, забравшись на неё, с непривычной нежностью поднял лицо Такемичи, обеспокоенно заглядывая ему в глаза.       Седьмой закашлялся, всё ещё ощущая першение в горле, но, тем не менее, он не отрывал взгляда от обеспокоенно осматривающего его Изаны. Омега даже не вздрогнул, как обычно, когда альфа свободной рукой осторожно погладил его по влажной от пота щеке, вновь повторяя:       — Всё хорошо.       А в следующее мгновение альфа склонился к нему, оставляя на губах лёгкий, едва ощутимый поцелуй, пославший по всему телу омеги стаю мурашек, оседая теплом внизу живота. Поцелуй был неумелым, почти робким — Изана явно не знал, что делать дальше, действуя по наитию, ведомый лишь инстинктом и странным, пьянящим ароматом омеги.       Губы словно горели огнём от столь нежного жеста со стороны господина. Такемичи совершенно не ожидал, что по его щекам потекут слёзы. Такая нежность и беспокойство были собраны в одном поцелуе альфы, что Седьмому было стыдно за то, что именно он получил её. Он, а не какая-нибудь достойная альфа-девушка, способная после родить альфа-наследника.       Но раздумывать дальше у омеги не было времени. Повинуясь не разуму, а чему-то более древнему, инстинктивному, Изана, словно испробовав сладкого нектара и почувствовав его божественный вкус, вновь припал к губам омеги. На этот раз поцелуй был более настойчивым, жадным, хотя всё ещё неловким. Альфа словно хотел испить Такемичи до самого дна. Повалив омегу на кровать, он ловил каждый его вздох собственными губами, не давая опомниться, и, подсунув руку под спину омеги, прижал его плотнее к себе.       Несмотря на все топорные, неопытные движения, альфа был аккуратен, даже нежен. Он не знал, как правильно, он просто следовал за своими желаниями и реакциями омеги. А омега таял под этой неумелой, но искренней лаской. Его мозг словно превращался в бесформенное нечто, не способное мыслить разумно. Даже вновь зашевелившаяся внутри сущность сейчас не заставляла омегу беспокоиться о себе, ведь он поддался её желаниям. А желания эти были просты и понятны: отдаться, принять, принадлежать.       И тогда, ведомый уже собственным инстинктом и опытом — горьким, травматичным, но всё же опытом, — Такемичи начал действовать. Неосознанно выпуская собственный аромат, наполненный возбуждёнными феромонами, он словно ожидал, что Изана зарычит, как голодный пёс, охраняющий свою еду. Седьмой довольно заурчал в ответ, обхватив альфу за шею и прижимая его к себе с неожиданной для самого себя силой. Проявляя невиданную смелость, он отвечал на поцелуй умело и глубоко, гонясь за губами господина. Такемичи, словно разбитая на миллиарды осколков статуэтка, собирался вновь как по волшебству, о котором слышал из сказок, что читали детям Ханагаки-сана. Он знал, что делать. Знал, как доставить удовольствие альфе, даже если сам никогда не получал его взамен.       Его руки больше не дрожали от страха. Травматичная память тела услужливо подсказывала нужные движения. Он позволил себе забраться ладонями под рубашку Изаны, оглядывая горячую, гладкую кожу. Сейчас Такемичи дрожал только от возбуждения и предвкушения. Он даже не сразу осознал, насколько влажными стали его штаны, напитываясь выделяющейся смазкой. Даже возбуждённый аромат альфы больше не раздражал рецепторы — он пьянил, заставлял желать большего. Сам от себя не ожидая, Такемичи, когда Изана оторвался глотнуть воздуха, потянулся за альфой, проводя языком по его шее, слегка прикусывая кожу, вырывая из уст господина возбуждённо-удивлённый вздох.       Такемичи никогда не чувствовал себя настолько смелым и готовым к действию. Даже когда самостоятельно ублажал Ханагаки-сана в моменты, когда тому было лень двигаться. Но там был страх и отвращение. Здесь же — пьянящее, всепоглощающее желание. Если бы Такемичи мог думать хоть чуточку разумнее — он бы не узнал себя.       