Гуманитарная группа, Чацкий её помилуй

Вот и наступило пятнадцатое ноября - ровно два года с тех пор, как Чацкий пришёл к ним классным руководителем. У ребят был урок физики. Вернее, перемена перед ним. Печорин с грустью заметил, что ни вчера, ни на предыдущих уроках сегодня не было Веры. И, так как до начала урока осталось буквально две минуты, на физику она тоже вряд ли придёт. Да её и в школе не было - Гриша проверил. В этот момент Чацкий находился у себя в кабинете. У него было окно, на которое он, что удивительно, ничего не запланировал. Возможно, сейчас он пошёл бы в столовую или проверял бы тетради, но в его класс вдруг вошла Софья. Она оглядела класс и улыбнулась, увидев, что никого нет: —Саша, привет. У тебя есть лишняя красная ручка? Моя перестала писать, а мне сейчас тетради проверять нужно. Чацкий повернулся в её сторону. Он был рад её видеть. Но не так, как раньше. —Сейчас посмотрю... Да, есть. Держи. Он протянул руку с ручкой в её сторону. Она всё ещё стояла у двери, видимо, ожидая, что он сам подойдёт к ней. Стало неловко, они оба качнулись по направлению друг к другу, затем остановились, удивлённые. Чацкий, моргнув, встал со своего кресла и подошёл к девушке. —Спасибо, — мило улыбнулась она, взяв ручку, — У тебя ведь окно сейчас? —Да. Планировал пойти в столовую. Софья явно погрустнела: —А... Ну тогда приятного аппетита и спасибо за ручку. Она уже развернулась к двери, но Александр, сам не зная, зачем, остановил её. —Стой, а что ты хотела? Девушка обернулась к нему, отводя глаза. —Хотела... Извини, если наглею, но я хотела попросить тебя помочь с проверкой тетрадей. Я задержала отметки за эти работы, потому что их ещё не проверила, а на каникулах было столько всего, что я и спать порой не успевала. Там буквально одна тема, лёгкая, и ты её знаешь. Чацкий улыбнулся. Он понимал, что Софья вовсе не хотела им воспользоваться. Она действительно устала, и он хотел бы ей помочь. —Не беспокойся, я всё понимаю. Пойдём, я помогу тебе. Софья благодарно улыбнулась. Чацкий не стал закрывать класс, посчитав, что может задержаться, чтобы дети не ждали его долго у кабинета, и они пошли к её кабинету. Девушка была в хорошем настроении, а вот мужчина... Он был в серьёзных раздумьях. Раньше, когда он смотрел на Софью, его сердце билось быстрее. Они были знакомы с самого детства, и с каждым годом их связь, как считал Александр, только усиливалась. Он уже был не просто влюблён, он по-настоящему любил её. Но сейчас... почему-то он не ощутил "бабочек в животе" от упоминания его имени из её уст и приятного покалывания от невольного прикосновения их рук, когда он передал ей ручку. Он почувствовал лишь... теплоту. Будто при общении с близким другом. Его это очень смутило. Он не понимал, почему все его куда более чем дружеские чувства и ожидания по поводу их возможного будущего так быстро и резко... обвалились. Забылись. Это же не может быть связано с Молчалиным! Так. Почему он опять о нём думает? Причём здесь этот ребёнок? С чего вдруг он как-то помешает им с Софьей? С Софьей, которую Александр действительно любит, просто перегорел. Ненадолго. Он всё восстановит. Все будет в порядке, и он выбросит из головы... Так, всё, даже думать о нём не стоит! Они методично начали проверять тетради. Чацкий то и дело пытался дотронуться до Софьи, чтобы посмотреть свою реакцию на прикосновения. И что же? Ничего. Ничего не чувствовал. Его вдруг охватил самый настоящий страх, основанный на этом. Он не мог её не любить! Он ведь... привык уже... её любить. И сейчас просто так это всё потерять он не мог. И не понимал, каким