Барби

москва, 2035 год. течет разводами голубыми по подбородку — из носа — так по-настоящему, что смахивает на кровь реверсированную, нежели топливо неживое. оно словно специально в насмешку, чтобы место в куче мусора указать или же податься в неумелую философию про аристократию в жилах. у Космоса не стынет — ему кажется, что кроме пластика в голове и не осталось ничего, отпали по шурупам все конечности и с грязью смешались. он правила бойцовского клуба не знает да и не смотрел давно забытый всеми фильм, но так нечестно приходится в него играть. владелец — как бы мерзко это ни звучало для простого человека — говорил, что он для этого сгодится, сможет за деньги и костяшками по носу. и, наверное, это страшно до рвотных спазмов, когда лежишь на полу бетонном и не чувствуешь ни боли, ни покалываний, схожих с шумом в старых телевизорах. стоит испугаться или хотя бы рукой потянуться, проверить наконец — в непроглядно черном небе софиты такого далекого и больше недоступного города. взгляд фокусируется дребезжащей системой, к счастью, исправных механизмов. проводит диагностику, выводя коды из цифр в понятные одному лишь ему предложения. повреждений нет, только пусто — бесконечно пусто, и набатом красного диода стучит нестерпимо. память на месте — крутит диском так по-глупому, и от этого радостно совсем. Космос лыбится, глотая свободу залпом, и помехой ему не будут ни шумы тревожные, ни шаги чьи-то неровные по скользким безделушкам. /// Витя стоит, спиной на фонарный столб навалившись, — трасса мерцает красно-фиолетовым, гудит в ушах, виднеется меж зданий кирпич кремля. он один такой нетронутым оставлен для фанатов старых ценностей, к коим приписать себя мог с натяжкой каждый двадцатый. Витя механических кукол не любит — глиттерные блестки красноречиво размазываются по щекам, звездами цветными на веснушках. позади — дверь клуба с весьма завуалированным названием и всем понятным знаком. она то и дело открывается, пока охранник пытается выцепить в толпе хоть кого-то со спокойным голубым или же мерцающе желтым. ошибается он, надо признать, довольно часто, докапываясь до глаз пустых или же движений чисто механических, совсем не вежливо требуя документы. Витя его рвений и любви к работе немного побаивается, хоть и разделяет всецело. вот и сейчас — смотрит с пьяно-довольной усмешкой, как тот заставляет кепки снимать и доставать паспорта отсутствующие. это, по правде, забавно — и пачка мнется в сбитых движениях пальцев, пока все проходящие исправно дымят электронки. он их не понимает и сторонится взглядов косых и осуждающих. мир бежит — в бесповоротную неизвестность, такой быстрый и стремительный, колесами электронных самокатов по серой плитке. дорогие на вид и в сердцевине автомобили бьют по глазам фарами, подсветкой по асфальту и не гремят больше колонками, щедро оставив эту возможность забытым богом жигулям с окраины. одна из таких машин тормозит под фонарным столбом, нагло и бесцеремонно загородив собой желтые опознавательные полосы остановки. Витя смотрит с неприкрытым раздражением на неспешно вылезающих пассажиров, что упорно игнорируют застрявший меж двух потоков автобус. оставленный на волю судьбы пепел осыпается с без пяти минут окурка на обнаженное колено. Витя болезненно морщит вздернутый нос и совсем немного жалеет о проделанных в джинсах дырках. это, кажется, сейчас считается очень даже модным, подтверждая теорию цикличности — начиная с бесформенных олимпиек и заканчивая вызывающим макияжем в стиле навсегда ушедших восьмидесятых. жалеть о них бессмысленно, но все же хочется иногда залипнуть в плазму на стене. и смешно каждый раз с бумажных билетов на трамвай и возведенных до героинь интердевочек, которых спокойно заменили на все тех же пластиковых кукол. люди — не наигрались. в солдатиков, в войны, в детей, плачущих слезами пресными. и оно к лучшему не будет никогда, повернувшись спиной ко всем, кто ниже правительственной верхушки. кремль — стоит нерушимой стеной. внутри, по привычному