Он зарылся пальцами в волосы господина, как прошлым вечером, вызывая по телу альфы стаю мурашек. Он знал, что это приятно. Знал, как сделать ещё приятнее. Изана припал губами к шее омеги, желая добраться до источника этого сладкого аромата, улавливая носом все изменения в нём. Его затуманенный похотью мозг не сразу понял, что омега не просто «потёк» для него, а у него начался настоящий «жар» — «течка». Но даже когда Изана наконец понял это, ему было плевать, потому что он хотел этого омегу, что так открыт и беззащитен под ним. И который, был сейчас куда более умелым, чем он сам. Изана чувствовал, как удлинившиеся ноготки омеги осторожно почёсывают его голову, едва не заставляя урчать и закатывать глаза, а заострившиеся клыки осторожно покусывают кожу на его шее.       Изана слышал, что омеги в течку могут начать перекидываться в зверя, но ему было известно лишь о более звериных повадках: будто омега в жаре, раздвинувшая ноги перед альфой, теряет рассудок и может только скулить о том, чтобы оказаться на члене господина. Никто и никогда не упоминал, что омеги перекидываются в звериную форму, Изана вообще не знал, что омеги тоже способны на такое.       Но удивление Изаны продержалось не дольше пары мгновений, прежде чем омега, наконец, не застонал ему прямо в ухо, вынуждая его удовлетворённо урчать. В этом стоне было нечто большее, чем просто похоть. Это был призыв, понятный на каком-то древнем, животном уровне. Омеге нравится то, как альфа нежен с ним, и Изана это осознаёт. Он чувствует, как руки Такемичи направляют его, как его бёдра сами подаются навстречу.       Он резко отрывается от такой сладкой на вкус шеи омеги. Желание вновь прильнуть к ней и вгрызться клыками никак не покидало, но, тем не менее, альфа навис над омегой, отмечая, как чуть удлинился зрачок в огромных, голубых глазах Такемичи. От этого внизу живота потянуло, и альфа, вторя внутреннему зверю, довольно заурчал. Подчиняясь рукам омеги, что ловко освобождали его от остатков одежды, он без труда разорвал рубаху омеги, а следом и штаны, оголяя перед собой то, что по праву должно принадлежать ему. Худое, бледное тело Такемичи с проступающими рёбрами и тонкой сеткой вен казалось сейчас невероятно красивым и желанным. Он заслужил этого омегу и точно знает, что омега хочет его точно так же, как и он его.       Обычно жар омег не настолько явен, ведь они не чувствуют ни ароматов, ни запахов, ни феромонов, так что их мозг почти не затуманивается, да и течка пролетает быстро, порою даже без физической стимуляции, оставаясь незаметной как для самих омег, так и для окружающих.       Но Такемичи отвечает собственными феромонами и ароматом на каждое колебание аромата Изаны. Он не просто пассивно принимает — он ведёт, направляет, подсказывает своим более опытным телом. И отчего-то альфа даже рад, что Манджиро не видит того, как он наслаждается СВОИМ омегой, а ведь совсем недавно он бы хотел этого. Чтобы увидеть расстроенное лицо братца. Но он благодарен всем существующим богам за то, что тот выскочил, как только Изана взорвался своим ароматом. У брата всегда был чувствительный нос.       Изана осторожно касается такой тонкой, почти прозрачной кожи омеги. Альфе даже кажется, что он с лёгкостью может поранить Такемичи, если слишком сильно сожмёт. Под его пальцами отчётливо прощупывались рёбра, ключицы выступали слишком остро, а кожа, несмотря на лёгкую округлость, появившуюся за время жизни у Изаны, всё ещё казалась болезненно-бледной. Но, тем не менее, он устраивается между ног омеги, видя, как из него вытекает смазка, пачкая разорванные штаны и постель под раскрасневшимся то ли от стыда, то ли от жара омеги.       