Во славу Кракена

      Быть мерзавцем не так забавно, как кажется на первый взгляд.       Со стороны это может показаться почётным — все эти восхищённые возгласы мелких безымянных пиратов, втайне пытающихся вставить в собственное обычное имя чужой псевдоним. Они восхищаются, провозглашают. С трепетом произносят имя оригинала.       Эдвард понятия не имел, насколько глубоко и крепко засели всеобщие убеждения о его кровожадности. Эдвард не знал, как сильно моря боятся его. Не ведал, какой ужас наводит на окружающих глупая кличка, придуманная в детстве ради развлечения. Ради иллюзии того, что он не просто бедный парнишка, устроившийся матросом к опытным взрослым мужчинам и не имеющий возможности добраться до бритвы.       Конечно, в своё время борода действительно была чёрной.       Какие-то смутно далёкие годы назад, когда злодейства хоть на пьяную, хоть на трезвую голову, казались всего лишь детским развлечением. Глупой игрой. Когда Эдвард не вкладывал в свои поступки само понятие слова злодейство.       Что это такое вообще?       Разве ударить кого-то кнутом — так уж жестоко? В самом деле — это может сделать любой идиот. Для этого не нужны ни фантазия, ни сноровка. Рецепт этого нехитрого действия — один кнут и одна рука. Кто же знал, что побочным действием станет ужас на лицах окружающих. Ведь основным эффектом был смех из уст уважаемых друзей.       Эдвард не думал о том, что ему нужно выживать. Эдвард жил. Как умел, как получалось, как позволяли обстоятельства. Если нужно было защищать собственную шкуру, он защищал. Нужно спасти друга — он спасал. Найти денег, чтобы прокормиться голодным вечером — без проблем.       Эдвард впал в ступор, когда узнал, насколько сильно слухи распространились над бушующими волнами карибских морей.       В его понимании ничего из его деятельности не было чем-то выдающимся и достойным страха или, Дейви Джонс его упаси, восхищения. Просто действия. Без скрытых в них мотивов, без злобных умыслов.       Однако почему-то эти пираты и обычные матросы отказывались даже дать бой, сразу вывешивая флаг отвратно белого цвета. Скука смертная — это даже не пиратство. Это черти знают что.       За последнее время Эдварду надоело это бессмысленное одно и то же, заключающееся в том, чтобы услышать испуганные возгласы, увидеть спины прыгающих за борт людей, а после глупо забрать награбленное. Это даже не награбленное. Это по глупости отданное.       Ей Богу, с Эдвардом было всего трое людей, один из которых — Иззи, какого хрена целая команда из десятков моряков разворачивала корабль, только завидев в трубу его чёрную бороду.       Эдварду надоело. Мало того, что факт существования не приносил никакой радости, так ещё и сам смысл жизни, заключающийся в странном термине — пиратство, извращённо превращал всё в какой-то фарс.       Бла-бла, Чёрная Борода!       В гробу он всё это видел.       Ясное дело, как только какой-то второсортный пиратишка без стажа и славы предложил ему… ладно, Эдвард не хочет думать об этом даже в собственных мыслях, пусть будет — пойти к чёрту — это вызвало, как минимум, интерес.       Ну в самом деле — хоть не сверкающие каблуки натёртых блеском сапог, скрывающихся в солёных волнах.       Эдвард закатил глаза, как только этот, как его… Чёрный Пит — серьёзно? — выдал восхищённую оду его деяниям. Это каким, интересно, деяниям? Выдуманному в детстве имени, недельной небритости и парочке жестоких расправ над врагами?       Эдвард это даже жестокостью не считал. Так какого, спрашивается, хрена все вокруг звали его таким великим мерзавцем?       Беспросветное тяжкое бремя…       Он ведь и убил всего один раз в своей жизни и то… помнил только пелену в глазах до и мёртвое тело под ногами после…       А Боннет, он словно… не слышал вообще ни слова о нём.       Что? Кто? Какой-то там Борода?       Пусть полижет мне яйца.       Чёртов Джентльмен…       Эдвард мог убить его, пока Боннет валялся в постели в пылающем бреду, всё время повторяя имя… вероятно, жены, а может, любовницы. Нет, аристократы, как правило, любовниц не имеют, а значит, всё-таки жены.       