Гуманитарная группа, Чацкий её помилуй

"Ты Фамусов... такой же скучный... такой же идиот... ты... скучный..." Мысли в голове Молчалина летали и жужжали, как надоедливые пчёлы, заставляя его думать о том, о чём думать ему совершенно не нравилось. Юноша изнывал от этого, от чудовищной несправедливости, что всю жизнь окружала его. Детство. Домогательства отца, наплевательское отношение матери, непринятие среди сверстников. Единственной отдушиной был Гриша. Гриша, с которым они подолгу любили разговаривать, когда он приезжал на лето. Разговаривать о чём угодно. Гриша всегда придумывал темы; он был очень многословен и, бывало, пускался даже в монолог, забывая, что разговаривает с Лёшей. Но Лёше нравилось слушать его. Под звук его голоса он порой даже засыпал сном безмятежным и без сновидений. Это были те счастливые моменты, когда малыш Лёша мог заснуть без страха очередных кошмаров, преследовавших его всю жизнь. Но потом Гриша начал становиться всё более грубым, начал жаловаться на своих родителей, людей, окружающих его. Из милого и открытого Гриши он превратился в нервного, ненавидящего мир и людей Григория. Он будто бы стал подростком в свои... восемь лет. Изучая психологию и людей, он изредка - когда становилось скучно одному - делился знаниями с Лёшей. Лёша не понимал его выводов. Григорий говорил о том, что люди - вид противнейший, им судьбой положено жить несчастно, лицемерно и мерзко и вымереть точно также - лицемерно, мерзко, льстя, предавая. Лёше не нравилось об этом говорить. Он перебивал и грубил, пытаясь понять, что же так сломало его милого Гришу. А Гриша не сломался. Наоборот, невзирая на давление общества, он встал. Встал выше всех. Выше всего. И любых - низменных, что принято считать моралью - чувств тоже. Жаль только, что Лёша понял это уже поздно. Когда, наконец, осмыслил, что делали с ним всё его детство: давили. И он не встал. Он сломался. ...Придя домой после ссоры с Гришей и увидев чужих людей, он удивился, но вместе с этим ощущением пришла тайная, поднявшаяся с самых задворок его чувств... радость. Здесь другие люди. Чужие. Явно не друзья родителей - те выглядели по-другому. Он под защитой, пока рядом чужие. Когда его забирали, мальчик порывисто оглядывался по сторонам: письмо, оно должно было дойти. Письмо, адресованное Грише. "Я уезжаю, навсегда, приходи". Кратко, чтобы успеть. Но Гриша не пришёл. В новой семье Лёше жилось неплохо. Разве что, у родителей почти не было на него времени. И отец, и мать работали, чтобы получилось прокормить их самих вместе с Лёшей. Именно тогда он и научился скрывать свои эмоции. Он не хотел подходить к приёмным родителям с вопросами или делами, не желая быть проблемой. "Они и так работают ужасно много, только чтобы накормить меня. А вот если бы меня не было..." - такие мысли ещё в том возрасте укоренились в его сознании. Время текло очень быстро. Лёша и моргнуть, казалось, не успел, как услышал... "Ваши родители погибли. Сожалею". Лёша думал, что будет плакать, грустить, да хотя бы хоть что-то почувствует! Но эмоций... просто не было. "Они дали мне жизнь в нормальных условиях, воспитали, любили, наверное! А я!" — если тогда он что-то и чувствовал, то это определённо была лишь злость. Злость на самого себя. Глупый, неблагодарный - вот и остался совсем один, считал он. Лёша действительно остался один. У него не было друзей, знакомых, чтобы поделиться переживаниями, которых, в принципе, тоже не было. Снова бессонные ночи, кошмарам которых он был рад. "Это - моё наказание" - считал он. Пытаясь вспомнить хоть что-то хорошее из совместной жизни с приёмными родителями, он загонялся ещё больше в свою собственную непроглядную тьму, потому что не мог вспомнить ничего. Ничего, что хоть как-то помогло бы понять - он чувствует, значит, ещё жив. Но он не чувствовал. Ничего. Продать квартиру - она досталась ему по наследству - было самым спонтанным решением в его жизни. Просто, проснувшись в один день, он понял, что больше не может здесь находиться. Продав единственное напоминание о хороших родителях(так как к тому времени ему уже исполнилось шестнадцать, он смог это сделать), он стал снимать маленькую, совсем ободранную однушку в Москве. Он устроился на работу официантом в общепит и поступил в эту школу - самую обыкновенную, не какую-то элитную. Поэтому он даже удивился, увидев там Печорина, ведь тот, явно имея деньги, мог учиться и в более престижном месте. Переведясь, Молчалин слышал буквально со всех углов, что в гуманитарную группу поступать - самоубийство, там просто невозможно выжить с таким классным руководителем, как Чацкий, но Лёшу это не смутило. Он посчитал - выдержит, а не выдержит - значит, заслужил. "Приняли. Меня приняли" - никакой радости. Никаких чувств. "Одноклассники хотят собраться в кафе, пообщаться" - никакой радости. Он не пошёл. "Первый урок. Новые знакомства" - никакой радости. Ничего. Лишь при взгляде на единственное знакомое лицо Лёшино сердце забилось быстрее, а мир вспыхнул на