Напряжение в собственных штанах кажется невыносимым, а тихое поскуливание Такемичи призывает Изану к более серьёзным действиям. Омега сам тянется к нему, помогая освободиться от последней преграды, его движения точны и уверенны. Он спускает собственные исподние штаны и вновь наваливается на омегу сверху.       Изана не знает точно, как это делается, так как подобные разговоры всегда пролетали как-то мимо него. Он не гнался, как Манджиро, за плотскими утехами, Изана всегда следовал за знаниями. Он всегда желал встать во главе семьи. Сейчас же он полностью во власти инстинктов, ведомый сущностью и умелыми, направляющими движениями омеги.       Он прижимается к замершему под ним омеге и не понимает сам, чего ждёт. Кровь внутри бурлит, он чувствует аромат и жар омеги, его возбуждение, сущность внутри скулит и просит взять то, что принадлежит по праву, но Изана ждёт. Ждёт, сам не зная чего. Может быть, разрешения.       Омега поднимает на него свой затуманенный похотью взгляд, и это кажется красивым. Омега, принадлежащий ему, действительно красив, и если бы Изана не знал истинные намерения Манджиро, он до сих пор бы считал, что это просто очередная глупая шутка.       — Гос-сподин Изана… — простонал омега, вырывая альфу из мыслей, словно возвращая в реальный мир. Он сам прильнул к его губам, вновь умело и глубоко целуя, и в то же время направил его бёдра, помогая войти. Изана схватил с его приоткрытых губ тихий стон, когда медленно погрузился в горячее нутро.       Изана замер, находясь внутри. Это было горячее, чем он ожидал, омега обхватывал его и пульсировал вокруг. Альфа задыхался от этого ощущения, чувствуя, как напряжение резко отступает, и, сам того не ожидая, он изливается внутрь почти сразу же.       Изане кажется, что его сердце, колотящееся в груди слишком быстро, на мгновение вовсе замерло, а во всём мире словно пропал звук. И единственное, что оставалось неизменным — это пульсирующее нутро омеги, его аромат и короткие ноготки, врезавшиеся в его спину, заставили прийти в себя. Такемичи не дал ему опомниться, не дал скатиться в неловкость первого раза. Он продолжал двигаться, сжиматься, шептать что-то неразборчивое, и возбуждение Изаны вспыхнуло с новой силой.       Изана, следуя желанию сущности протолкнуться глубже внутрь омеги, проталкивая семя как можно дальше в матку, замер, ощущая, как чувствительный узел запирает его внутри омеги. Изана рвано выдыхает, утыкаясь лбом в подушку рядом с головой подрагивающего омеги.       И в этот момент дверь в его комнату распахивается.       — Прочь! — рычит Изана, прикрывая своим телом Седьмого. Нос улавливает аромат Шиничиро, и внутренний зверь скалит клыки. Отчего-то в мыслях лишь то, что сейчас у него заберут омегу, и он больше никогда не сможет увидеть его. Кажется, и сам омега почувствовал неладное: его аромат усилился, а феромоны страха забивались в нос альфы. Омега задрожал, а затихшее в груди сердце Изаны вновь забилось с бешеной силой, когти и клыки удлинились. Альфа зарычал, устремив взгляд на замершего в дверях Шиничиро, и, сам не ожидая от себя, вонзил клыки в шею омеги, в место, где аромат был концентрированнее всего.       Омега всхлипнул, его ногти глубже вошли под кожу альфы, и Такемичи замер. Его аромат стал более спокойным, а Изана всё не отрывал взгляда от Шиничиро, чувствуя во рту привкус крови и словно бы какого-то нектара — сладковато-пряного.       И лишь только когда Шиничиро осторожно вышел за дверь, держа руки на виду, Изана наконец отпустил омегу, как-то слишком осторожно зализывая собственный укус. Его тело всё ещё было соединено с Такемичи узлом, и он не мог пошевелиться, но сейчас это ощущение казалось не пугающим, а правильным. Словно так и должно быть.

