Нам не понять друг друга

      Я не верил, что после такого оскорбления он действительно придет ко мне. Меня поражало, что в этом парне гордости было больше, чем фактов подтверждающих право на нее. Интересно, имеет ли нищий и бездомный право на то, чтобы защищать свое человеческое «я»? Любой помешанный на правильности и образцовом моральном облике тут же заверещал в поддержку всех обделенных, если бы услышал подобные мысли. Однако, если откинуть мораль, которой нас учат для собственной безопасности, и посмотреть с точки зрения эгоистичного человека? Нет. Никаких стремлений, кроме сытого желудка и теплого бока ночью. Унижение и покушение на чужую собственность, а в придачу еще и обида на заслуживших все блага честным трудом — все это обидой бьет по людям, которые ненавидят и свою жизнь, зацикленную на получении тех самых благ посредством просиживания времени и сил в школе, университете, работе — и так до смерти. Они ненавидят тех, кто позволяет себе ничего не делать и просто красть крохи от чужих благ, хотя делают они это из крайности, потому что иначе они умрут.       Как я относился к действиям Рицуки? Не осуждал, скорее, просто недопонимал всего, я даже не обижался. Я не знал, как он оказался в этой ситуации. Но случай узнать это подвернулся.        Я был, мягко говоря, удивлен, когда, придя из универа, обнаружил на подоконнике известного мне воришку. Он сидел рядом с цветком орхидеи, за которым я должен был присматривать, и спал. Я легонько толкнул его и он тут же вскочил, прикрывая рукой лицо и живот, словно я его туда ударил.       — Ты, это, вроде как звал, — он смотрел вновь исподлобья, даже с какой-то неловкостью или стыдливостью, словно боялся, что я прогоню его, как худую собаку.       Я кивнул. Признаюсь, мне было брезгливо, больше из-за этого я первым делом разрешил ему воспользоваться ванной, а сам в это время стал разогревать рис и овощи, которые остались с вечера. Меня распирало любопытство: что же должно было произойти, чтобы заставить его сломить передо мной свою гордость нищего человека и прийти, забыв недавнюю обиду, но спросить боялся, потому что, если бы он обиделся, то я не уверен, что смог бы справиться с чувством вины.       Из душа он вышел настоящим красавцем. Я не смеюсь. Без грязи на щеках, без помойного запаха с чистыми длинными, как у рок-звезды волосами и в моей нелепой футболке с надписью «свободу подушкам» он был действительно эффектен. В университете все девушки бы уже начали виться вокруг него. Я кивнул ему на тарелку с едой и заметил, как увеличились от жадности его глаза. Он был очень голоден, наверное, еще сильнее, чем неделю назад, когда он обиделся на меня. Может, он наелся тогда наконец до отвала и после этого голод чувствовался еще острее?       Пока он ел, я продолжал его рассматривать еще внимательнее. Худой, настолько, что кости выпирали опасно и угрожающе, кожа с желтизной, словно он болел, ногти длинные и кусковатые, словно их грызли. Жалкое зрелище, но жалкое с точки зрения моралиста, а не эгоиста.       — Как ты оказался в такой ситуации? — я боялся, что он вновь рассердится, но, видимо, от еды он подобрел, потому что, с трудом проглотив, честно стал рассказывать.       — В предвыпускном классе связался с бандой. Считал, что они крутые, да и сейчас есть такая мысль. Сначала просто в драки ввязывались, но потом подогнали «верную тему»: наркоту разносить, — он набил рот, прожевал и вновь продолжил. — Сначала все было круто. Деньги большие, я даже матери часы дорогие купил в подарок. Но потом нас загребли. Из школы поперли — я учился в достаточно элитной, — родоки выгнали из дома, тип отреклись. Мать еще и в окно мне вслед кинула часы. Ну я не дурак их подобрал и потом продал. Сначала было классно. Я думал, что как в типичной истории начну работать, а потом через несколько лет вернусь к родокам гордый с баблом на крутой тачке. Но нифига. Сначала брать нигде школьника не хотели. Потом взяли, но зарплату не выдали — а доказать на нее права я не смог, потому что взяли меня неофициально. Ну а потом стал смиряться и приспосабливаться.       — Жесть, — выдохнул я. Если честно, то раньше я считал, что мои родители суровы и безжалостны, но теперь у них появились реальные конкуренты.       Он ничего не ответил на мой комментарий. Можно сказать, что этой историей он заплатил за право пообедать, поэтому теперь без какой-либо неловкости пожирал все, что только я выставил перед ним. Я не останавливал, мне действительно было жаль его.       Он поел, но я видел, что ему настолько хорошо и тепло, что клонит в сон. Я позволил ему и уснуть на моей кровати: ну чистый же, почему бы и нет. Пока Рицука дрых, я сидел и думал. Насколько нереальной, но при этом жизненной была его история. Как все же хорошо, что мои родители сделали все, чтобы я не попал в такую ситуацию. Я бы даже бороться не смог бы, просто умер бы в первой же подворотне.       Удивляло меня то, с какой легкостью я доверял ему. Передо мной сидел вор, кладмен — кто знает — может, и убийца, но я сам позволил ему прийти в свой дом, я сам дал ему еду, позволил вымыться и уснуть на своей кровати. Я не чувствовал в нем ужасного человека. Может, из-за того, что в нашу первую встречу он отказался от воровства, а может, это была чистая жалость. Кто знает, может, увидев тогда, как я пренебрежительно отношусь к своей жизни, он испытал такую же брезгливость, как и я, когда мне пришлось в переулке прислониться к его грязной голове.       Он пошевелился, потом сильнее укутался в одеяло и стал рассеянно смотреть на мой носок под батареей. Я вижу: он понимает, что ему необходимо и пора уходить, но не хочется. Он прекрасно помнит, насколько холодно в ноябре.       До сих пор не знаю, что меня толкнуло на это действие. Мои родители никогда меня такому не учили, но я без лишних раздумий выпалил:       — Может будешь жить со мной? Если надо я и за двоих буду платить, но хозяйка квартиры почти не приходит да и просила не приводить только девушек.       Он сел и посмотрел на меня, как на сумасшедшего.       — Последние слова звучали слишком двусмысленно, — со смешком произнес он и замолк еще на несколько минут. Я прекрасно понимал его: все это выглядит очень подозрительно, особенно при том, что я итак знал о нем больше, чем его родители даже. Но уже видел в его сомкнутых губах сильное желание остаться.       — Ты какой-то чудик. Ты же помнишь? Я вор. Не боишься, что вернешься к квартире, из которой вынесли все? — он посмотрел на меня, и я понял, что от моего ответа будет зависеть — останется он или обиженно уйдет.       — Ты еще при первой нашей встрече не обокрал меня. Не будь в тебе хоть капли человеческого или благородного, ты бы просто сбежал, забрав мои вещи.       Он ухмыльнулся, но как-то грустно. Наверное, это не те слова, которые ему бы хотелось услышать, но и не те, которые были бы ему совсем противны. Так Уэнояма Рицука стал моим соседом по квартире.