Нам не понять друг друга

      Я начал бороться, точнее готовиться к финальной битве. С очень большим трудом нашел подработку, с первых же денег записался к психологу. Все шло хорошо, настолько, что я не верил в происходящее. Да, я срывался, ведь лезвие в школьной сумке осталось, о нем Рицука не знал, но я сдерживал себя до последнего. Вместе с Рицукой мы стали бедокурить не только на крыше, но и по дворам. Откуда-то у меня появились друзья, с которыми мы собственно и устраивали маленькие, почти безобидные шалости. Мне помогало все, словно я стал диснеевской принцессой, с которой готовы поговорить и овощи, и потенциальные шашлыки.       С каждым днем росла моя уверенность, что вместе с Рицукой, с друзьями, с психологом мы сможем оттолкнуть моего отца, а для меня это пройдет еще и безболезненно, селфхарм отступит.       Но подтвердить свою устойчивость к невзгодам мне пришлось на практике. Жизнь дала мне очень жестокий экзамен.       Не только меня настигло прошлое. О том, как раньше жил Уэнояма мы говорили редко, потому что я видел, что ему это неприятно. Но я знал, что выживал он всеми честными и бесчестными способами. И вот карма решила возместить ему все долги в один ужасный день.       Мы просто валялись в худом снеге, которого вновь выпало мало. Я, мои друзья, Уэнояма. Дурачились, словно нам было по семь лет, те самые года, когда мир настолько прост, что в голове нет ничего кроме счастья и маленьких печалей. Меня подзуживало, что хилый из-за своей жизни Рицука все время оказывался сильнее в битве за «Короля горы», поэтому я не унимался, даже когда он просил дать ему время, чтобы он натянул шапку, которую терял в возне. За это он меня всячески обзывал, но мне было смешно, что раздражало и раззадоривало его еще сильнее.       Нам было все равно на других. Мужчины, прибитые реальностью смотрели на нас зло, женщины уводили из двора детей, считая нас опасными, а наши ровесники больше осуждали, потому что им что-то свое не позволяло присоединиться к нам, возможно одиночество. Однако один взгляд нам стоило приметить.       В один момент я встал, чтобы отряхнуть снег с куртки, потому что он уже лез за шиворот, и увидел непрезентабельного мужчину средних лет, который стоял над ними. Я оборвал смех, намереваясь спросить, вдруг мы мешали его послеобеденному сну. Однако внезапно незнакомец, как куль с мукой упал в нашу гущу. Я засмеялся — настолько это нелепо выглядело. Через секунду Рицука закричал не своим голосом, а друзья, теряя вещи и оскальзываясь, бросились прочь от места игры.       Мужчина неспешно поднялся. Я проглотил свой смех, увидев у него в руке нож, на котором слишком ярким контрастом в сравнении со снегом стекала кровь к рукоятке. Часто дыша и бессмысленно бегая глазами перед собой, мой друг сидел, а я не мог отвести взгляд от неспешно расползающегося пятна на его куртке. Плевком довольной мести мужчина что-то сказал Рицуке, но я так и не запомнил смысла.       Не знаю, как долго оцепенение объединило нашу компанию, но когда я начал действовать, незнакомца рядом с нами не было, а Уэнояма повалился лицом в снег. Такого страха я никогда не испытывал. Мне приходилось бояться общества, ведь оно могло меня осудить, я не мог осмелиться свершить что-либо против отца, но такого ужаса еще во мне не было. Оно сжало что-то стонущее в груди, заставило дрожать пустоту в груди, руки и ноги потеряли вес, их словно не было. Рядом кто-то что-то кричал, но для меня было только красное пятно на снегу и прикрытые глаза Уэноямы.       Словно потерянный, я взвалил себе на спину друга.       — Все хорошо, сейчас я помогу, не бойся, — я пытался его приободрить, успокоить, ведь и самому было страшно, хотя он уже не слышал меня.       — Сато! Прекрати! — меня дернули за руку так, что я едва не уронил свою ношу. — Скорая приедет, ты сделаешь только хуже!       Я завис. Сердце, горящее страхом, велело самому нести его в ближайшую больницу, я боялся, что он не дотянет. Но что-то в словах человека, который меня тормошил, сбивало, разрушая уверенность в своих силах.       Тяжело опустившись на колени, я прижал Рицуку к себе. Его лицо было мокрым, поэтому все то время, пока скорая по снегу, сквозь пробки пробиралась к нам, я протирал его своей шапкой.       Различив шум сирены, я медленно повернул голову, смотря, словно на несущуюся на меня электричку, на карету спасения. Я не помнил, как все происходило. Сначала я осознал себя в скорой, рядом с суетящимися врачами и Рицукой. Я слишком точно запомнил, какими бледными были его губы, такое его лицо довольно часто потом появлялось в моих кошмарах. После «я» появился уже в тот момент, когда передо мной захлопнули двери операционной.       Я сел на лавку рядом с этими дверями. Только в этот момент я понял, что может произойти. Он умрет, его ударили как-то странно, не так обычно выглядели люди в фильмах, которые выживали. Мне хотелось успокоиться, меня разрывало от этой тревоги, которой меня мог лишить лишь друг. Каждую секунду мне хотелось вскочить и броситься прочь, чтобы сбежать от этой переломной ситуации, забиться в угол и там искромсать себя первой попавшейся острой вещью, хоть ржавым гвоздем.       Но я терпел. Я не мог уйти, пока Рицука здесь, пока он там один. Я не мог так поступить, потому что этот оболтус опять расстроится и отругает меня. Я должен быть сильным, потому что это как-то поможет и ему. Не знаю, как, но должно помочь, иначе все в этом мире лишено смысла.       Приехали наши друзья. Они обступили меня, кричали, спрашивали. Кто-то даже рыдал, я не помню кто. Почему они не верят в него? Кто-то же должен верить, иначе я сойду с ума.       — Хватит! Прекратите! — я закричал, отчего они притихли. — Рицука что по вашему идиот от царапины умереть?! Да он, он… — я почувствовал, что у меня начал дрожать голос, поэтому замолчал.       Кто-то тяжело опустил мне руку на плечо, стало легче. Время сначала растянулось и тут же перестало существовать для нас. Нескольких человек, объединенных общим страхом.       Дверь с треском распахнулась. Передо мной встали чьи-то дырчатые ноги. Надо мной раздался голос. Первую минуту я не мог переварить, что он сказал, а потом заплакал.