Эдвард мог. Но не стал. И не только потому, что слухи преувеличены и имеют тенденцию расти в геометрической прогрессии с каждым новым ртом, который их произносит, но просто потому, что Эдвард мерзавец, но не до такой степени, чтобы убивать спящего. Он же не может защищаться. Даже у пирата есть какое-никакое понятие чести. Меняющееся от ситуации к ситуации и зависящее сугубо от выгоды, но оно есть!       Не стоило ему давать Боннету возможность открыть глаза. И открывать рот тоже.       Целее были бы нервы Эдварда.       Не родилась бы тогда в сердце чертовски противоречивая мысль о том, что быть мерзавцем — дело не обязательно навязанное слухами, и делать это нужно потому что просто нужно — так сказали все, так сказал Иззи. А быть мерзавцем — дело выбора. Хочешь — сделай гадость, ударь кнутом между ног, столкни за борт, прикажи повесить на рею. А хочешь — дай человеку возможность побыть тем, кем мечтает. Цена маленькая — одна кожаная куртка и пара штанов. Улыбка и блестящие наивным восторгом глаза на сдачу.       Даже грабить не нужно — сам отдал, бесплатно и добровольно.       Странное чувство, непонятное.       Вроде приятное, а вроде и с ощущением некоего подвоха — отдать взамен что-то всё же придётся.       Эдвард отдал. Не сразу, конечно, ему это дали в кредит. А потом отобрали с нехилыми процентами.       Боннет, как наивный ребёнок, в свои гордые года не желал признавать, что перед ним Чёрная Борода. Дело ли в том, что Эдвард представился ему иначе сразу, и Боннет, как истинный джентльмен, соблюдал приличия, но чем дальше это заходило, тем сильнее Эдвард задумывался, что дело не в грёбанной вежливости.       Боннет не видел его. Не видел Чёрную Бороду в личности Эдварда. Видел лишь Эдварда Тича — мальчишку, который однажды от недостатка денег и голода проник на корабль, а после придумал себе глупую кличку, с криком и ножом бросившись на своего первого испанского солдата. Человека, слегка подзаебавшегося от вечной погони за громким делом, в котором будут воспевать его славу. Уставшего бандита, так сильно желающего спихнуть эту должность на кого-то другого, тихо загорая где-нибудь в саду загородного домика.       Изначальный план провалился — Боннета убить не вышло. Как человеку с таким доверчивым и честным взглядом можно вонзить нож в спину? Эдвард пират, а не наёмник. Эдвард мерзавец, но не дьявол.       А потом пошло-поехало. Что-то совершенно не пиратское по мнению Иззи, зато весёлое по мнению Эдварда. Ладно, возможно, косички в бороде были перебором, но этим глазам как отказать?       И дело было далеко не в том, что Боннет упорно не желал слышать «Чёрная Борода», раз за разом произнося своё «Эд». А в том, что «Эд», как идиот, поверил в то, что у него есть чёртов выбор.       Не быть Чёрной Бородой.       Это странное чувство, терзающее изнутри. Так и говорящее — легко быть тем, кто ты есть на самом деле, трудно оправдывать чужие ожидания. Кто-то хочет видеть в тебе мерзавца — это не сложно, просто дай им это. Это всего лишь один удар и толчок за борт. Один приказ — Иззи готов на всё, даже собственные руки марать не придётся.       Проблема в простом нежелании быть тем, каким хотят видеть. Пусть великим и ужасным, пусть это приносит пользу и весьма приятную.       Но как же просто быть… собой. Тем, кем родился изначально, а не тем, кем сделали гадкие обстоятельства жизни, проявляющиеся в бесконечных унижениях и необходимости давать отпор, чтобы не быть избитым или, что хуже, утопленным. А может, хуже избитым — утопленникам плевать на то, чего от них хотят.       Боннет сделал самое худшее, чем все, кто был вокруг. Чем блёклые второсорты, шепчущие его имя, чем чёртов Иззи, преданно смотрящий в глаза. Нет, их визги пережить можно, они привычны и в общем безразличны.       Но Боннет дал ему надежду…       Надежду, что быть собой не только неплохо. Но и то, что такого, какой ты есть на самом деле, кто-то может принять.       И полюбить.       С этим Эдвард погорячился. Он-то, как идиот, поверил в то, что простого «Эд» достаточно.       Достаточно предложения всё изменить, начать новую жизнь.       Эдвард хотел. Так чертовски хотел забыть собственную сделанную личность, названную именем едва ли подходящим детской книжке. Забыть людей, в страхе разбегающихся от него, не успевал он открыть рот и даже поздороваться.       Всё не так просто.       Просто хотеть недостаточно.       