сценарию, закипает выпитый за весь вечер алкоголь, призывая распахнутыми дверями автобуса к решительным действиям. Витя себе отказывать не хочет, а потому без раздумий выкидывает непотушенную сигарету на серебристый капот. улыбается собственной шутке, грозящей в случае чего перейти во взрыв и штраф на немыслимые суммы, после которых впору в петлю лезть. неоплаченный транспорт встречает его фонящим кондиционером и пальцами окольцованными, стукнувшими звонко о перила. Витя не знает, заваливаясь на продавленное сиденье, ему ли это вслед кричат на нецензурном, но средний палец в вычищенное до блеска окно на всякий случай все же показывает. в салоне, исполненном в блеклом стиле плиточного минимализма, помимо него один лишь мужик на вид предпенсионного возраста. дядька сверлит взглядом из-под бровей закинутые на кресло ноги в белых кроссовках, недопитую бутылку в руке, и наверняка осуждает. Витя его осуждает в отместку, потому что некультурно это — на пьяных пассажиров глазеть так пугающе. позади — помещение для андроидов, похожее на вольер застекленный в зоопарке. оно внутри себя являет целое ничего, и от этого спокойнее на пару процентов. люди, пусть и изучают нескончаемо пятна на шее, все же живые, и в большинстве случаев понимающие — в отличие от бездушных роботов, трясущихся на моторе со стеклянными глазами. Витя глотает пиво с каким-то странным персиковым привкусом — потирает последствия недавнего конфликта и запоздало думает, что пора бы прекратить играть с градусами. холодное стекло встречается со лбом и прикрытыми на пару секунд веками, что после открывать становится слишком тяжело, и хочется лишь бутылку покрепче коленями зажать. москва плывет бесконечными полосами света, что вскоре теряются в темных переулках. /// прикосновения к коже чувствуются лишь тогда, когда пальцы обхватывают плечо и сжимают до неприятного. Витя дергается, приложившись больно затылком об спинку кресла далеко не бизнес-класса. желание пробить череп тому странному дядьке мигом теряется — взгляд фокусируется на помятом лице то ли водителя, то ли охранника. — молодой человек, остановка конечная, — добродушного вида мужик зачем-то его по спине похлопывает ко всему прочему — видимо, мотивируя побыстрее убраться куда подальше. Вите на это обидно совсем немного и тянет колкость кинуть хоть какую, но все проглатывается вместе с вязкой слюной. сплевывает на обочину — улица встречает крайне неприветливо захлопнувшимися позади дверями, картинно потухшим фонарем и подувшим ветром с начинающейся неподалеку лесополосы. пусть и небольшой, где-то шумящей нескончаемым потоком машин, но все же темной и непроглядной до тревожного. и в такой ситуации стоит вызывать такси или хотя бы начать паниковать, но Витя лишь голову запрокидывает, вливая остатки содержимого и чувствуя внутри глухое ничего. это «ничего» фонит неудовлетворенностью во всех смыслах и просит нажраться еще сильнее, попутно отыскав приключений на причинное место. до дома — два микрорайона и одна подворотня, до его места работы — тропинка неровных шагов и синяки на коленях. Вите кажется, что из памяти у него явно что-то выпало, но подбирать его не хочется, как и выкинутую в кусты бутылку, со звоном упавшую в груду такой же битой стеклотары. это вызывает усмешку и холодит металлом колец по коже, когда удается со второго раза ухватить свалившуюся с плеча цветастую олимпийку и застегнуть до середины. по растрепанным волосам пятерней ведет, трет глаза заспанные пальцами и спотыкается об кусок дорогущего железа, каких становится все больше. в башке зудит кроваво-багровым напоминанием — сроки хорошо оплачиваемого заказа тают на глазах. и Витя даже рад немного, что нашел в себе силы не послать звонившую в который раз даму на ту же деталь, какую она так яростно требовала найти неофициально и путями обходными. он, кажется, все же заржал с этого сдавленно, облокотившись на голубую плитку клубного туалета и распугивая сомнительные парочки. теперь же под ногами хрустит винтиками, пока