И в следующей жизни

      Сплошные образы.       Вокруг, везде и всюду.       И ни одного намёка на реальность.       Она сходит с ума — хочет дотронуться.       Не может.       Слышит скрипучий голос, гнусавые нотки его до боли ненавистного и приятного вокодера.       Он был лучше всех на свете.       Как наждачной по металлу. Очень мягкой. Очень сладкой. Как калитка, стонавшая скрипкой в стихах Цветаевой растекаясь гроздьями бузины на языке и выбивая из под ног почву.       Тихой, бархатной, но слышной отовсюду.       Алексис сходила с ума, трепеща пред гласом древнего сикера. В душе прорастала зависимость, похороненная, казалось бы, вечность назад под тяжëлыми цельнометаллическими плитами. Ещё не бутон, но маленькие ростки уже сцеживали капли тлетворного яда.       Один шаг и ты полетишь в пропасть.       Только лететь было уже некуда, ниже земли ничего нет.       Только Ад, в котором она жарится почти каждую ночь без продыху с редкими перерывами на сон без сновидений. Со снотворным спать было проще, но она старалась пользоваться им как можно реже. Иначе бы сны не имели конца и края, пока не закончится действие препарата.       Сколько бы она не прожила в прошлой и в этой жизни, перерожденка была куда младше и этого амплуа своего создателя.       Он был другим.       По крайней мере, этот.       Спокойным. Внутри себя, всегда один и сам с собой. С мягким светом от искры, что не был виден под слоем тяжëлой брони и закрывающим еë ото всего мира кокпитом ядерно-золотого цвета.       Как и его глаза.       Оптика...       Сколько бы не прошло времени, она всë ещё путалась в понятиях, смиренно прикрывая свои органические несовершенные окуляры, чтобы спустя клик возвратится к наблюдению за ним, подмечая каждый жест, шаг, вздох вентсистем и царапинку на непривычно ярком для еë глаз корпусе.       Он был другим.       Таких глаз у Старскрима она никогда не видела даже в бытность от его плоти и энергии, тёкшей по топливным магистралям, (хоть и клонированной) но кибертронкой.       Она сравнивала.       Находила общие черты.       Но не узнавала в нём того гнусного и спесивого авиокомандера дисептиконских войск, что из раза в раз жаждал свергнуть Лорда, и был низвергнут на самое дно его немилости.       Из раза в раз длиною в вечность.       Получая такие повреждения, с которыми обычный меха давно бы превратился в дезактив, чтобы вновь вернуться и служить под его началом. Он был примером того, что сколько не пытайся — дальше своих мест не залезешь, покуда не сможешь вытянуть больше, чем смог поднять.       Всего должно быть в меру.       И каждый раз на те же грабли...       Тот Старскрим не знал этого понятия, всякий раз получая ложкой судьбы по лбу (или термоядерной пушкой в фейс), прежде чем начать плести свои революционные планы по свержению их бессменного лидера.       Алексис не понимала этих стремлений, зачем ему столько проблем, когда в то время Слипстрим просто старалась выжить, делая свою работу, как и сейчас. Она просто делала, что от неë требовали.       Когда практически все солдаты от мала до велика их армии стремились перегрызть за пресловутую власть друг другу топливные магистрали.       Она всегда хотела жить. Просто жить. Только не всегда получалось.       Бескрылый сикер не сикер вовсе.       Алексис тоже не летала. Сейчас. И крылья за спиной, в отличии от маячивших перед глазами из раза в раз воспоминаний, вырастать не собирались.       Рождëнный ползать летать не может.       За исключением того, что она была предназначена для неба. С призрачными крыльями за спиной и манящим запахом свободы вокруг, не в силах взлететь собственными силами, как бы этого не желала. Хотелось обратно, в своë-чужое тело.       По крайней мере, то могло летать.       Она погибла в низине. В месиве из дезактивов. Где-то среди них затерялись остатки её топливных систем и оторванное крыло.       Но за какие грехи он вернулся? За какой шлак в отстойнике жизни она заслужила снова оказаться в эпицентре бури? Она не знала.       Слипстрим с гордостью бы понесла эту ношу. Заслужила.       Алекса не понимала, скептически списывая его появление и шедших за ним по пятам обстоятельства на карму. Больше ничего в дурную от раздираемых мыслями черепушку не приходило, иначе она действительно сошла с ума и ничего из этого не было реальным. Но как тогда объяснить то, что она, — Алексис, — знает то, чего не должна знать.       А она знала. Видела. Вспоминала. Участвовала. Переживала каждый свой-еë шаг во снах. Смутный и чëткий, залезая чуть ли не стену от мучающих в ночи кошмаров, чтобы сегодня, завтра и который день кряду лицезреть здесь и сейчас, рядом с собой серво одного из меха, кто ростом достигал, а то превышал, очередную пятиэтажку. Чтобы вновь окунуться в чужую-родную войну с головой, размышляя, где же она так сильно накосячила.       По-кибертронски, по-сикерски, чтобы даже здесь нереальное прошлое наступало на пятки.       Чтобы он снова был здесь.       С ней.       Непозволительно близко и непростительно рядом..       Она пожирала его взглядом. Невзначай и нарочно. Всегда и везде, где только видела. Алым по белому, следя по лиловым нитям краски на стыках брони, где тëмным пятном растеклась фиолетовая инсигния.       Он и в тоже время нет.       Красная кайма на белых крыльях. И золотая оптика, что периодически переливалась всеми оттенками янтарного.       Определëнно, это не еë командир, а какой-то чужой мех. И она, совершенно чужая человечка и ни разу (больше) ни его подченëнная, что стоит с ним рядом не вынужденно, как тогда, а на абсолютно добровольных началах выдав ему свой кредит доверия, проплаченный своей молчаливостью.       В изумрудной и золотой оптике читался неподдельный интерес. И в каждой из них он отдавал чем-то схожим.       В еë глазах горела холодная предрешëнность, вызов и капелька безумия, в его же холодный расчет и смирение.       История повторялась...