О времени, о косплее, о любви. Парабола

– Так чем же все закончилось? Ты выбрался из леса? – с неподдельным интересом спросила Маша. – Да, выбрался. И никого уже не было, и, главное, непонятно, куда все подевались. Хотя, точнее, понятно куда – в школу, видимо, пошли или разошлись вообще. Я бы и с радостью тоже плюнул бы на все, но лыжи-то школьные были с ботинками – пришлось тащиться сперва туда, а уже потом домой. – А автобус как? Вас же подвезли? – Туда – да, повезло. Обратно никак, простоял минут двадцать и понял, что так я околею на морозе. Пришлось топать еще полчаса до хоть какой-то цивилизации – сапоги скользят, лыжи тяжеленные как дрова. Представляешь, как на меня смотрели в автобусе? – Представляю, конечно – вздохнула Маша, отпив темно-зеленого чая матча из серой кружки – Самой приходилось таскаться с контрабасом в час пик. – Извини, Маша – повинился я, склонив голову – Понимаю, на фоне твоих страданий это ничто... – Ты остановился на том, что залез в автобус – не дала мне толком извиниться Маша. – Да, пришлось потесниться – почему-то было очень много людей, хотя вроде середина дня только. Правда, лыжи я все же чуть не потерял. На остановке малыш вздумал выйти вперед мамы, падает – я его хвать за капюшон! Естественно, одной лыжей попадаю себе по затылку, другая на кондуктора как раз падает, палки падают в проход на улицу. – И что произошло? – Знаешь...сам удивлен, но ничего. Кондуктор помог поставить малыша на пол и пошел дальше обилечивать. Заходившая на остановке дама подала заодно палки. А я как раз через две остановки вышел, благо хоть идти в школу надо было уже под гору сдать эти лыжи. – И все это только потому, что ты решил отбежать положенные пять кругов? – Да. Я ненавижу лыжи, катаюсь на них отвратительно, но в отношении заданий у меня всегда зарок – сколько надо, столько и сделаю. Мне даже одноклассники на третьем кругу махали – я лишь отвернулся и попыхтел дальше по лыжне. – Как паровоз – улыбнулась Маша. – Плохой из меня паровоз – буркнул я, но посмотрел на нее и все-таки тоже улыбнулся. ** Мы как раз сидели в японском кафе «Нагасаки» – оказалось, от пафосного стейк-хауса было всего ничего, пройти по бульвару и свернуть на Твардовского, где кафе обреталось уже пятый год, обуреваемое обычно потоками студентов из недалеко расположенного университета. Впрочем, как ни странно, культура в кафе поддерживалась вполне спокойная – никаких застолий или возлияний, кормили просто, но сытно и притом с сохранением японских ноток кухни, насколько это возможно в нашем уездном городе. Признаться, я и не думал, что в пусть и двухэтажном, но популярном кафе, встроенном в угол жилого дома, нам найдется место вечером выходного. Однако, небольшое помещение первого этажа, окуриваемое почему-то всегда благовониями из плошки перед спрятанной в нише статуэткой Будды, оказалось весьма свободным. Но прошли мы все же на второй этаж, где антураж был побогаче – на натянутой на потолок сетке прямо над головами висели декоративные шары, на одной из стен во весь рост была нарисована рекламная манга, прославляющая поедание рамёна. – Здравствуйте! Готовы сделать заказ? Рекомендую сёю рамён, наш специалитет – подошел к нам официант и зачем-то сел на корточки. Понятно, стулья тут низенькие, но не настолько же изгаляться над людьми. – А из-звините, встаньте, пожалуйста! Не стоит… – Прошу простить, так мы выражаем уважение нашим гостям. Что будете заказывать? – Я….