Нам не понять друг друга

      Мы действительно часто стали наведываться на крышу. Несколько раз в неделю я приходил, Рицука смотрел на меня из-за книги и все понимал. Он тут же вскакивал, натягивал штаны, влезал в худую куртку, которую пришлось купить, и мы шли на крышу. Меня отпускало, я веселел. Иногда даже проскакивала мысль, что мне не страшно, что завтра я облажаюсь, что меня обвинят в чем-либо. Да, это была лишь минутная самоуверенность, но раньше и ее не было.       Мне настолько было комфортно, что я не заметил и вообще забыл о Уэнояме. Пока я вечерами, как жирный кот, лежал и расслабленно прислушивался к спокойствию в груди, болезнь незаметно, но цепко пробирала его. Сначала был насморк, от которого он отмахивался, потом к нему добавился кашель. А спустя какое-то время я пришел из универа и застал Рицуку укутавшимся в одеяло в том же положении, в каком я его и оставил утром. Раньше он встречал меня у плиты или, смотря телевизор, читая книгу, но теперь я понял, что дело дрянь.       Он очевидно уже два дня держался в пограничном состоянии, наверняка его лихорадило, но мне он ничего не говорил. Просто также пошел на крышу со мной. Теперь я понял, что его вчерашние падения, соскальзывания были не неудачами, а слабостью.       Я засуетился растолкал его. Он сел, вжавшись в угол дивана, его тело мелко дрожало, сам он ни на что не отвечал, просто насупленно смотрел в одну точку. Наверное, надо было вызвать врача, но я не был уверен, что он согласится помочь человеку, у которого даже документов нет. Спасать его стало моим долгом, хотя это и было нелегко, потому что он все пытался отказаться от моей помощи. На мои вопросы о том, почему он не рассказал о своем скверном самочувствии, Рицука или молчал, или скупо отвечал, что раньше болезнь сама проходила спустя время.       Я волновался, ночами мог вскакивать сам, чтобы проверить его состояние, в универ почти не ходил, потому что поправлялся он очень медленно и тяжело. Но в один момент я все же понял, что все будет хорошо. Он стал меньше спать, больше есть, все чаще я слышал его подколы. Казалось, что все вновь станет хорошо, но беда пришла не со стороны Рицуки, а от меня.       В один день я ненадолго выбежал в аптеку, чтобы купить Рицуке средство от головной боли, но вернувшись обнаружил картину еще хуже, чем, когда уходил. Друг медленно и неловко из-за дрожи в руках надевал свою обувь, куртка уже была на нем. Перед ним неумолимой скалой возвышался мой отец. Я закоченел, просто не мог сделать движения несколько минут, пока меня не заметил отец. После этого он подошел ко мне, схватил за ворот и со всей силы приложил к стене. Из глаз брызнули искры.       — Позорище! И раньше отвратно учился, а тут я звоню в университет и мне говорят, что ты, лодырь, там уже несколько недель не появлялся! Я столько денег в тебя вложил, чтобы ты домой привел больного бомжа и бухал с ним?!       С чего он взял, что Рицука бомж, сейчас ничто не выдавало в нем такого человека, почему я бухаю? Странно, что именно это зацепило меня в первое мгновение, но буквально через секунду я понял, что здесь на самом деле происходит.       Мне было страшно. Я никогда не смел перечить отцу. С самого рождения он стремился вырастить из меня идеального члена общества, поэтому никогда не смел материться при мне. Зато ловко мог наказать, не скупясь ни на шлепки, ни на пинки, ни на удары. Каждый раз, когда я не оправдывал его ожидания меня были ровно до того момента, пока не проступала кровь. Делал он это ловко: открытые участки тела не страдали, поэтому соседи не переставали умиляться тому, какой я красивый и воспитанный мальчик. Детскую непосредственность из меня выбили при первом же разе, когда я по незнанию спросил у учительницы при отце, почему у нее нет детей. Если отец приходил домой, а я не сидел с книгой или за уроками, то мне должно было быть совестно. Он приучил меня, что лень — это неправильно, ударами и оскорблениями. Поэтому я не смел никогда перечить, не смел поправить его, если видел, что он не прав — это неправильно, когда ребенок осуждает действие родителя.       Но сейчас, когда я увидел уставшую и слабую фигуру Рицуки, покорно натягивающую куртку мне стало страшнее промолчать. Хуже будет потерять его, это будет неправильно, он тут не при чем.       — Рицука, раздевайся и возвращайся в кровать… — я опустил голову, мне было страшно увидеть в глазах отца гнев. Но я слышал, как Рицука продолжает одеваться, поэтому уже крикнул. — Рицука!       Я ждал чего-то подобного, когда осмелился открыть рот. В скулу мне прилетел кулак отца, я четко почувствовал теплый ободок его кольца, которое он трогательно носил всегда после того, как моя мать умерла через несколько минут после моего рождения.       — Сато! Не смей мне перечить! Я дал тебе жизнь, я дал тебе все блага, на которые ты держишь убогую дружбу с этим отбросом! — в углах моих глаз скопились слезы, так всегда было. — А ты! Чего вошкаешься?! Выметайся!       Я оттолкнул отца. Не знаю, что мной руководило, но останавливаться я не собирался. Он посмотрел на меня с удивлением, но тут же вновь собирался меня «образумить».       — Убирайся из моей квартиры, из моей жизни! Без тебя проживу! Нет, я лучше сдохну без тебя, чем буду лебезить перед твоей помощью! Отъебись от моего друга! — крикнул и тут же сжался. Хуже всего было хоть шепотом, но сказать при отце матерное слово.       Мне снова полетел удар в лицо, а за ним следующий. Я был готов принять их все, жуткое бесстрашие царило во мне. Но внезапно все прекратилось. На мое плечо опустилась рука Рицуки. Я повернулся к нему.       — Сато, не надо, — он оскалился, улыбки не получилось. Он повернулся к моему отцу и согнулся так низко, словно тот был императором. — Я приношу свои извинения за то, что плохо повлиял на вашего сына и вынудил его пренебречь вашей заботой.       Я ошалело смотрел на это, я в ужасе смотрел, как он, больной и оскорбленный выходит и закрывает за собой дверь. Я не помню, как отец продолжил меня бить, только потом я обнаружил, как у меня болит тело. Но мне было мало этой боли.       Мне было стыдно перед Рицукой. Я не смог его защитить, не решился остановить. Он доверился мне, он спас меня, а я отпустил его на улицу.       Надо было бежать за ним, надо было вернуть его, найти. Но я не сделал ничего из этого. С пустым мозгом я поднялся, скользнул по своему покрасневшему отражению взглядом и двинулся к столу, на котором лежал пыльный, загнанный в угол Рицукой канцелярский нож.