When I fall//Когда я упаду

POV

Я слышу треск аппарирования позади меня. Я не могу повернуться. Шар плывет передо мной, едва светясь мягким оранжевым светом. Она не должна быть очень далеко. Не то чтобы было много вариантов, кто тащит тяжелые ботинки по паркетному полу. Люциус или Родольфус. — Какого хрена… Шар становится немного темнее — признак того, что он приближается. Тот, кто должен быть Родольфусом, подходит к столу слева от меня. Краем глаза я вижу, как он наклоняется, чтобы взять яблоко из вазы с фруктами. Он надкусывает его и садится на стол, чтобы наблюдать за мной. Я не хотел, чтобы кто-то видел, как я это делаю, но я уже знаю, что они обо мне думают. Что я сумасшедший, больной, демонстративный. Мне должно быть стыдно. Чувствую беспокойство, неполноценность. Но я им нужен. Люциус без меня не получит того, чего хочет. А Родольфус… Без меня у него было бы еще меньше шансов. Как бы он ни жаждал власти, я не должен удивляться, что он здесь. Он должен проверить меня. Убедиться, что я выполняю свою работу. А не плавающий темный шар для развлечения. Я делаю это для нее. Может, я действительно болен. Сажаю маленькое семечко безумия в ее психику, в их психику, чтобы сделать ее слабее, послушнее. Я делаю это не в первый раз. Мои способы старомодны, но эффективны. И ужасно необходимые. Так что все будет проще, когда произойдет то, что должно произойти. Глобус становится ярко-красным, а магический круг вибрирует и загорается. Он смотрит на него. Теперь я уверен, что это Родольфус, потому что он снова ругается и встает, чтобы получше рассмотреть глобус, попадая в мое поле зрения. Я вижу, как он бросает сердцевину яблока на землю. Я отправляю сообщение. «Песочные часы. Руна. Тщеславие. Череп. Увядший цветок. Скоро, принцесса» . Гермиона сможет понять это. Может быть, она не будет ненавидеть меня, когда это случится. Я пытаюсь предупредить ее. Это не просто послание сумасшедшего. Но действительно ли я сумасшедший, если она — моя прихоть? Чернила исчезают у моих ног как раз в тот момент, когда на меня накатывает паника. Черт, черт, черт. Она могла проследить магический круг. Черт, как я об этом не подумал. Я протягиваю руку и хватаю Родольфуса за запястье, когда он ставит ноги на землю. Он не двигается. Я подхожу вплотную. — Дай мне свою руку, — мой голос низкий, угрожающий. Но он не выглядит запуганным. — Зачем? — Просто дай мне ее, мы уже близко. Он протягивает мне свою ладонь, но колеблется. Я беру палочку и направляю ее на его ладонь. Его плоть легко расползается, кровь хлещет и скатывается на землю. Он кричит и корчится, как ягненок, которому перерезали горло. И он посмел назвать меня жалким. — Круг смерти, — бормочу я, когда убеждаюсь, что крови достаточно. Круг коротко шипит и исчезает в маленьком облаке серой пыли. Родольфус сжимает ладонь и снова хнычет, падая на задницу и отступая к стене, упираясь пятками в землю. — У тебя гнилой мозг! Говорю тебе, его нужно полностью удалить из твоего больного черепа… Я взмахиваю палочкой, и рана затягивается. Еще один взмах — и кровь исчезает. Его жалобы не стихают, но понижаются на несколько октав, когда анализируется экстравагантный и слегка бугристый шрам. С другой стороны, он имеет приятный жемчужный цвет. — Что тебе нужно, Родольфус? Я поворачиваюсь и указываю своей палочкой на книгу, лежащую на столе. Книга закрывается и левитирует к камину. — Пошел ты, — рычит он. Он снова неуклюже и гротескно встает на ноги. Я хотел бы посмеяться над ним, но не могу. Я слышу, как Абраксас в конюшне яростно ржет. Ощущение, что от этого звука сотрясаются стены. Это, кажется, отвлекает его. На секунду. — Что это, блядь, было? — он сплевывает, указывая на то место, где мгновение назад был магический круг. — Еще одна твоя децеребрированная херня… — Если ты здесь для… Он взял себя в руки в мгновение ока. Это кажется почти неестественным. — Нет, вообще-то. Я здесь, чтобы получить больше оборотного зелья, — говорит он, жестом указывая на другую комнату. — И посмотреть, на какой стадии находится зелье. О, да. Зелье. Если зелье не подействует, то… — Оно будет готово к тому моменту, когда это должно произойти, — оборвал я его. Я не должен давать ему слишком много объяснений по поводу моей работы. — Наше время истекает, — шипит он, скрещивая руки на груди. — У нас есть время до… — Осталось двадцать два дня. Успокойся, Родольфус. И позволь мне делать свою работу. Мне не совсем комфортно, когда я говорю ему об этом. Зелье — это риск. И у меня мало времени, чтобы проверить его. Оно должно кипеть еще пятнадцать дней, что оставляет мне неделю, чтобы проверить его и подправить, если оно не сработает. Я не смогу сделать все заново, если ничего не получится. Я иду в другую комнату, где нахожу шкафчик с припасами. Я беру две ампулы с оборотным зельем. — Мне кажется странным, что Люциус не прилип к твоей заднице, — говорит он, когда я возвращаюсь к нему. — Только две? — Другая партия заканчивает приготовление, — я не очень хочу с ним разговаривать, но, возможно, я ему должен. За руку. — Люциус доверяет мне. — Он даже не поблагодарил меня, этот ублюдок, — он засовывает ампулы в карман своей мантии. Я слышу, как они звенят, когда сталкиваются. — Если бы я не рисковал своими яйцами ради этого пальца, зелья бы уже не было. — Не думаю, что есть необходимость в благодарности, когда речь идет о Непреложном обете. — А, заткнись. Ты так говоришь, потому что это зелье интересует и тебя тоже. — И тебя. То, что Люциус обещал тебе, имеет несравненную важность, — я беру со стула свою куртку и надеваю ее. — Я рад, что он включил и меня в свой обет. — Не то чтобы у него был большой выбор. Ты не знаешь, как дрожат мои руки от желания убить тебя и маленького Малфо… — Но ты не можешь. Так что живи с этим. Я подхожу к камину и смотрю на него в последний раз. Я смотрю на наши руки, сначала на одну, потом на другую, и почти чувствую нелепую решетку Непреложного обета на обеих. Тот, кто обещает палец. Тот, кто не может ничего раскрыть. Тот, кто не может убить. Тот, кто получает все. Я готовлю зелье. Я спасаю нас от обесценивания. Я получу ее. Навсегда. Спрятанную и защищенную. Она всегда будет со мной. Прежде чем зеленое пламя охватывает меня, я задаюсь вопросом, чувствуют ли Люциус и Нарцисса тяжесть Клятвы так же, как я и Родольфус.