ну раз так, то, видимо, сёю рамён, такояки и моти…Вы же, ой, ты же, Маша, будешь моти? – Пожалуй, буду – чуток поразмыслив, сказала Маша – Есть клубничные? Тогда, скажем, двух моти может хватить. – И два с зеленым чаем. И сам чай, пожалуйста. – Что будет угодно Маше-сан? – не отрываясь от блокнота, в котором чиркал названия, спросил официант. Та взглянула на него с легким веселым удивлением. – Думаю, фирменный салат с лососем будет в самый раз. И…ну ладно уж, ваш фирменный коктейль, который с вишней. Официант кивнул и ушел, продолжая дописывать на ходу. Маша проводила его взглядом. – Ничего не могу поделать – немного виновато почему-то сказала она – Поесть я люблю, но приходится ограничиваться, чтобы завтра не выглядеть в костюме как…колбаса в сеточке. Зато заметил, какой он внимательный? – Да, его обходительность не знает границ – легкомысленно согласился я, тоже глядя вслед официанту на затянутый легкой занавесью проход на кухню. Маша хитро взглянула на меня. – Как и твоя, Костя-са-ан – нарочно растянула она уважительный суффикс – Интересно, это эффект сущностный или наведенный? – Извини? – Ну как, ты сам по себе такой незаметный или это твоя чудесная зеленая куртка делает тебя мастером проникновений? – Ах, вот о чем ты… Вопрос сложный, конечно. Вроде бы я никогда и не старался выделяться – жизнь научила, и не раз, что лишнее внимание доставляет одни хлопоты. Что в школе, что в семье – лучше не светить и не отсвечивать, жить себе потихоньку, не влезая в вечно бушующее море. Мною, к счастью, тоже не сильно интересовались, за вычетом учителей, которым постоянно требовалось набрать квоту на всевозможные олимпиады. Это было даже приятно – вместо уроков едешь куда-нибудь на другой конец города и пишешь что-нибудь про искусство Возрождения или Смуту. Хотя…вспомнилась мне одна история из средней школы. Правда, она не то что бы про незаметность, а про мою тупость и упрямство, но рассказать стоит. ** – Да уж, не повезло тебе. Буду знать, что лыжи тебе лучше не дарить – с деланным огорчением весело сказала Маша – Жаль, конечно, я лыжи люблю. В том году с подругами даже в горы настоящие ездила – это совершенно другие ощущения, особенно вечером. Вроде и пропасть под тобой, а смотришь наверх – полный космос будто над тобой одной! Закончив с удивительно легким рамёном, в котором из ингредиентов к земле брюхо тянула только подкопченая курица, и приступив было к такояки, я замер. Сквозь пелену охватившего чувства уюта общения начало проступать неожиданное чувство – будто холод начал пробираться сквозь в кои-то веки согретые очагом покои. Маша на горе…и что я, всегдашний низушник, могу предложить ей? – Ваш коктейль, Мария-сан – вмешался официант, выставив перед Машей большой бокал, больше похожий на вазочку, наполненный неким шипучим напитком и украшенный веточкой винограда. Дождавшись, пока она уйдет, Маша пригубила из стакана напрямую, потом достала соломинку и начала тянуть через нее. – Будешь? – поймав мой взгляд, тут же протянула она стакан. – Нет, спасибо – быстро отказался я. – Непрямого поцелуя стесняешься? – усмехнулась Маша. – Да н-нет, конечно же – отказался я, чувствуя, как предают меня разом севший голос и краснеющие щеки – Просто я не пью ничего алкогольного. – А что такое? Родители заругают? – Просто…зарок такой, обещание дал себе, что не буду пить. – Вот это правильно – дал слово, так держись. Это…нет, не по-мужски, просто…по-честному – она внезапно подцепила один шарик такояки и отправила в рот – Тебе не кажется, кстати, что осьминогу не хватило немного нежности? Неопределенное чувство страха стало сильнее. Я никогда и не называл себя мужиком, не подходил я под параметры мужика – ни косой сажени в плечах, ни мускул, ни