образом он вообще докатился до того, что может это потерять. Они сидели и проверяли тетради в полном молчании, пока не прозвенел звонок. Когда Чацкий встал, чтобы уйти, - у него сейчас должен быть урок филологии с его любимой гуманитарной группой - Софья встала и горячо поблагодарила за помощь поцелуем в щёку. Александр натянуто улыбнулся, про себя снова испугавшись: он опять ничего не почувствовал! ... Когда Чацкий и Софья только вышли из его кабинета и пошли к её, в его кабинет зашли Печорин и Онегин, заранее попросившие физика отпустить их с урока для того, чтобы они успели подготовить подарок на годовщину для Чацкого. Физик, который всегда был за любой кипиш, а, к тому же, был в хороших отношениях с Печориным, тут же согласился, попросив подарок сфотографировать. Разумеется, с тягой Гриши к приключениям, никто и не сомневался, что подарок будет непростой. Александр Андреевич точно не стал бы проводить весь свободный урок в одном классе и, вероятно, пошёл бы в столовую. Оставалось только подождать, пока он это сделает. Но когда к классу подошла Софья Павловна, парни поняли, что ждать и не придётся. ...Они вошли в пустой класс, закрыв за собой дверь. Печорин сразу достал свой телефон, нашёл то, что ему было нужно, и подошёл к доске. —Итак, в чём же заключается твой подарок? — сказал Онегин, который нужен был здесь по сути только для того, чтобы выглядывать из класса каждую минуту и проверять, не идёт ли Чацкий. —Я вчера кое какой рисунок сделал на бумаге, — Печорин показал на телефоне фотографию рисунка, на котором был изображён упоротый мультяшный Чацкий с цветами в руках и румянцем на щеках, — Планирую его на доску перенести. Онегин рассмеялся: —Чацкий будет в восторге, я тебе гарантирую! —Ещё бы. Я его ещё красивее, чем он есть, изображу, он мне благодарен должен быть, — самодовольно ухмыльнулся Печорин. Где-то за пять минут до конца урока пришли и остальные одноклассники(входя в класс, они посмеивались, удивляясь фантазии Печорина), сообщив, что физик отпустил их пораньше "в честь праздника". —Даже не знаю, что ему дарить за такое благодушие, — ответил Печорин на слова одноклассников. —А ты должен ему что-то дарить? — спросил Онегин, — Дружба же вроде не так работает. Гриша улыбнулся, посмотрев на Женю взглядом, как бы говорящим "Ничего ты не понимаешь в настоящей дружбе": —Благодарность. За это он меня и любит. Когда в класс зашёл Молчалин, все сразу притихли. "И что их так удивляет? — думал Печорин, — Стояк в школе - обычное дело. Да и вчера они уже достаточно на него насмотрелись и после урока литературы. В чём сейчас проблема?" Лёша остановился прямо за спиной Гриши, с интересом осматривая его рисунок. —А я и не знал, что ты... до сих пор рисуешь, — сказал Молчалин через минуту, — Красиво получается. Печорин на секунду остановился, улыбнулся, а затем продолжил, ответив: —Это подарок для Чацкого. На вторую годовщину. Если хочешь, можешь тоже что нибудь нарисовать. Молчалин удивлённо посмотрел на него, но Гриша этого не заметил, увлечённый делом. —Я могу... — сказал Лёша наконец, — нарисовать... цветок. Как один из этих, в букете. Он показал на нарисованный букет цветов, который держал нарисованный Чацкий. Печорин сначала долго смотрел на этот букет, прикидывал что-то в уме, а затем взял ещё один мел, молча протянул его Молчалину и продолжил дорисовывать подарок. Лёша подошёл к доске и сначала неуверенно, а потом уже войдя во вкус, стал рисовать цветок. Он пустил туда всё своё вдохновение. Постарался настолько, что когда весь рисунок был закончен, почти что объёмный цветок Лёши явно