Гуманитарная группа, Чацкий её помилуй

—Что у нас сейчас? — спросил Печорин, поднимая свой стул после урока в кабинете филологии. —Последний урок, химия. С Фамусовым, — ответил ему Онегин, — Я до сих пор не знаю, как буду в глаза ему смотреть. Тогда, ну, в тот самый день, он вообще не пришёл, но сейчас то он обязан урок провести. —Ну, как обычно. Будь на похуе. —Тебя это вообще не интересует? Тебе всё равно, что учитель чуть не изнасиловал нашего одноклассника, и тебе нужно это в тайне держать? Печорин усмехнулся: —Тебя больше первое или второе волнует? Женя на секунду вспыхнул, но затем успокоился: —Конечно, первое, но я всё ещё не понимаю, почему мы не можем пойти к... не знаю, учителю нормальному, да хоть к Чацкому, и рассказать об этом! Гриша взъерошил волосы и сел на парту: —У нас нет доказательств. Без них никто нам не поверит. Мне и Базаров не сразу поверил. Базаров! Мне! Потом ещё докапывался, точно ли это не какой-то очередной мой пранк. Что уж говорить о Чацком, который химика давно знает и точно не станет верить случайным словам, и, тем более, о других учителях. —Тем не менее. Как ты собираешься на его уроки ходить, не думая о том, что он сделал? —Никак. Онегин остолбенел. Затем скривился. —Ты что, на урок не пойдёшь? Печорин, улыбнувшись, кивнул: —И на все последующие. Не спрашивай. У меня есть план. —Мне нужно знать?.. —Не стоит. Главное, держи себя в руках. Печорин вышел из класса, направившись вниз, к выходу. Заходя в гардероб, он наблюдал интересную картину: Молчалин тоже собирался куда-то уйти, но его не выпускала вахтёрша на входе. "Тоже прогулять решил? Хах, Лёш, так это всё таки оставило тебе психологическую травму?" Печорин, одевшись, подошёл к двери. —Мне указание дали: никого не выпускать до конца уроков у всех - до двух часов. До этого времени у тебя должно быть подтверждение, что тебя отпустили, — говорила вахтёрша. —Но оно у меня... было, но выпало из кармана! Я уже искал ведь! — пытался как то убедить её Молчалин. Печорин подошёл к ним. Будто удивившись, он прикрыл рот руками и театрально вздохнул: —О, Наталья Валерьевна, сегодня ваша смена! Вам что, расписание поменяли?.. О, Молчалин, и ты здесь. Обычно Наталья Валерьевна, вахтёрша примерно двадцати семи лет, с которой у Печорина были прямо таки дружеские взаимоотношения(благодаря тому, что он помог ей деньгами в какой-то период времени, когда она только устроилась на работу здесь), сторожила вход и выход по четвергам, пятницам и субботам, о чём Печорин прекрасно знал(и чем пользовался для прогулов). Но теперь её расписание поменяли, о чём Печорин тоже знал, но не подавал виду. Лёша удивлённо обернулся, не ожидая увидеть здесь одноклассника, но ничего не сказал. —Гриша? Тоже уйти приспичило? — Наталья Валерьевна заговорщицки улыбнулась, — Как обычно, записка от мамы? Печорин поднял бровь, ухмыльнувшись: —Ага. Правда, в этот раз у мамы очень устала рука: Чацкий прям напряг с конспектом по филологии, так что записки нет. Вахтёрша цокнула языком, но по прежнему улыбалась: —Эх ты! — она перешла на шёпот, — Что, лень было даже подпись поставить? Гриша взъерошил волосы: —Ну а что, я зря тебя мою подпись писать учил? — он сложил руки в умоляющем жесте, — Ну напиши сама, я тебя прошу, очень надо свалить сейчас! Да и... Он потянулся её уху(пусть он и был высоким, но Наталья Валерьевна всё же была выше его, так что ей самой пришлось наклониться, чтобы услышать) и тихо сказал: —Да и со всех последующих уроков химии. Вахтёрша выпрямилась и ухмыльнулась("Был бы я старше, непременно бы на эту ухмылку повёлся!" — подумал однажды Печорин): —Что, не хочешь видеть Фамусова? Молчалин от упоминания этой фамилии вздрогнул. Печорин это заметил, наконец обращая внимание на него: —Ты тоже свалить решил, да? Ой, или тебе плохо, как