Нам не понять друг друга

      Я ожидал, что он помчится на улицу, но он отчего-то рванул вверх по лестнице, к чердаку. Он стремительно бежал, тормозил, чтобы оглянуться и удостовериться, что я следую за ним, и вновь летел вверх. Я не понимал, что он делает: издевается? — другого объяснения не было. Он все время размахивал перед моим взглядом ножом, словно дразня, заставляя душу ныть сильнее.       — Псих! — гневом разразился мой вопль по подъезду.       — От больного слышу! — он засмеялся на следующем пролете.       Я услышал, как он хлопнул дверью на крышу. Грудь разрывало от жажды без воздуха, руки цеплялись за все, что только видели, потому что ноги подводили с непривычки. Свет ударил мне в лицо, а холодный, почти зимний воздух заставил закашляться. На краю крыши стоял Рицука и крутил в руках нож. Одной рукой он обхватил себя — мерз, но в глазах был только смех.        Я заворожено пошел к нему. Я не понимал, что он хочет сделать, куда движутся его мысли. Может, это говорила моя нездоровая натура, но я не мог думать ни о чем хорошем, пока он стоял на краю крыши. Я боялся, что он выкинет самую безумную глупость. Странно: он знал мой секрет, что иногда меня пугало; он был неудачником-воришкой бесполезным для общества; я знал-то его всего-ничего, но мне было страшно, что он сорвется с этим проклятым ножом в руках.       — Чего опешил? Догоняй!       Он развернулся и прыгнул! Как я был счастлив, когда он приземлился на корточки на крыше соседнего дома. Он побежал, мелькая, как антилопа в прыжке с одной вентиляционной трубы на другую, пятная все уступы своими шершавыми ладонями. Я мчался следом. Неловко, неумело, с опаской, но мне становилось все веселее. Как в детской давно забытой игре, где нельзя было касаться земли и приходилось убегать от товарища, прыгая с качелей на горки, а с них на вертушку.       Рицука не унимался, все время подкалывал меня. Догнать его я так и не смог. Просто в один момент я выскочил из-за угла и увидел, что он стоит в центре и ждет меня. Он тяжело дышал, но улыбался. Я подошел к нему. Рицука протянул мне нож, я послушно взял и поднял недоумевающие глаза:       — Зачем?       — Ну тебе же он зачем-то был нужен? — он отошел, демонстрируя, что я волен кромсать себя, как колбасу.       Я вновь опустил взгляд на нож. На нем остались пыль и зазубрины от поверхностей крыши, он был потным из-за руки Уэноямы. Мне не хотелось им пользоваться. Просто не было той безумной потребности, которой я был гоним какие-то десять минут назад. Сейчас он был просто ножом, а не спасением.       — Не хочу, — моя рука рухнула.       Рицука заулыбался и повернулся, сунув руки подмышки, чтобы согреть их.       — Понимаю. Я один раз уже настолько заебался, что решил в реку кинуться. Но я что дибил что ли напоследок от души не пожрать? Пошел и обменял у кого-то куртку на сосиски. Только я хотел их прикончить, как какой-то мудак их у меня подрезал. Я долго гнался за ним, но потерял, а там уже и жить захотелось.       Он затопал назад, я послушно плелся за ним. Я был удивлен спокойствием в груди. Еще ни разу у меня не получалось найти его так быстро и без самоистязания.       Внезапно Рицука остановился, и я уткнулся в его спину. Он повернулся, улыбка рассекала его лицо.       — Сато, пообещай мне, что каждый раз, когда тебе будет плохо, ты будешь звать меня и мы будем здесь носиться.       Можете смеяться надо мной, но я действительно был ослеплен им. Он стал моим героем, который так внезапно и странно спас меня. Его продрогшая фигура, худое тело, обращенное ко мне в полоборота, в широкой одежде, а самое главное — настоящая улыбка без грубости, лжи и какой-то меркантильности — все это отразилось в памяти, вдохновило и позволило мне тут же пообещать ему это.