на лице ползет глупой улыбкой слабое понимание всего этого абсурда. сложенные до небес многоэтажки отсюда не увидеть — лишь развалины старых кафешек с горящими между кирпичами кострами. эти люди — начиная от официантов и заканчивая инженерами — теперь дипломами топят искру зажигалки, сложив все на плечи робототехники. Вите думается — до готовности ругаться за свою правоту, — что это путь в никуда или в конец один. непременно с восстанием машин или сценками из «терминатора». думается — и остается залитым алкоголем, верой в правое дело и мурашками по коже, что так несвойственны большинству. но оторвать свой кусок от главной ошибки человечества все же хочется, устроив расчлененку из микросхем и распродав интимные и не очень детали на радость не самым богатым владельцам, что очередной кредит на ремонт дорогущей игрушки навряд ли потянут. подошва кроссовок скользит по склону, и Витя замедляет шаг, стараясь не оступиться и не переломать все кости. свалка — застывшие тела андроидов, почти что смятые в металлолом, и никому больше ненужные девианты, отказавшиеся подносить тапки и в глаза преданно смотреть после бесконечных издевательств. машины выходили из строя, а участившиеся новости о таких случаях вызывали внутри неясные эмоции, мешая в кашу настороженность со странным злорадством. но, как и большинство революционеров, электронные борцы за равенство в конечном счете оказывались в самом низу братской могилы. огни крематория полыхают чуть севернее — Витя неловко цепляется кольцами за сетку, огибая свет прожекторов. не страшно уже, если заметят, хоть и не хочется двое суток сидеть за инфракрасными решетками. наступает на железки, на руки оторванные с проводами и так абсурдно идет по головам в прямом смысле этого выражения. и вот тут дожди частые, сопровождаемые коррозией металла, ему только на руку, потому что не по себе до сих пор от впалых глазниц и соскользнувшего в душу зрачка. фонари остаются левее — Витя зажигает свой собственный на смартфоне с новеньким защитным стеклом, которое будет чересчур обидно разбить в десятый, юбилейный раз. смартфон же, впрочем, далеко не новый, и разбить его не так боязно, сколько обидно в перспективе. алкоголь умело путает мысли, заставляя терять бдительность и утверждая, что нормально все будет. по факту же — гарантий на безопасность никто не выдавал и не высылал на электронную почту, давно всеми забытую. и Витю, видать, хранят все прописанные в библейском реестре ангелы, позволяя спуститься на относительно ровную местность. он никуда не собирающиеся сползать джинсы на талии поправляет, — цепь на ремне звенит тихо, — одергивает олимпийку и взглядом скептическим окидывает развалившиеся железки. это можно сравнить с золотоискателями, что лезли в самую нишу, чтоб среди грязи найти нечто блестящее и из рук трясущихся грозящееся выпасть. у Вити они тоже немного дрожат — то ли от холода, то ли от выпитого, то ли от обиды за секс несостоявшийся. он забыть пытается — светом фонаря вычерчивает из темноты лицо мраморное и волосы черные, больше напоминающие гнездо воронье. глаза закрыты, губы сжаты, а такой необходимый звуковой динамик на законном месте у виска, где у людей живых уши расположены. это лишь в теории — реальность же ничем машину бездушную не выдает. Вите немного неуютно от такого сходства с кем-то из плоти и крови, да и неудобно было бы при других обстоятельствах лапать бесцеремонно. но его же уже выключили и выбросили, как батарейки использованные, — так ведь? руку тянет, задевает пальцем щеку бледную, скользнув коротко. да так и замирает, уперевшись испуганным взглядом в точки зрачков под ресницами и радужку серую. лодыжку обхватывают как-то чересчур больно, и Витя толком не успевает ничего понять, как падает куда-то, меняя свалку на калейдоскоп звезд. — твою мать! — цепкие пальцы с ноги исчезают, и он пользуется подвернувшейся свободой, отползая назад. дышит часто — тело трясет от всплеска адреналина и сработавшего инстинкта самосохранения, призывающего