вчера было? — он взглянул на вахтёршу, уже входя в роль обеспокоенного одноклассника, — Наташ, пропусти его, видишь, бледный какой. Он и вчера плохо себя чувствовал, но не ушёл, а сейчас ему, видимо, ещё хуже, только сказать боится. Молчалин, будто хорошо играя, резко побледнел. Он смотрел в одну точку, но затем встрепыхнулся и посмотрел на вахтёршу: —Да. Мне плохо. Ужасно прям. Домой... м... домой надо. Наталья Валерьевна уже было открыла рот, но Печорин, взяв Лёшу за плечи, пошёл к двери: —Под мою ответственность, честно. Ну бледный же ведь? —Бледный. —А медиков нет постоянно. —Да... —Ну вот, тогда в чём проблема? Многозначительная пауза - пересечение взглядов. —Ладно, валите, — сказала женщина, — Но если до меня докопаются, то я скажу, что это всё было... Печорин и Лёша уже вышли за дверь. За ней прозвучало отдаляющееся: —Под мою ответственность. Когда они вышли на улицу, Молчалин шарахнулся было в другом направлении, но Печорин снова схватил его за плечи и повёл к школьному стадиону, подальше от глаз. —Гриш, спасибо, что помог, но я, наверное, пойду... —Не пойдёшь. Они отошли к безлюдному участку школьного двора и сели на скамейку в отдалении. И тогда Печорин, потерев глаза, сказал: —Я не стану скрывать от тебя. Я всё знаю. Про Фа... про химика. Про то, что он сделал в ту пятницу. Ещё перед каникулами. Молчалин посмотрел на него ошеломлённым взглядом: —О-откуда?! —Я видел, — он продолжал смотреть перед собой. Лёша сглотнул, отвернулся и ещё секунд пятнадцать так же смотрел перед собой, а затем... ударил Печорина в плечо. Сильно, не шутя. Молчалин даже замахнулся ещё раз, но Гриша перехватил его руку и посмотрел ему в глаза: —Я напугал его звуком. Я знал, что он больше к тебе не пристанет. —Но ты сбежал! — громко взвизгнул Лёша, не пытаясь скрыть слёзы, застывшие на его глазах, — Ты оставил меня там одного с ним и даже не рассказал никому! —Ещё раз повторю. Я знал, что он к тебе больше не пристанет. По крайней мере, в тот момент. А не сказал я никому, потому что подснять не удалось. Если что, школьные камеры были выключены. Это меня и смутило, так я и нашёл тебя. Печорин отпустил Молчалина и сел, можно сказать, по-деловому: положил одну ногу на другую и на верхнюю поставил руки, сложив их. —Главная проблема в этом: не удалось собрать против него доказательства. Нам никто не поверит без них, а если кто-то и начнёт разбираться, то он, испугавшись, станет вести себя более расчётливо, его будет куда сложнее поймать. А его важно, его нужно поймать, иначе велика вероятность возникновения других подобных случаев. Молчалин посмотрел в его холодные, как лёд, глаза своими, полными отчаяния. —Но ведь тебе же всё равно. Тебе всё равно на других возможных жертв, как и на меня. Тебе... на всё плевать. Печорин выглядел как успешно и неспешно ведущий переговоры бизнесмен. Он был абсолютно равнодушен и мыслил рационально. —Ты прав. И тем не менее, сейчас наши цели схожи: убрать Фамусова. Молчалин опять вздрогнул. Григорий продолжил: —Если хочешь знать, зачем это мне, я дам ответ. Я хочу повысить свою репутацию. Думаю, и твои, и мои мотивы понятны. Лёша обречённо спросил, отведя взгляд: —Как ты хочешь меня использовать? "Да он в корень зрит!" — ухмыльнулся Гриша, в следующую секунду снова став абсолютно серьёзным. —Ужасно и очень негуманно. Тебе нужно будет снова это пережить... —Что?! —Сначала послушай... —Нет! Нет, нет, иди к чёрту! —Это единственный способ его поймать... —НЕТ! — Молчалин вскочил со скамейки. Он схватился за голову, часто-часто дыша... Затем вдруг быстро успокоился, посмотрев на Григория осознанно и спокойно. Тот на секунду остановился, поражённый этим взглядом, но затем несильно толкнул Лёшу по направлению к скамейке, чтобы он на неё сел, наклонился над ним очень близко и