отличался и по форме, и по стилю от остального преимущественно плоского рисунка Печорина. Сначала Молчалин осмотрел получившуюся картину с восхищением и упоением, но затем вдруг эти эмоции сменились грустью, он подошёл к доске и уже занёс палец, чтобы стереть свой отличающийся цветок, но Печорин со словами "Ты чё!" дёрнул его назад. —Красиво получилось, — вкрадчиво сказал он, будто пытаясь донести это до Лёши. Снова посмотрев на рисунок, он с улыбкой продолжил, — Когда мы в последний раз рисовали вместе? "Я тогда рисовал в последний раз в принципе", — подумал Молчалин, но сказал лишь: —Перед моим отъездом. Незадолго до. Печорин вдруг нахмурился. Он, вдруг быстро наклонившись к самому уху Лёши, скороговоркой сказал: —Я знаю про твоё письмо. Не знаю, что там было - мне не отдали. Но, видимо, это была прощальная записка. Я хотел прийти, но отец не пустил меня. Затем он так же быстро отстранился и, как ни в чём не бывало улыбаясь, пошёл к своей парте. Молчалин остался стоять в ступоре там же, перед доской. "Так он хотел прийти! Он не бросал меня! Ну конечно, в то время они занимались с отцом... И как я сразу не подумал?!" — Лёша почувствовал себя даже... чуть-чуть счастливым. Его друг его не бросал - он не пришёл, потому что его не пустили! Прозвенел звонок, знаменующий скорое возвращение Чацкого. Лёша вдруг наполнился таким энтузиазмом, что захотел сделать... что-то безрассудное. Поэтому он, оглядевшись и убедившись, что этого никто не увидит, нарисовал в углу доски маленькое сердечко... и написал в его середине короткое "От А для А". Когда Чацкий вошёл в класс, - всё ещё с недоумением на лице после встречи с Софьей - все быстро сели на свои места и затихли. Александр, увидев это, поспешно сделал выражение лица безразличным и, показательно не обращая внимания на доску, прошёл к своему столу, на котором стоял небольшой("Но пиздецки дорогой!", как выразился Базаров) торт в красивой упаковке с красным бантиком. —Это что? — мужчина указал на торт, подняв бровь. —Торт, — улыбаясь, ответила Таня Ларина, — Шоколадный с вишней. Подарок от биохима. Чацкий состроил удивлённое лицо, спросив: —Праздник сегодня какой-то, что-ли? На самом деле, он, конечно, всё помнил и понимал, но сейчас почему-то делал вид, будто совсем к этому равнодушен. Он и сам не знал, зачем. Может, чтобы не выдать того, что он и сам ждал этого дня, подарков от своих учеников и, конечно, нового кипиша, выдуманного Печориным. —А я и не знал, что в таком возрасте уже склероз бывает! "Вспомнишь говно - вот и оно", — подумал Чацкий, переведя взгляд на умника. —Вам сколько, двадцать пять? — продолжил Печорин, нагло ухмыляясь со своей парты, — В таком возрасте такого ещё не должно быть, вам бы к врачу обратиться. Чацкий, проигнорировав его слова, снова показал на торт: —Вот это, значит, подарок от биохима... — он перевёл взгляд на доску, секунд десять рассматривал рисунок, а затем показал на него и посмотрел на учеников, — А это, как я понимаю, подарок от гуманитарной группы. Класс взорвался смехом, а Чацкий подошёл к доске и внимательно оглядел рисунок теперь в мелких деталях, а таких было полно. Взять хотя бы небрежную полоску у него нарисованного на большом пальце. Это не могло быть случайностью или неаккуратностью: у него был шрам на этом же месте от собаки, укусившей его в детстве. Одежда, в которой он был изображён, - странный фрак, надетый им смеха ради во время его работы в театральном кружке - несомненно, была срисована с фотографии на его закрытой старой странице, потому что на рисунке, как и на том фото, рукава были другого цвета(в