секунду яркими красками, когда их взгляды пересеклись: —Молчалин? Здравствуй, — но вместо радости и тёплой встречи Печорин лишь прошёл к своей парте, едва взглянув на него. "Изменился... Повзрослел" - Молчалин. "Боже, он что до сих пор настолько мелкий?" - Печорин. Лёша ещё пытался заговорить с Гришей, но тот либо просто отмахивался, либо перекидывался дежурными(или полу-оскорбительными - смеха ради) фразочками и замолкал. Дружба была кончена. Всё было кончено. Лёша считал себя виноватым: "Наверное, тогда ему было плохо, а я вместо поддержки ему грубил. Неудивительно, что он не хочет со мной общаться..." Дело было в другом: Печорин действительно изменился. Григорий не винил Лёшу в тех грубостях - он понял позже: это были мысли, которыми не стоило делиться ни с кем. Тем более с теми, кто их понять попросту не сможет. Уроки были однообразны и скучны. Ученики, говорившие о грубости Чацкого, не обманули, он действительно был раз в пять злее всех других учителей. Почему же его не увольняли за такое отношение? Это было вопросом для всех, но самая вероятная гипотеза - руководству школы попросту плевать. Лёше, в принципе, тоже, - то ли он уже привык, то ли вообще разучился чувствовать - он не расстраивался даже с самых ужасных оскорблений. ...—Это Фамусов-то идиот? — до разума Лёши долетел голос учителя. Юноша сонно оглянулся и понял, что в класс уже успели прийти почти все его одноклассники, а также, что он всё это время сидел, закрыв руками лицо, в неудобной позе - руки его затекли. На глазах стояли слёзы, которые Лёша поспешил стереть. Глаза всё ещё не могли привыкнуть к свету, так что он щурился, как слепой котёнок. Полуразмытый - для глаз Лёши - Печорин, ухмыльнувшись, ответил, снимая наушники и порадовавшись, что Чацкий отреагировал на его слова: ему было просто необходимо с ним поспорить: —А что, я неправ? Разве Павел Фамусов - не идиот? —Он, в отличие от тебя, Печорин, знает хоть что-то кроме того, как бесить всех вокруг, — отвечал со своего стола такой-же полуразмытый Чацкий, — Или мне напомнить тебе о том, как на вчерашнем уроке химии ты пять минут думал над тем, как пишется формула серной кислоты? Уж кому, а тебе об этом знать точно необходимо. —Я - гуманитарий, — парировал Печорин, почему-то разозлившись, — и я не забиваю голову тем, что мне не нужно. —Как это не нужно? А как же... — но заметив выражение лица парня, он решил не произносить того, что хотел изначально, продолжив по-другому, — Химия нужна... ну, хотя бы для того, чтобы отравить так ненавистного тебе Молчалина, например. Лёша широко распахнул глаза, забыв, что они ещё не привыкли к свету, но даже не обратив на боль внимания, удивлённо посмотрел на учителя, который, впрочем, всё также "играл в гляделки" с Печориным. Последний, к слову, за словом в карман не лез: —А с чего вы взяли, что я Молчалина ненавижу? —Я не слепой и, тем более, не глухой. Вы же каждый день грызётесь, словно давние враги. "Не угадали, учитель, мы давние друзья, — печально усмехнулся про себя Лёша, — настолько давние, что это уже не имеет значения..." Перепалка, между тем, продолжалась: —Ох, правда? — Печорин состроил умилительную гримасу, — Просто мне... скучно, учитель. Вот я и... веселюсь. Умилительная гримаса Печорина, ожидаемо, не вызвала у Чацкого ничего, кроме отвращения: —Научись веселиться не в убыток другим, Печорин. "Он что, меня защищает?" - удивился про себя Лёша. "Он что, только что защитил Молчалина? — усмехнулся про себя Печорин, — А это уже интереснее". —Как печально, что я... не умею развлекаться по-другому, Александр Андреевич. Извините, если этим я мешаю вам. —Ты так со всеми преподавателями разговариваешь, Печорин? Если так, то ты, похоже, бесишь абсолютно всех вокруг, — усмехнулся Чацкий, — Новое достижение! —Так уж всех? — Григорий сделал грустно-насмехающееся лицо и повернулся к Лёше, — Неужели я раздражаю и тебя, Молчалин? Чацкий, сев на свой стол и наблюдая за этим цирком, лениво перевёл взгляд на Лёшу. Лёша, всё ещё в полу-сне и не понимая, что происходит, смотря на Печорина, сказал: —Хватит вечно приплетать меня, Гриш... И отстань от...— юноша повернулся в сторону учителя и... так и застыл с открытым ртом. Он встретился взглядом с Чацким. Его глаза вдруг показались Лёше такими интересными и будто пронизывающими насквозь, гипнотизирующими... Юноша, постепенно теряя свой разум и рассудок, отметил: "Его глаза... они будто бы обычные зелёные, но в то же время переливаются всеми цветами радуги... а какие большие зрачки... Ох..." Блики в очках Чацкого, его деловой стиль одежды, волосы, сейчас лежащие небрежнее обычного - всё в нём вдруг показалось Лёше до дрожи... прекрасным. На щеках юноши выступил явно заметный румянец, а Чацкий отвёл взгляд. —Начинаем, — произнёс мужчина как ни в чём не бывало, — сегодня вы напишете небольшой и, как всегда, незапланированный вами тест по пройденному на прошлом уроке филологии материалу, затем будете свободны. Печорин доставал ручку, глубоко задумавшись.