вкрадчиво произнёс: —Я даю тебе время подумать. Лучше дай ответ в ближайшее время, пока он не решит сделать второй заход тогда, когда я буду не предупреждён и не готов. Молчалин почему-то равнодушно просмотрел на него: —Второй заход? Печорин улыбнулся: —Такие люди не могут сдаться от одной неудачи. Будет второй заход. Не повезёт - будет и третий. А там... Может, и четвёртый, кто его знает. Это если говорить только о случаях с тобой. —ХВАТИТ! Молчалин вдруг резко схватил его за воротник рубашки и притянул к себе. Но, пусть он и полностью осознал свою принадлежность к нетрадиционной ориентации, отнюдь не для поцелуя. А для того, чтобы взглянуть в его будто бы бездушные серые глаза хоть раз прямым взглядом, не снизу вверх, как было всегда. Не из-за маленького роста Молчалина, хотя и из-за него тоже, а из-за того, что он... всегда находился ниже. Ниже по статусу, по положению в обществе, в котором они находились. Он был ниже по восприятию их и их мнения, их ценностей. Печорин мог говорить что угодно кому угодно, и на его слова люди - одноклассники - всегда реагировали смехом. Смехом над осуждаемыми им людьми. Но если он, Лёша, скажет буквально то же самое, то на это отреагируют совершенно иначе... Вернее, не совсем. Одноклассники по-прежнему будут смеяться, вот только их насмешки будут направлены на него, Молчалина. "Что он несёт? В себя поверил?", "Ого, он говорить, оказывается, умеет!" и прочее, и прочее полетит в его сторону. —Хватит, — уже тише произнёс он. Тоном не обычным или жалостливым. А тоном злым, будто бы искушающим. О да, Молчалин говорил, как настоящий змей-искуситель, понимающий, в чьих руках теперь находится превосходство. А Печорин это чувствовал. Чувствовал, и глаза его сразу забегали, руки задрожали, так и не успев коснуться рук оппонента и оторвать их от себя. А оппонент просто сидел, всё ещё держа его за воротник. Не за галстук даже, - за воротник! - позволяя, нет, требуя находиться очень близко. О, как же ему всё надоело, как же всё его достало! Как же претило быть скучным молчаливым мальчиком, не смеющим сказать своё мнение или хоть слово в ответ на бесконечные насмешки. "Добиться чего-то можно только прислуживая, и этому ты учишься со мной", - так всегда говорил ему отец. Не тот, что папа. Не приёмный. Именно отец, его родной отец, как бы ему не хотелось об этом помнить. Урод, использующий его для своих низменных потребностей, прикрывая их "отцовским воспитанием", годами вбивал это ему в голову, заставляя быть тихим и услужливым, храня свои настоящие эмоции в строжайшем секрете. Но он не понимал, не знал... Не знал!.. Но волновало Молчалина даже не это. Важно было то, что в их глазах, в глазах одноклассников, общественности и всех прочих пешек людишек, он всегда будет ребёнком. Маленьким молчаливым мальчиком, интересным лишь своей неловкостью. Ребёнком, донельзя наивным. Хах. Наивен. Он-то?! Это было до приятного смешно. "Они полагают, что я ничего не понимаю. Хм. Забавно". Использовать его для чего бы то ни было? Да пожалуйста, его растили лишь для этого, ведь он должен был быть услужлив. И он очень хорошо справлялся - справляется и по сей день - с этой своей функцией. Никто не знает, что у него на душе, и это прекрасно. ...