во что бы то ни стало защищать достоинство, честь и материальные ценности в размере одной золотой цепи на шее. но, кажется, никто отнимать все выше перечисленное не торопится и лишь смотрит молчаливо, точно так же не решаясь предпринять хоть что-то. Витя зачесывает упавшие на лоб волосы. — иди нахуй, мужик, я думал ты ебучий робот. — вам не нравятся андроиды? — голос звучит чуть охрипшим, и «мужик» пялится в глаза как-то пугающе, будто найти там что-то хочет. Витя взгляд не отводит из чистого принципа, но на лице самовольно вырисовывается полное непонимание и срывается смешок нервный. — че, поскользнулся, что ль? башка сильно бо-бо? — выходит, наверное, чересчур издевательски, но плевать ему на это с высокой колокольни. вставать не спешит — с голой коленки грязь пальцем стирает, ковыряет ногтем придирчиво дырку на джинсах, ставшую еще более разодранной. желание врезать как-то сходит на нет, вместе с осознанием, что быстрых путей отступления заранее не продумано. шмыгает носом, протягивает открытую ладонь. — я не «вы», я Витя. — Космос, — «приятно познакомиться» отменяется еще на стадии зародыша — остатком программы думается, что с этим человеком так разговаривать не стоит. сжимает руку в своей осторожно, чувствует нейронами, что теплая она и дрожит немного — ему страшно. — прикольное имя. а ты че тут забыл? — Витя первым инициирует прекращение контакта. успокаивается немного и даже радуется, что не один и не с личностями подозрительными — по крайней мере, чуть помятый ровесник таким не кажется. — тоже запчасти ищешь или андроид заебал? Пчёлкин Виктор Павлович, 2015 года рождения. подозревался по статье 159.3 ук рф — отказ в возбуждении уголовного дела в связи с отсутствием доказательств. — запчасти ищу, — согласно кивает Космос, радуясь, что там не про убийство на почве ненависти к новым технологиям, и что сканировка мигает зеленым полотном, оповещая об исправности всех систем. Витю этот ответ, кажется, полностью устраивает, и он губу кусает задумчиво. — выпить хочешь? — ведет плечами, и по лицу сказать можно лишь одно — ответ: «я не пью» не прокатит ни при каких обстоятельствах, пусть хоть все поголовно подсядут на зож. в лучшем случае будут сведенные брови, в худшем — подозрения в бесчеловечности. Космосу немножко стыдно признаваться в том, что Витя — живой и настоящий — ему нужен. но эта отрицательная эмоция до мазохистского приятна. — мы можем пойти в бар. — ну уж нет, на сегодня с меня баров хватит, — Витя лыбится на мысли недоступные, — личные. сидеть становится уже неудобно и как-то неприятно — встает на затекшие ноги, пошатывается чуть, отряхивает джинсы. и, опомнившись, протягивает руку помощи новоиспеченному собутыльнику. /// огни городского неона проносятся с бешеной скоростью, пока по проспекту летит фиолетовая легковушка — подсветка мигает на колесах, подобно диско шару. Витя орет в распахнутое окно, высунувшись почти что наполовину — глаза прикрыты, волосы отлетают со лба, грозясь окончательно испортить укладку. ему хорошо до полного безрассудства и осознания, что прилети по лбу знак дорожный, то не жалко будет, даже не обидно. Космос знает — момент лучше не портить, но все же одергивает его за расстегнувшуюся олимпийку под недовольное бурчание водительницы, советующей крепче держать своего друга. он и держит — правда пытается, лишь бы не высадили их посреди пугающих и вместе с тем завораживающих улиц. у Вити в крови скачет процент алкоголя — пока что не на опасном, и грозит это разве что затылком приложившимся. ойкает болезненно, а после ржет заразительно чересчур — и Космос бы сказал, что для здоровья вредно будет догоняться до беспамятства. но мысли останавливают таким приятным осознанием, что не его это дело, и не обязан он больше по «дому» банки собирать, получая в ответ оскорбления. — не наблюй на обивку, — предупредительно кидает девушка в зеркало заднего вида, выкручивая руль и съезжая с кольца третьего транспортного. Витя согласно кивает, не решаясь рот открыть