Хрен его знает, что должно быть достаточно. Хватит лишь того, что рассвет ему пришлось встречать одному…       Много рассветов Эдвард встретил один за свою жизнь, но только в этот было так больно.       Ощущать предательство.       Нет, сперва Эдвард, как преданный «Эд», впал в панику. Боннет не появлялся несколько часов, в то время как он сидел на берегу, всё сильнее раскапывая песок под пальцами. Что-то случилось. Что-то точно случилось, что задержало Боннета, из-за чего он не вышел к нему в назначенный срок.       Просто потом Эдвард понял — если бы что-то случилось, Боннет бы закричал. Позвал на помощь. Да и что могло с ним случиться? Чертяка при всём своём джентельменстве даже Иззи победил в дуэли — что ему какая-то кучка солдат?       Поэтому в сознании осталась только одна мысль. Когда солнце медленно поднималось, окрашивая небо и берег алым заревом, Эдвард смотрел на по-прежнему пустой причал, гребя в сторону корабля.       Он бросил его.       Предал доверие. Разломал на части с таким трудом и несмазанным скрипом открывшееся сердце, сперва подобрав к нему идеальный ключик, а после выкинул, как ненужный отработанный хлам.       К чему тогда всё было? К чему признания и постоянные попытки сблизиться?       Для чего отвечать на его поцелуй, а после бросать за борт?       Всё верно — ответ на самом деле прост.       Потому что Эдвард мерзавец. Потому что Чёрная Борода отпугивает каждого, кто только завидит его силуэт в тумане. Без возможности на альтернативный исход.       Тем больнее изломанная надежда.       Первые дни Эдвард старался держаться. Заперся в каюте Боннета, где абсолютно каждая деталь напоминала о бывшем аристократе. Завернувшись в его любимый халат, заполз в крохотный шатёр, сооружённый из остальных его вещей в надежде, что только так сможет отойти от этого ощущения.       Не получалось.       Разрастаясь только сильнее, оно забиралось в самые глубины, разрывая на части, затмевая собой весь свет, который Боннет умудрился поселить в его проклятой безрадостной душе.       Щупальцами обвиваясь вокруг сердца, тоска душила всё сильнее, а в голове набатом отбивалось только одно.       Бросил.       Ушёл, оставив одного.       Тяжело забыть. Невозможно простить. Час за часом ворочаясь в ворохе вещей, обнимая края давно затёртого халата и вдыхая сохранившийся запах, Эдвард пытался вспомнить каждую их встречу, каждую беседу. Боннет всплывал перед взором, сияя улыбкой, и ненависть в этот миг пронизывала душу насквозь, сковывая чудовищным холодом.       Вызывая перед глазами пугающую пелену, после которой Эдвард глупо моргал, пытаясь вспомнить, как оказался не в ворохе вещей, в которых засыпал, а на полу, среди кучи разорванных в клочья книг.       Из всей команды Иззи единственный, кто пытался ему помочь. Или единственный, кто не боялся подойти к нему, пока Эдвард был в таком состоянии. Или Чёрная Борода…       Теперь уже неважно, какое имя. Неважно даже, какая личность.       Ни одна не оказалась ему нужна.       Иззи говорил, говорил много. Много и нудно. Эдвард почти не слушал. Что может сказать ему человек, который в жизни никогда не любил? Которого никто никогда не бросал?       Сложно смотреть на человека, который никогда не слышал во сне голоса возлюбленного, зовущего к себе. А после толкающего в бездонную пропасть.       Нет, ему нужен был не Иззи. Ему нужна была та сволочь, которая внушила ему, что Боннет на самом деле любит его. Что Эдвард имеет право раскрыть ему свои чувства.       Ему нужен был тот, кого из всей команды Боннет обожал больше всего, и хрен пойми, по какой причине.       Поэтому Иззи привёл к нему Люциуса. И этот проклятый чёрт вновь завёл свою шарманку. О чувствах, о любви. О том, что о чувствах своих надо говорить, открыто и напрямую.       Эдвард поверил. На жалкие мгновения он действительно поверил, что в состоянии освободиться от гнетущего чувства, что занятия чем-то отстранённым и глупым помогут ему забыть его.       Забыть тот проклятый поцелуй, когда Боннет сказал, что Эдвард делает его счастливым.       Это тоже оказалось очередной ложью.       Ведь потом ему раскрыли глаза…       Это омерзительное разрывающее на части чувство. Собственной ненужности и брошенности. Отчуждения и простого непонимания — за что?..       