***

      Седьмой проснулся глубокой ночью, чувствуя себя неприятно липким и опустошённо уставшим. Всё тело казалось чужим, ватным, а простыни под ним неприятно холодили влажную кожу. Он помнил то, что произошло, лишь отрывками — яркими, обрывочными вспышками, словно кто-то безжалостно вырвал страницы из книги его памяти. Словно целый день просто исчез, растворился в тумане. Единственное приятное чувство, оставшееся у него, — это тепло. Глубокое, разлившееся по всему телу тепло, какого он никогда не знал. Омега даже не ощущал боли, как было всегда после прикосновений Ханагаки-сана. Такемичи просто чувствовал себя странно, непривычно хорошо.       Он осторожно пошевелился, тут же понимая, что находится в объятиях спящего альфы. Чужие руки всё ещё сжимали его в кольцо, властно и одновременно защищающе. Картины того, как альфа раз за разом наполнял его, то нежно лаская — будто боясь сломать хрупкое, бледное тело, то вдалбливая в кровать, как голодный зверь, пожирающий свою добычу, заставили омегу смутиться. Щёки, и без того раскрасневшиеся после жара, вспыхнули с новой силой, и он спрятал лицо в мягких, пахнущих грозой подушках.       Изана пошевелился, и Такемичи почувствовал, как альфа медленно выскальзывает из него. С ещё большим смущением он осознал, что до сих пор господин находился в нём, завязав, наверное, около пяти раз. Тягучее, непривычное ощущение пустоты и влаги заставило его инстинктивно сжаться. Альфа плотнее прижал омегу к себе, утыкаясь носом в его шею — Изана спал, делая всё это неосознанно. Его горячее дыхание щекотало место укуса, заставляя по телу пробегать приятные мурашки. И глаза Седьмого тоже стали слипаться. Он чувствовал себя в руках альфы защищённым и нужным. Такое непривычное, нежное чувство, поселившееся в груди, приятно согревало сердце. Он не знал, что это — любовь, привязанность или просто инстинкт омеги, нашедшего сильного альфу. Но ему было всё равно. Впервые за свою жалкую жизнь он не хотел умирать.

***

      — Он завязал тебя? — Такемичи отступил, опустив взгляд в пол. Его босые ступни бесшумно ступали по холодным каменным плитам коридора. Он желал оказаться сейчас как можно дальше от этого узкого прохода, в котором Манджиро его поймал, в буквальном смысле нагнав и заставив остановиться.       Уже следующим утром, проснувшись, Такемичи понял, что находится в комнате один. Изаны нигде не было. На полу сиротливо валялись разорванные остатки его старой одежды, напоминая о безумстве минувшей ночи. Седьмой, надев свою старую, грубую рубаху вместо порванных альфой вещей, приступил к своей обычной рутине. Он периодически уходил в собственные мысли, но теперь, к своему стыду, он мечтал не о воображаемой жизни бетой или альфой, а о господине. О его странных, фиолетовых глазах, о его неумелых, но нежных прикосновениях. Омега ничего не мог с собой поделать, особенно когда внутренняя сущность ощущалась так ярко, будто то засыпала, то просыпалась, вновь испуская тихие, довольные феромоны. И за этим всем Такемичи слишком поздно почуял Манджиро. Резкий запах металла и мяты ударил в нос, словно ледяная вода, заставив его замереть на месте.       — Отвечай мне! — Резкий хлопок ладонью по стене у самого уха дал омеге понять — он в западне. Альфа поймал его в клетку собственных рук, заставляя вжиматься в шершавый камень стены. Его лицо было совсем близко — искажённое злобой и чувством оскорблённого превосходства. Душащий аромат феромонов заставлял внутреннюю сущность паниковать и сжиматься. Такемичи хотелось просто проснуться. — Отвечай, блядь!       Хлёсткая пощёчина обожгла щёку огнём, и Седьмой бы без сомнения упал на пол, если бы не рука Манджиро. Альфа схватил омегу за ворот грубой рубахи и встряхнул, с силой ударяя затылком о стену. Перед глазами вспыхнули искры, а в ушах зазвенело. Такемичи чувствовал, как его худое тело сотрясает мелкая дрожь — ему было до ужаса страшно. Страшно не только за себя, но и за того, другого, кто теперь, кажется, был частью его самого.       — Ты что, глухой?! — шипел, словно змея, альфа. Его хватка на вороте стала ещё крепче, а дыхание обжигало лицо. — Изана тебя завязал?!       — Да! — всхлипывая, признался Такемичи, не в силах больше лгать под этим давящим взглядом. Он почувствовал, как Манджиро его отпустил, но не успел он даже выдохнуть, как ощутил руки альфы на своих бёдрах. Грубые, жадные пальцы впились в кожу сквозь тонкую ткань.       Альфа, не церемонясь, задрал подол рубахи, прижимаясь к бедру Такемичи возбуждённым пахом.       — Сейчас, блядь! — шипел он, и Такемичи почувствовал, как пальцы Манджиро грубо, без всякой подготовки, проникают в него. Сухое, болезненное вторжение заставило его вскрикнуть. Внутренняя сущность, та, что ещё недавно мурлыкала от ласк Изаны, ощетинилась, зарычала. И Седьмой, сам от себя не ожидая, оцарапал альфу, оставляя глубокие кровавые борозды на его шее, и изо всех сил оттолкнул Манджиро от себя. Воспользовавшись секундным замешательством альфы, он рванулся в сторону жилых коридоров.       Не успел омега и трёх метров пробежать, как оказался прижат к холодному полу. Он упал, сильно ударившись грудью и выбив из лёгких весь воздух. Альфа сел на него сверху, всей тяжестью прижимая к полу.       — Я смотрю, ты совсем расслабился! — заговорил Манджиро, и в его голосе слышалось не только раздражение, но и удовлетворение от осознания своей власти. А в следующее мгновение мир перед глазами потемнел. Сильный удар в висок, и сознание погасло.       В следующий раз, когда Такемичи пришёл в себя, его руки онемели и были туго подняты над головой. По сути, он просто висел на собственных связанных верёвкой руках, едва касаясь босыми ногами земли. Его глаза были завязаны плотной, грубой тканью, не пропускавшей ни лучика света.       Такемичи чувствовал рядом с собой липкий, металлический аромат Манджиро и просто снующих туда-сюда людей. Он слышал их шаги, приглушённые разговоры, но никто не останавливался. Никто не вмешивался. Омега попытался пошевелиться, но стоило ему лишь двинуться, как его спину тут же обожгло невыносимой болью, вынуждая закричать и качнуться вперёд, чтобы хоть как-то опереться на ослабевшие ноги. Но даже этого было мало, чтобы хоть немного расслабить вывернутые руки.       Седьмой даже не понимал, что происходит, когда услышал такой знакомый до боли звук рассечения воздуха, а после его спину вновь обожгло огнём. Что-то тёплое и липкое потекло по его оголённой спине.       Омега всхлипнул. Было больно и страшно. Страшно от того, что он ничего не видит, страшно от того, что он один на один с младшим из братьев Сано. Даже несмотря на то, что вокруг было множество людей, никто не остановится и даже не посмеет попытаться помочь ему. Он был всего лишь омегой. Вещью, которую наказывает её законный владелец — так они, наверное, думали.       Седьмой закричал, заливаясь слезами и пытаясь хоть как-то уйти из-под ударов, но верёвки не хватило даже для шага, а хлёсткий удар в очередной раз обжёг кожу. Такемичи чувствовал, как кожа на его запястьях медленно стирается, оставляя на верёвках влажные следы. Внутренний омега забился в истерике, и Седьмой, вторя ему, разрыдался ещё сильнее. Он даже не пытался контролировать собственные феромоны. Такемичи было больно и страшно — именно эти чувства были в его аромате, густом и горьком, как полынь.       Очередной удар плети, и Седьмой чувствует, как под ним становится слишком мокро. Он даже не понимает — это его кровь или моча. Его тело больше ему не подчинялось. А Манджиро всё не останавливается, заносит руку для нового удара. Омега, даже не видя, слышит шорох одежды и пытается сжаться в комок. Но это не спасает — плеть ложится ровно поперёк спины, заставляя Седьмого задыхаться от боли. Ему кажется, что даже кричать он больше не может. Голос сорвался, и теперь из горла вырывались лишь сиплые, жалобные хрипы.       