Печорин стоял всё в такой же позе, согнувшись. Он был в полном шоке и ошалело смотрел на Молчалина, который, в свою очередь, смотрел на него. Глаза в глаза. "Прямо в душу смотрит, боже ж ты мой!" — думал Григорий. Разумеется, он совершенно не ожидал такой наглости, да и вообще хоть каких-то действий со стороны Лёши: он ведь совершенно неконфликтный, никогда не влезал в споры, а сейчас он вдруг стал первым, кто... первым, кто его заткнул. Буквально заткнул, вогнал в ступор. Его - никогда не затыкавшегося Печорина! Это было достойно уважения, но об этом он, конечно, думать сейчас не хотел и не мог. Парень, наконец чуть усмирив свой шок, уже готов был оттолкнуть мальца, посягнувшего на его личное пространство, но тот, словно это почувствовав, "приспустил поводок", схватившись теперь за красивый, блестящий на солнце зелёный галстук. Печорину удалось немного разогнуться, но он всё ещё находился в уязвимом положении, что ему, конечно, не нравилось, но сделать что-то он стал будто бы... не способен. Молчалин, теперь переместивший свой взгляд на его галстук, будто источал опасность. В его глазах во время пересечения их взглядов Григорий прочитал гнев, решимость и... монстра. Монстра, да. Это невозможно так легко объяснить. Там просто было что-то такое... ужасное, что будто очень долго сидело внутри и теперь наконец вырвалось на свободу. А выпускать это было нельзя. —Т-ты что делаешь?.. — голос предательски дрогнул, выдавая страх. Чёрт, да он никогда ни перед кем так не выглядел, как перед Лёшей, никому не позволял так с собой обращаться! Но Молчалин излучал какую-то странную, ранее никем не излучаемую... силу, заставляя Гришу по-настоящему бояться. Если бы он верил во всю эту нечисть типа бесов - обязательно нашёл бы подтверждение в его глазах, смотрящих на него с такой злобой ещё секунду - хотя, казалось, целую вечность - назад. Молчалин с абсолютно невозмутимым видом сидел на скамейке, царапая маленьким ноготком галстук из джинс-шелка. Он был спокоен, но именно этим и внушал ещё больше страха. Когда он поднял глаза, снова посмотрев на парня, тот, сам от себя такого не ожидая, дёрнулся, чем вызвал у Алексея короткую усмешку. —Печо-орин, — с какой-то кривой улыбкой сказал он, растянув гласные. Но не так, как растягивал их Фамусов. Тот если и мог напугать, пугал скорее своей отвратительностью, а Молчалин внушал страх иного плана... "Почему я так зациклен на том, что мне страшно? — подумал Григорий, — Он будто... заставляет меня думать об этом". —Ты всё не учишься, я смотрю, — продолжил он, отведя взгляд от парня(тому почему-то сразу стало легче), — Всё так же используешь, притворяешься. Издеваешься. —Я не издеваюсь! — как-то истерично сказал Печорин, сглотнув. Молчалин снова посмотрел на него. —А, то есть со всем остальным ты согласен? —Н-ну, никто из нас не без греха... Я имею в виду, ведь я тебе же лучше делаю... Ты же хочешь избавиться от... —Мои мотивы ясны, это правда, — в голосе Алексея начали появляться металлические нотки, — Но это же не значит, что я собираюсь подвергать себя риску ради этого. Печорин повёл плечами. Ему было неудобно, но он не собирался вырываться. Что-то подсказывало: этого делать не стоило. —Но как же иначе? Ведь ты его жертва... Тот, на кого он охотится! — быстро исправился Григорий. Молчалин усмехнулся теперь ещё злее. Его взгляд и улыбка будто говорили: "Знаю, о чём ты думаешь. Тебе страшно". —Ты хочешь заснять его, когда он будет домогаться меня во второй раз, я правильно понял? — убрав ухмылку и став совершенно серьёзным, спросил он. Впрочем, вопрос был скорее риторическим - он знал ответ. Тем не менее, Печорин ответил: —Да. Я мог бы предложить ему свои условия, чтобы он подумал, что это всё взаправду... Кхм, что договор взаправду... Суть в том, что я приведу его к тебе - ну или тебя к нему - и буду знать, где вы находитесь. Засниму это. —Твои мотивы? Печорин удивился: —Я же сказал, это повысит мою репутацию. Молчалин улыбнулся одним уголком губ: —А именно? Григорий сглотнул снова. Нет, он ничего не скрывал, и увольнение насильника с поста директора школы действительно повысило бы его репутацию и популярность, но... этого у него уже и так было достаточно. И Алексей это понимал. —Я хочу... стать героем. Да, стать героем, что спас школу от управления педофилом-насильником. Печорин хочет быть "единственным, кто разоблачил доброго директора и учителя химии, показав всем его истинное лицо". Молчалин кивнул. Он стал серьёзен. Через минуту "гляделок" он, наконец, сказал: —Нет. —Нет? —Нет, я не буду участвовать в твоём плане. Я не хочу подвергать себя опасности из-за твоего завышенного чувства собственной важности. Печорин нахмурил брови, впрочем, по прежнему не разгибаясь. —Но этим ты подвергаешь опасности других! Молчалин выпустил из рук его галстук, позволяя Григорию, наконец, встать ровно, и всё так же равнодушно сказал: —Плевать. Да, плевать. Ведь это твой девиз по жизни? Печорин удивлённо проморгался. —Да... Именно мой. Не твой. Ты не такой. Алексей, отряхнув руки, будто только что трогал что-то грязное, встал со скамейки, абсолютно без всяких эмоций обошёл Григория и, лишь пройдя около трёх метров, остановился и сказал, не оборачиваясь: —Ты и представить себе не можешь, какой я. Он уже собирался вновь продолжить движение, но Печорин крикнул: "Стой!". Молчалин повиновался. —Зачем был весь этот цирк? Зачем ты... меня за воротник схватил, за галстук? Что это было? Ему не нужно было видеть, что Молчалин улыбнулся. Это стало ясно по раздавшемуся через секунду смешку. —Я просто хотел провести переговоры... на выгодных мне условиях. И он ушёл. Быстро, стремительно - будто телепортировавшись. А впрочем, может Печорин просто не заметил, как он ушёл. Потому что через мгновение он уже сидел на скамейке, закрыв руками лицо. Он думал о том, что же это, блять, было. ... Павел Афанасьевич сидел своём кабинете перед одиннадцатым "Б" классом. Почти все ученики присутствали и сейчас писали контрольную работу, скопированную с какого-то сайта за пять минут до начала урока. Что печально, на уроке не было малыша, но этого и стоило ожидать. Он не настолько смел, чтобы прийти к нему после случившегося. Без него было даже одиноко, что-ли... Но также отсутствовал и Печорин, что Фамусова, несомненно, волновало. Парень приходил в школу вообще всегда. Разумеется, сведения об этом имелись благодаря должности директора. Если он и прогуливал, то об этом ни разу не становилось известно, а выйти из школы можно было(исключая заброшенную лестницу, но вход в старый корпус школы всегда сторожили учителя, которые вряд ли согласились бы прикрывать Печорина) только через главный выход, где всегда сидели вахтёрши, записывающие всех, кто входит и выходит и во сколько. В общем, по официальным данным, он ни разу не опоздал, ни разу не пропустил ни одного урока. Казалось, он либо болел исключительно на каникулах, либо обладал сильнейшим иммунитетом и не болел в принципе. Это было достаточно странно, ведь особого рвения к учёбе за Печориным не замечалось, а за его успеваемостью и посещаемостью никто не следил, так как жил он(да, сведения об этом также имеются) обособленно от родителей. "Отсутствует Молчалин, отсутствует Печорин. А не вставить ли между этими фактами «поэтому»?" Почему на ум приходит какая-то связь между ними? И почему всё не может забыться этот звук, который испугал его в тот день? Звук, из-за которого он так поспешно ушёл, так и не завершив своё важное дело и даже не придя на урок. Тот самый чёртов звук, после которого он и ночью спать не мог, думая, что на него уже есть компромат, и о его шалости скоро станет известно! Не может же быть, чтобы всё это было взаимосвязано? Или всё же... "Боже, какой ужас! Кто же здесь главный компроматор? Печорин, мать его! Ну разумеется, он всё видел! Поэтому его и нет на уроке! Он пользуется тем, что я не должен привлекать к нему внимание!.. Это огромная проблема, но почему же, если он всё знает, до сих пор молчит? И что ему нужно за это молчание? Чёрт бы подрал этого Молчалина, всё из-за него! Хотя, если воспринимать меня как этого самого чёрта, то всё выходит правильно".