и теряя уверенность в данном обещании, ведь запах освежителя просто невыносим. — ненавижу блядский морский бриз, — все же не удерживается от комментария, скривившись и кончик языка высунув для целостности картины. и пусть в голове это кажется около конфликтным — на деле же выглядит забавным до ужаса. — вас где высадить, эстеты? или до люберец собрались? — и правда — незаметно проходит время под весело играющий плейлист, а поблекшие районы, местами серые и заляпанные, вырисовываются за стеклом автомобиля. Космос цепляется взглядом за вывеску красноречивую и улицу знакомую, что всего в два двора от места Витиной прописки. и остается лишь надеяться, что тот не живет не пойми где на съемной. — у алкогольного магазина, пожалуйста, — еще бы за проезд передал и на остановке попросился сойти, ну честное слово, — и Витя смотрит заинтересовано, сидя почти вплотную. девушка сдерживает улыбку и только ведет плечами, плавно заруливая колесами передними на тротуар без бордюра, почти что к дверям самым. Витя без лишних слов отдает недавно начатую пачку «самца» и желает всего наилучшего — разве что, в благодарностях за намотанные по городу круги не сыпется. Космос бы рассыпался, но подсказывает гудящий в висках тириум, что не оценят — и остается лишь дверью хлопнуть. спешит за мелькнувшей в стеклянных дверях черно-розовой олимпийкой и наконец-то нормально может разглядеть новообретенного знакомого — первого сознательного — замеревшего перед рядами бутылок. по большинству общепринятых стандартов, Витя, пожалуй, красивый, и роста выше среднего. Космосу же приходится чуть голову наклонять, чтобы взглядами пересечься и все потертые временем «цацки» отметить — вон, на шее цепь золотая висит, и другая помассивнее на бедре виднеется. пальцы, перстнями и простыми железками окольцованные, тянутся к холодному янтарю коньяка с верхней полки. рукав оголяет запястье, а часы цепляются за ярко-голубой бумажный браслет, являющийся проходным билетом. «I-330» — ночной клуб. внесен в реестр неблагополучных заведений из-за контингента посетителей. в 2034 г. оштрафован за организацию занятия проституцией и продажу нелицензированного алкоголя. вход для андроидов запрещен. — коньяк будешь? — Витя смотрит своими голубыми выжидающе, губу чуть поджимает, будто обидится по-настоящему в случае отказа. бутылку за горлышко сжимает, покачивает из стороны в сторону, заставляя содержимое о стенки биться. — тоже любишь «martell»? — решает все же поинтересоваться Космос, пусть и приврав этим цепляющим «тоже». наблюдает за дернувшейся улыбкой — а это значит, что попал он четко в цель. знает, чувствует чем-то неизведанным — эмоции порой важнее и честнее, чем все сказанные слова и нерешительные действия. — обожаю, — бутыль к себе поближе прижимает, к тонкой майке на груди, где сердце размеренно бьется. и пора бы, наверное, к кассиру подойти и отвлечь наконец от прямоугольника телефона. но Витю влечет другой прямоугольник — и ему бы про гроб пора начинать шутить — светом люминесцентных ламп. подходит, а после оборачивается, манит к себе кивком головы и прядью на лоб упавшей. говорит, чтоб выбирал быстрее — заплатит за все. Космос первую попавшуюся под руку банку хватает с холодильника, придерживая дверцу и с интересом наблюдая за пальцами, что с легкостью подхватывают за горлышко сразу две стеклотары. Вите нравится цветное пиво — розовое да приторно-желтое, а на карте банковской у него гордо красуется чужое имя. Космос не решается спросить, кто таков этот «Андрей К.», оплачивающий сегодня их недешевую покупку. она, совершенно точно, сворована где-нибудь в баре с сомнительной репутацией, но пин-код набирается слишком быстро и уверенно. галочка на экране горит зеленым, пока Витя пылает огнем в пятнах зрачков, отмахиваясь от электронного чека. на улицу выходят — почти что выбегают — даже без пакета, а в руках сжимая до побелевших костяшек. Космосу чуть захватывает дух и сжимает проводами от этой дурости, что тянет на статью, и следом в темные