готовности идти напролом. Этим я огорчал своего отца, который, правда, косой саженью и мускулами тоже не обладал, зато напролом он идти был готов порой за двоих, без всяких сантиментов. Единственное, в чем мы, как ни странно, сходились – нужно быть честным и независимым. Тут меня пригвоздило к столу – а могу ли я назвать себя таким? Да, я рассказал Машне о том случае с лыжами – но я же не сказал, что, когда выходил, случайно ударил лыжей какую-то даму и не извинился на месте, а поспешил уйти. Или, что в другом случае, когда мы занимались на горке, я, не умея подниматься на лыжах на горку, попросту срезал путь вдоль склона, чтобы окончательно не отстать. А то ведь подумает Маша, что я…что я и вправду какой-то очень честный человек. А уж про независимость и говорить нечего. Даже сейчас сижу и вспоминаю о родителях, будто не могу своим умом хотя бы в этом разобраться. А уж деньги…от того, что деньги-то я взял чужие на весь этот банкет, в голове мигом будто лопнули лампочку. – Костя, что с тобой? Костя…Костя! – щелкнуло перед глазами. Я моргнул – Маша была прямо передо мной, ее еще влажные от коктейля губы источали аромат слегка спиртуозной вишни, но его перебивал запах ее волос, запах свежей лаванды. Я резко отдернулся. Неаккуратно – головой я врезался в стену, и сверху на меня упал бумажный шар. – Ох, простите, простите, пожалуйста! – тут же вскочил я и попытался повесить шар обратно. Но, как я ни старался, не мог найти, за что зацепить. – Погоди, Костя – ее тонкие чуть бархатистые на ощупь руки обхватили мои, взяли шар и повернули его вершиной ко мне. Оказалось, сверху есть маленький крючок, за который можно подвесить шар к потолочной сетке. Я стыдливо кивнул головой и хотел было забрать шар, но Маша аккуратно забрала его. Но повесить его ей почему-то никак не удавалось, все время промахивалась. – Помоги, пожалуйста – попросила она, не опуская поднятой, уже залитой румянцем головы. Я угукнул и подошел к ней – Знаешь, Костя… – задумалась Маша, так по-домашнему, по-обыденному прикусив губу – Мне…думаю, пригодилась бы твоя помощь. Можешь проехать со мной? – Куда? – В отель. Я тут близ станции остановилась, на Войновича, кажется… – Войнаровского. – Ну вот – улыбнулась Маша, правда, несколько наигранно, как мне показалось – Заодно и дорогу покажешь, если что. – Так лучше же на такси…наверное. – Ну вот и покажешь дорогу таксисту. Они же тоже разные бывают. Может, он сам дороги не знает? Или завезет куда-нибудь не туда и двойной тариф запросит? А то я, кажется, на капельку переоценила свои возможности. – глядя в сторону от меня и разглядывая разрисованную стену, немного путано сказала Маша. Логично. Моти пришлось попросить упаковать с собой. На выходе из кафе вышла странность – я, уже выходя, хотел взять у Маши пакетик с моти и подал ей руку. Она еще из-за порога протянула мне руку с пакетиком…и выпустила его. Я дернулся ухватить его в полете – и Маша тоже. Вместо пакетика наши руки сомкнулись друг на друге. Дыхание перехватило. На миг я закрыл глаза, но выругался мысленно на себя и все-таки открыл. Маша точно вошла в резонанс со мной – покрасневшие щеки и биение жилки у ее ладони не давали соврать, что она волнуется. Но более всего меня привлекли ее глаза – они блестели, но блеск их был смешан с неуверенностью, с неким вопросом, обращенным…ко мне? Или себе? – Через порог…не передают. Примета плохая – почему-то тихо сказала она. Рукопожатие разомкнул я. Нехорошо все-таки оставлять моти, которые Маша хотела. А если совсем честно – я не чувствовал себя вправе и дальше держать ее ладонь.