Манджиро подходит к омеге со спины и шипит ему на ухо с ледяным торжеством:       — Давно тебя не пороли, да? Совсем забыл своё место, мусор. — Ладонь альфы ложится поверх израненной спины, а острые ногти впиваются в оставленную кровавую борозду, заставляя омегу истошно визжать от боли и извиваться, причиняя себе ещё больше страданий. — Ничего страшного, я напомню, где твоё место. Ты — моя собственность. Изана просто взял тебя поиграться, но я умею ждать. И я всегда получаю то, что хочу.       Манджиро издал короткий, лающий смешок и хлопнул омегу по спине, чтобы сделать два шага и вновь оставить кровавую полосу на и без того израненной плоти.       Минутное затишье позволяет омеге уловить принесённый ветром аромат Муто. Тяжёлый, мускусный запах, смешанный с запахом угля и металла. Скорее всего, просто наблюдающий за этим альфа стоит у своей кузницы. А Такемичи слышит, как из воды Манджиро вынимает явно замоченную в соли розгу. По звуку — длинную, гибкую. Такемичи становится плохо. Желудок скручивает спазмом, а перед глазами, даже под повязкой, плывут красные круги.       Ему хочется молить о пощаде, просить остановиться, ползать в ногах Манджиро, лишь бы он прекратил. Лишь бы Манджиро наконец остановился. Но Такемичи молчит. Молчит, как было всегда — так, как его учили раньше. Кричать можно, молить — нельзя. Мольба только раззадорит.       Альфа равнозначен господину, а господин подобен божеству. Божество не ведает жалости.       Очередной удар рассекает кожу и разъедает рану солью, вынуждая Седьмого биться на месте, как свинку на скотобойне. Боль была такой всепоглощающей, что на мгновение он перестал чувствовать что-либо ещё. Только соль, впитывающаяся в сырое мясо.       К омеге медленно возвращаются мысли, знания, о которых он позабыл, оказавшись под крылом господина Изаны. Он как слепой котёнок повёлся на тепло, а вместо груди матери попал в ведро с водой. Седьмой уже не перестаёт кричать между ударами, понимая, что ещё немного — и на его спине не останется ничего, кроме открытого мяса. Он чувствовал, как его тело слабеет, как жизнь по капле покидает его.       Такемичи вновь слышит, как розга рассекает воздух, но удар не настигает его. Вместо этого он чувствует стремительно приближающийся к ним аромат господина Изаны. Предгрозовой, тяжёлый, пропитанный животной, неконтролируемой яростью. Альфа был в бешенстве.       — Ещё один удар, и я выгрызу твой кадык! — кричит на брата Изана, останавливаясь всего в паре метров от подвешенного к столбу омеги.       — Да ну? Из-за какой-то омеги ты собираешься убить брата? — Безвольно повисший на своих руках, Седьмой слышал всё ехидство в голосе младшего Сано. От этого становилось не по себе, но ещё хуже было от давящего аромата господина и пульсирующей боли в спине. — Омега тебе важнее семьи? Что скажет отец, когда узнает, что ты готов перегрызть глотку его наследнику из-за куска мяса?       — Не смей…       Манджиро лишь хмыкнул, и вновь звук рассечения воздуха — и его спину пронзает новая, ослепляющая боль, на мгновение отключая все чувства и сознание. Но ненадолго. Седьмой, придя в себя, с удивлением услышал рядом с собой возню. Ароматы Манджиро и Изаны перемешивались меж собой, пытаясь подавить друг друга. Воздух стал густым, удушливым, пропитанным металлом, грозой и кровью. Такемичи был уверен, что они собирались порвать друг друга голыми руками, когда парней растащили стражники, прижимая к земле и не позволяя шелохнуться.       — Вновь устроили сыр-бор из-за омеги! — Голос отца Изаны, холодный и пропитанный отвращением, заставил омегу задержать дыхание.       — Это мой омега! — Голос Изаны звучит сдавленно, его прижимают к земле, но, тем не менее, в нём слышится сила и готовность отстоять каждую сказанную букву. — Мой!       Такемичи почувствовал, как рядом с ним остановился господин Макото. Хотелось тут же закричать, как от удара. Седьмому просто хотелось кричать от безысходности. Ощущение кого-то вроде Макото за спиной делало омегу жалкой букашкой под колесом колесницы.       