дворы. понимает, что по всем возможным исходам доверять ему не должны, но мысли эти оставляет себе одному. ведь Витя навряд ли оценит, начни он свой рассказ о человеческой жестокости — будь там хоть фотографы с мясокомбината или же простое до ужаса насилие. в лучшем случае у виска покрутит пальцем, а в худшем — по ценным процессорам кулаком съездит. вдалеке фонят полицейские сирены и гудят песни о произволах с верхних этажей, пока они об лестницу сбивают обувь. Витя изображает трезвого — держится за поручень, тащится неторопливо, ключи на пальцах вертит. напевает что-то непонятное, спотыкается о плитку и ржет, когда цепи на шее звякают. — ты живешь один? — повисает вопрос, зудит в перепонках гул вентиляции. Космос стоит у обшитой двери. — а что? трахаться со мной собрался? — Витя — пьяный. распахивает настежь, пропускает устаревшим жестом: «дамы вперед». спасибо, что хоть додумывается рот не открывать и лишь тихо в спину врезается. движение теплое. таким же теплым желтым вспыхивает почти что перегоревшая лампочка на потолке. на вопрос вместо него отвечает одинокий пуховик в прихожей и такая же одинокая зубная щетка в ванной, куда Космос сбегает под предлогом грязных рук. смотрит в зеркало, по лицу ведет. и становится страшно — совсем немного, — что заметил неживой блеск в глазах или синюю полосу потекшего тириума за ухом. включает кран, трет рукой настойчиво, а после возвращается в коридор, погасив всю иллюминацию. Витя находится в комнате — на диване. лежит, голова на подлокотнике, грызет ноготь на большом пальце. на стене, скотчем приклеенная, висит гирлянда с фонариками разноцветными, мигающими. в одном месте провисла — Космос на автомате находит липкий прозрачный и возвращает декорацию на родину. за этим, оказывается, наблюдают, и летит в копилку хороших отношений плюс двадцать процентов. на полу стоят коробки — закрыты неплотно, а потому видно сваленные в кучу детали с оторванными руками и шнурами вен. и будь ситуация зеркальной, а на дворе прошлое столетие, то сошло бы это за расчлененку. и пусть это не так, но Космосу все же не по себе немного от отверток и шурупов, будто разобрать его хотят и разложить на микросхемы. плазма на стене демонстрирует какой-то старый фильм. как выясняется после — хит девяностых со Шварцнегером. — смотрел? — Витя вопросительно беглый взгляд кидает, получив отрицательный жест. тянется к брошенному на пушистый ковер пакету. стеклотара звенит, а после падает к усевшемуся рядом Космосу на колени, которому ничего не остается, кроме как разлить. сам же хозяин квартиры подрывается куда-то, исчезнув в темноте поворота. притаскивает в стакане кубики льда и горсть чупа-чупсов — потому что говорят, что коньяк так вкуснее, а другой закуски не нашлось. Витя садится, скрестив ноги, шуршит оберткой. сует конфету в рот, чтобы палочка на сигарету смахивала, замечает протянутый бокал. — нужен тост. без тоста — уже алкоголизм, — говорит назидательно и перехватывает тот, что Космос для себя оставил. — тогда за твое здоровье, — банально и скучно, но зато от души, пусть и понятие это для людей и осталось лишь в качестве чего-то сравнительного, но никак не божественного. чокаются — Витя пьет залпом, мешая алкоголь с клубничным. Космос же не знает, куда себя деть, поэтому девает содержимое в стоящий у дивана стакан. надеется, что тот не заметит ничего, залипнув на экран и пересматривая в который раз культовый когда-то боевик. выглядит он устаревшим до ужаса, и сейчас такие спецэффекты способен склепать даже андроид с базовым функционалом. у Вити в бокале — вторая порция, а на щеках блестки фиолетовым переливаются в мерцании светодиодов. Космос залипает. садится ближе, полулежа на чужой манер, пяткой задевает случайно коленку неприкрытую, тут же ногу отдернув. лишь бы дурного ничего подумать не успели, посчитав за извращенца и выгнав на ночную улицу, что скрыта за задернутыми шторами. но Витя, кажется, ничего такого и не хочет — посматривает коротко и завалившуюся за подушку бутылку