этом случае, закрашенные мелом в клеточку, в отличие от остальной части костюма, которая была закрашена тем же мелом, только сплошняком). Как у Печорина мог появиться доступ к его закрытой странице, он не знал и знать не очень-то хотел, в любом случае, на ней не было ничего важного. Было ещё много таких мелких деталей, и Чацкий невольно улыбнулся такой проницательности своего ученика. Александр, уже даже не скрывая улыбки, повернулся, посмотрел на Печорина, сразу надменно поднявшего бровь, и сказал: —Печорин, ты удивительно внимателен. Заметил даже то, что я пытался скрыть, — он посмотрел на шрам на большом пальце. Не то чтобы он так уж старался его прятать, но тем не менее, он не светил им, и Гриша сам заметил его, — К тому же, у тебя довольно интересный стиль рисовки. Он как бы и мультяшный, и по-своему... живой, что-ли. Тебе бы в мультипликацию податься. Или дизайнером стать, — он убрал с лица улыбку и, отодвинув торт на столе чуть подальше, сел на кресло и достал учебник филологии, — Приступаем к уроку. По классу потянулись смешки и возгласы восхищения: Чацкий улыбнулся во второй раз за всё его время работы в этой школе, и опять его улыбка была обращена к Печорину. Григорий смотрел на всех с обычной для него надменностью, а теперь в его взгляде появилась ещё и тихая радость и гордость, подобная той, которая появляется, когда человек выигрывает какой-то спор или бьёт рекорд. О да, Печорин побил рекорд. Он по сей день единственный, кому улыбнулся Чацкий(по крайней мере, из того, что видели ученики по всей школе), да ещё и два раза. —Мы остановились на двенадцатом параграфе, где, — Чацкий оглядел класс, взглядом буквально веля ученикам замолчать, — как вы помните, рассказывается о... —Постойте, я забыл кое что сказать! — перебил его Печорин. Если бы взглядом можно было бы убить, Печорин уже лежал бы замертво от обращённых на него глаз Чацкого. От его доброжелательности не осталось и следа, как и бывало обычно. —Это не только я рисовал! Во-он тот цветок в середине букета, видите? Учитель обернулся. Этот цветок изначально привлёк его внимание: таким объёмным и красивым он был. Его будто рисовал настоящий художник. Только сейчас он отметил, насколько этот цветок отличался от остальных в нарисованном букете, да и в целом от остального рисунка. Рисунок Печорина был плоским и будто нарисованным наспех, в отличие от этого цветка. —Да, вижу, и что? — равнодушно произнёс мужчина. Печорин улыбнулся. "Это чистый альтруизм, я ничего не хочу проверять!" — думал он, но заточенные под анализ чего бы то ни было глаза уже были готовы увидеть реакцию Чацкого и изучить её. —Это нарисовал Молчалин. Тишина. Чацкий и Печорин не отводили друг от друга взглядов, а весь класс, включая, собственно, Молчалина, смотрел на них. Наконец, Александр, переведя взгляд на Лёшу(тот от этого весь выпрямился и будто бы впал в ступор), сказал: —У тебя получилось куда лучше, чем у Печорина. Тебе точно в художники надо. Затем он снова посмотрел в учебник филологии и тихим, но требовательным, не имеющим возражений голосом с нажимом произнёс: —Начинаем урок. Молчалин вздрогнул, выйдя из ступора, и, чуть покраснев, уткнулся в учебник. "Опять пытается скрыть смущение?.. — подумал Печорин, — Чёрт, я же не хотел его проверять! Чацкий просто должен был знать, кто нарисовал цветок, я и не думал их анализировать... Так, стоп!" Он вдруг резко выдохнул, поражённый своей догадкой, и поскорее отвернулся к окну, чтобы никто не заметил его замешательства. Смотря на начинающий выпадать снег, он подумал: "У Молчалина на голос Чацкого фетиш что-ли?"