Внутри Эдварда всё холодело, прорастая прочным льдом каждый раз, когда он начинал прокручивать в голове все возможные причины и следствия, раз за разом понимая всю бессмысленность этого действа, но точно зная — без этого он сойдёт с ума окончательно.       Уже знакомая и до жути пугающая пелена всё чаще застилала взор. И страшно было не то, что на какой-то момент Эдвард переставал чувствовать себя собой. Страшно было от того, что после он открывал глаза и обнаруживал себя в совсем не том месте, где запомнил.       Эдвард чувствовал. Это странное скребущееся внутри нечто, щупальцами оплетающее разум. Шепчущее, что эту боль Эдвард не в состоянии вынести сам. Ему нужна грёбанная помощь, но взять её попросту неоткуда. И тогда это нечто внутри предлагало свои тёмные и сомнительно дешёвые услуги.       Когда Эдварду казалось, что вот сейчас — в очередной раз прокручивая в голове момент поцелуя, а после осознания брошенности и тянущего внутри ощущения разбитого сердца — и он потухнет. Закончится.       Эдвард и так всё это время был на грани безразличия и отчаяния в собственной жизни.       А теперь всё это рассыпано осколками по каюте вместе с остатками рваной бумаги и разорванной дорогой одежды.       И тогда, закрывая глаза, опуская веки мягким щупальцем, оно услужливо шептало, что всё в порядке. Эту боль не нужно проживать, раз она убивает настолько сильно.       Эту боль может ощутить другой.       Эдвард знал, кто.       Он уже встречался с ним однажды.       Этот другой в самом деле в состоянии вытравить из памяти самое болезненное, то, что невозможно преодолеть. Забрать на себя отголоски растерзанных эмоций. Защитить.       Не враг. А самый истинный друг…       Закрывая глаза, Эдвард видел всё это словно со стороны.       Не понимал, почему на лице расползается довольная и такая до жути пугающая улыбка. Почему он толкает мальчишку за борт, прекрасно зная, что берега поблизости нет, как и нет других кораблей.       Эдвард знал…       Потому что он был дорог Боннету. Потому что он, как и Боннет, дал ему эту чёртову надежду. Потому что, раз он не в состоянии уничтожить Боннета, то можно выместить свою обиду хотя бы так…       Знал, что Иззи не поплывёт за ним, чтобы спасти, потому что слишком занят собственной болью. Это не самая большая цена за его жалкие попытки заставить Эдварда прийти в чувства.       Нет, в чувства он как раз пришёл. Не совсем в те, в какие Иззи хотел.       Эдвард вообще никуда не приходил. Он просто отступил в сторонку, мирно наблюдая, пока его место занял он.       Та самая тёмная сущность по-настоящему реального мерзавца, о которой никогда не знали те, кто когда-то восхвалял его глупое детское прозвище и с ужасом сбегал в туман, завидя его лицо.       Эдвард бережно хранил его где-то глубоко, боясь выпускать наружу.       Он спал, сытый и довольный, потому что больше Эдварду не было настолько больно.       Его не Эдвард пробудил — Эдвард бы позволил ему спать хоть целую вечность, больше никогда не поднимая свои щупальца из-под тонкой глади воды.       Его разбудил Боннет.       Сперва обмазав сердце Эдварда целительным бальзамом, а после разбив его на осколки, крошки которых теперь не собрать, даже если очень сильно захочется.       Он просто пришёл, чтобы помочь не упасть.       Справиться с этой болью. Дать время на передышку.       Потому что у Эдварда… просто больше не было на это сил.       А когда силы заканчиваются…       Эдвард усаживается за стол, вонзая нож в дерево.       Он снова видит эти выбешивающие испуганные взгляды, чувствует, как останавливается чужое дыхание. В воздухе страхом буквально пахнет, но Эдварду, как и всегда, нет до этого никакого дела.       Эдвард всегда ненавидел свою репутацию мерзавца. Личность, выстроенную на жестокости и показательной порке.       Эдвард ненавидел быть мерзавцем.       Кракену до этого нет никакого дела.       В его желаниях лишь одно.       Разрушать.       Теперь, когда можно наблюдать за всем этим со стороны, не вмешиваясь, Эдварду на это глубоко плевать. Пока Кракен защищает его, вытащив щупальца из-за спины и оплетя ими всё тело.       Ведь иногда звание мерзавца, чёрт возьми, должно быть оправдано.       А эмоции… которые медленно умирают, из-за этого взаимовыгодного обмена телом, выгорая с каждым произнесённым Кракеном словом. Обойтись можно и без них.       Потому что. Эдварду они больше ни к чему.