ближе двигает, предлагая. Космос наливает себе половину для приличия, наблюдая за неспешно растворяющимися кубиками льда. в голове — диссонанс. ему привычнее было бы себе этот фильм на пластиковую подкорку загрузить, узнав каждый косяк и детей актеров по-фамильно. но смотреть вот так — с кем-то под боком и не зная ничего о начале и конце — более правильно, по-настоящему. бутылка стремительно пустеет, а стакан наполняется до краев, и отступать некуда, когда звучит характерный щелчок. — малина или манго? — Витя демонстрирует открытые бутылки пива и свое намерение понизить градус до критического и звезд перед глазами. и тут поклясться на иконах потекших можно, что все так изначально и было запланировано, а не по дурости незнающей. — давай малину, — ведет плечами Космос, которому, по правде, все равно, и страшно лишь за свои механизмы и не свою, но вполне настоящую, печень. действует из интереса — касается чужой руки ненавязчиво, своей накрывает поверх. чувствует выдох через губы приоткрытые, пересохшие — Витя перекатывает чупа-чупс во рту, облизнув их. Космос улыбается, неловко отсалютовав. — спасибо. результат проверки: 1,5% — средняя степень алкогольного опьянения. возможна резкая смена настроения, нарушение координации, замутненность сознания. чувство самосохранения притупляется. /// Витя лезет с ногами на диван. вскрикивает, после — ржет, когда лодыжку обхватывают в попытке удержать. в бутылке плещется уже на самом дне, а он щелкает кнопками пульта, запуская на видеохостинге подборку песен — в названиях что-то про «бесприданницу» и «электроклуб». — Кос, иди сюда! тебя же можно Косом звать? — светится софитами в глазах, бьет битами с колонок, и кажется, что плазму разорвет сейчас от вспышек. пробки должно выбить — иначе быть не может, ведь голову кружит и без капли алкоголя, от одной лишь невозможности воспринять процессорами скорость происходящего. — базару ноль, — Космос нагло ворует фразу какого-то мутного типа с волыной в кармане, только что красиво погибшего на последних минутах фильма. спотыкается, моргает, тянет ладонь открытую. ощущает пальцы окольцованные, переплетенные со своими, и расплавленным железом мажется по подушкам, по пледу клетчатому. прыгать на диване — глупо и до одури весело, будто им по шестнадцать и не приедут с красно-синими мигалками по души отсутствующие. Вите терять нечего — у него губа в кровь, и бутылка с грохотом валится на пол. он фыркает, брови светлые изгибает и ей уподобляется, падая на колени. задирает голову, пялится — Космосу становится дурно. — хочешь, — орет сквозь музыку — сквозь слова про шлюх, дорогие тачки и пятна на вороте рубашки. подгибает ногу под себя, приваливается плечом к спинке бордовой. — поцеловаться? — прям в губы? — Космос валится рядом, спрашивает глупость — не в щеки же с блестками размалеванными, в самом деле. но над ним не смеются, потому что доходит медленно слишком и оттого боязно, что жалеть потом придется о случившемся. — я у тебя первый, — утверждает Витя, а после перегибается, тянется к забытому на полу стакану. смотрит из-под ресниц неотрывно, вливает в себя содержимое под взглядом застывшим. Космос не находит оправданий — только пальцами в волосах таких же светлых путается, превращаясь в одно большое, с два метра ростом — чувство. рецепторы на языке распознают коньяк пятилетней выдержки, клубнично-апельсиновый привкус конфет и въевшиеся под кожу сигареты. Витя целует как в последний раз, и плевать ему глубоко на то, что по-другому все должно быть, по-общепринятому. плазма красит стены в розовый — приторный, глянцевый. словно он гребанная кукла барби, так и не нашедшая кена из тех же биохимикатов себе под стать. в олимпийке — жарко, пальцы цепляют ткань майки на спине. Вите нужен воздух, и Космос все же смазывает, трется о кончик носа, целует почти что в переносицу. на губу предательски липнет блестящая звездочка, вызывая смешок. — я не дурак, Кос. и на запчасти не сдам, — лыбится, аккуратно убирая подушечкой пальца.