Пальцы господина сжались вокруг тонкой шеи, и Такемичи понял. Он буквально почувствовал, что с каждым миллиметром, пока его шея сжимается в тонких, аристократичных пальцах, его жизнь ускользает. Он даже не мог вдохнуть. Его бледное лицо начало синеть, а огромные голубые глаза закатились.       — Макото… — Голос Мансаку Сано раздался совсем рядом. Омега даже не почувствовал его присутствия. — Убери руки от этой омеги.       — Это яблоко раздора, — спокойно отвечал Макото, пока омега чувствовал, как медленно сжимавшиеся пальцы остановились.       — Эта омега по праву принадлежит Изане. — Старик подцепил повязку, стягивая её с глаз омеги, и брезгливо откинул её в сторону. Свет ударил в глаза, заставляя зажмуриться. — И вообще не понимаю твоих опасений. Ты сам убил своих братьев и занял место главы. Какое тебе дело до справедливости?       Между мужчинами повисла звенящая тишина. Седьмой отыскал взглядом прижатого к земле сразу тремя охранниками Изану. Его светлые волосы были в грязи, лицо искажено яростью, но он не отрывал взгляда от Такемичи и, казалось, всё ещё старался освободиться. Макото резко отдёрнул свою руку, убирая её от шеи омеги, позволяя тому вздохнуть полной грудью. Воздух со свистом ворвался в лёгкие, обжигая их.       — Я последую новому закону, потому что старый слишком жесток и…       — Просто Манджиро — твой любимчик, и ты знаешь, что Изана развивается лучше, чем твой сын… прекрати врать хотя бы в присутствии свидетелей. — Мансаку вынул из кармана нож, блеснувший в лучах солнца, кажется, заставив вздрогнуть сразу всех окружающих. Но он лишь срезал верёвку, позволяя омеге наконец расслабиться и ощутить боль в руках на полную. Седьмой рухнул на землю, не в силах удержаться на ногах. Его плечи и запястья горели огнём. — Правитель своим указом лишь предал традиции нашего народа, хотя мы испокон веков грызли глотки за власть.       Мансаку хмыкнул, с вызовом уставившись на сына, и, сложив руки на груди, заговорил с усмешкой:       — Эти времена давно уже прошли, — бросил Макото, но его голос дрогнул.       — Но вкус крови всё ещё на языке. — Старший альфа улыбался, чувствуя свою правоту. — Забирай своего Манджиро и не прикасайся к этой омеге.       — Ты уже давно не управляешь мной, с тех пор как оставил пост главы.       — Да неужели? — Напряжённое молчание повисло между ними, пока Макото наконец не фыркнул, разворачиваясь и жестом заставляя стражу отпустить Манджиро. Младший альфа поднялся с земли, отряхивая дорогую одежду, и бросил на Изану полный ненависти и унижения взгляд.       — Я ещё не закончил с тобой, Изана, — напоследок проговорил отец и утянул младшего сына за собой.       Седьмой всхлипывал, сидя на земле, от боли и страха, от того, что однажды Манджиро никто не остановит, и тогда…       Мансаку присел рядом с ним, поднимая на себя его залитое слезами и кровью лицо. В его глазах читался не столько гнев, сколько холодный, оценивающий интерес.       — Так вот оно, яблоко раздора… — Старик пошевелил усами, расправляя их пальцем. — Давно пора было их расшевелить. — Отпустив омегу, альфа поднялся, оборачиваясь к страже, что всё ещё прижимали к земле Изану. — Долго вы собрались валять в грязи вашего господина?       Моментально Изану отпустили, и тот, даже не до конца поднявшись на ноги, словно не видя ничего перед собой, кинулся к омеге. Он рухнул рядом с ним на колени, обхватывая его лицо ладонями и дрожащими пальцами стирая слёзы. В его фиолетовых глазах плескалась такая смесь ярости, боли и облегчения, что Такемичи, даже сквозь собственную боль, почувствовал это.       — Когда я был ещё совсем малышом, мой дед рассказывал о том, как раньше омеги всегда были причиной большинства смертей, — негромко произнёс Мансаку, подойдя к Изане со спины и не обращая внимания на его низкий предостерегающий рык. — Много времени прошло, но омеги всё ещё манят нас… А этот, кажется, манит особенно сильно.