Гуманитарная группа, Чацкий её помилуй

Изумрудные глаза. Чацкий не признавал это, но такая метафора из уст Молчалина его удивила. И не сказать, что неприятно, в этом и вся боль. Сначала он как будто бы почувствовал неестественность подобного действительно ёмкого выражения, ведь оно вышло из уст ученика, всегда говорящего мало, тихо и просто, не используя какие-то серьёзные заумные словосочетания. Казалось бы, что сложного в банальной метафоре о цвете глаз? Но почему-то Чацкий всем нутром почувствовал сложность, но и одновременно даже какую-то странную лёгкость в этих словах, наверное, не столько из-за смысла этих слов в принципе, сколько из-за значения, которым Молчалин их наделил, и тона, с которым их произнёс. А вот тон этот был... Не обычный тон человека после обморока. Его голос будто бы был наполнен силой, которой в таком состоянии вообще не должно бы быть, но которую дали ему эти слова... То есть, слова произносишь и ими буквально наполняешься, наполняешься их значением. Это звучало странно, это чувствовалось странно и почему-то настолько глубинно, что прежний Чацкий и представить не мог, что когда-то станет задумываться так серьёзно о том, что ему, возможно, только кажется. Но то был прежний Чацкий, а что же Чацкий нынешний? Почему эти слова, сказанные буквально в бреду полусонным учеником, так его поразили? Настолько, что он спустя аж неделю не может об этом забыть, всё думает и размышляет без конца? По сути, вопрос был всего один - какого чёрта? Какого чёрта он, уже состоявшийся взрослый человек, задумывается о какой-то связи с учеником? О духовной, естественно, иное - боже помилуй. В чём дело? Почему в тот момент, когда Кирсанов пришёл к нему, сказав, что Молчалин лежит в туалете без сознания, он почувствовал такую боль? Какую, с чего бы, откуда она вообще взялась, какого чёрта? Какого чёрта, услышав, что у Молчалина уже не раз бывали обмороки, он так захотел его поддержать? Обнять захотел - это что вообще? Он столько раз видел слёзы учеников, - многие вообще происходили из-за его постоянной грубости - и ему было плевать! Он и прославился на всю школу как строгий и грубый ублюдок, вечно портящий всем жизнь. Сколькие учителя упрекали его, говоря, что их подопечные жалуются им на его немилосердные слова и обзывательства? Ему было плевать. Так с чего бы, почему и какого же, мать его, чёрта ему так не плевать сейчас? Впрочем, на остальных было по прежнему всё равно. На всех, кроме Молчалина. И это ни капли не успокаивало! Это ненормально и неправильно не столь даже из-за того, что они одного пола, а из-за того, что, во-первых, они - учитель и ученик, во-вторых, эта связь появилась совершенно неясно, откуда, и вообще, один из них несовершеннолетний! Не то чтобы только это Чацкого останавливало, но почему-то, с какого-то перепуга, его сознание решило выстроить барьер именно в этом, то есть это мнимое ограждение готово было действовать ещё два года. Два. Года. До того, как Молчалину исполнится восемнадцать. А потом что? Чацкий воссияет невиданной любовью и придёт к нему с букетом роз, м? Почему его мозг отчаянно пытается придумать способы обхода этого барьера, совершенно независимо от самого желания, вернее, нежелания Чацкого? Зачем? И что же делать, если его ставший каким-то неадекватным в последнее время мозг этот обход найдёт?.. ... Гриша и Вера неспешно прогуливались по городу, попивая вишнёвый сок из одной бутылки. Вера долго не могла найти номер Печорина, но, однажды случайно встретив на улице Онегина, взяла у него номер парня. Она написала ему, и он тут же согласился на встречу. Первую действительно неформальную и свободную встречу, без временных ограничений, ведь в конце октября, в день географического диктанта, у них так и не вышло нормально пообщаться. —Я поступила в гуманитарную группу. В твой класс, — после долгого молчания наконец сказала девушка. —Ради меня, так ведь? — посмотрев на неё и обрадовавшись, что она начала беседу первой, ухмыльнулся он. Девушка несильно шлёпнула его по плечу, закатив глаза. —Эй, за что? — смеясь, возмутился он. Вера подняла бровь, тоже улыбнувшись: —С тебя иногда нужно сбивать спесь. Он быстро поменял положение тела, встав прямо напротив неё. Она не остановилась. Он пошёл спиной вперёд, смотря на неё. —О, сбивать её нужно несколько иначе... Она сложила руки на груди: —По жопе тебе дать? Парень хмыкнул: —Я был бы не против... Он быстро приблизился к ней и медленно прошептал на ухо: —Но ещё больше мне хотелось бы дать по жопе тебе. И он, как ни в чём не бывало, снова встал сбоку от неё, попивая сок. ... "Я не придурок, я..." Нет. "Я знаю, что ты считаешь меня..." Нет. "Ты очень милая, и мне жаль..." Чёрт, как же... "...что я тебя игнорировал..." ...сложно сказать о своих чувствах. Онегин сидел за столом и сбрасывал на пол глупые наброски глупых писем о глупых чувствах. О да, все думают, что это лишь такая же глупая игра, что в этом нет ничего серьёзного, но, чёрт, он действительно влюбился в Таню. Это его убивало. Он вёл себя так по-идиотски, когда пытался с ней общаться: красовался, странно шутил, грубил другим людям просто потому, что не мог нормально соображать при ней. И всё бы ничего, - он не боялся показаться идиотом - но ведь этим своим поведением он может обидеть её! Когда она смотрит на него, он не краснеет, не заикается, он просто... не имеет сил думать. Может, так будет происходить всегда, и их отношения вообще ни на что не способны? Чтож, он пытался снова быть безразличным к ней, но не смог. И вот очередной лист бумаги, исписанный попытками нормального признания, летит в мусорку. Они гуляли неделю назад. Наедине. Купили на его деньги какие-то леденцы, гуляли и ели их. Они провели так весь урок. Всё было прекрасно. Разумеется, от Чацкого потом попало. Женя пытался Таню оправдать, но, если честно, лучше бы не пытался. Он опять наговорил всякую чушь, и она, не выдержав его бреда и сказав: "Да, мы прогуляли, да, вот такие мы плохие, хватит допроса", просто ушла на следующий урок. Каким же виноватым Женя себя чувствовал после этого! На следующий день он подошёл к ней в школе с извинениями. Разумеется, опять наговорил дичи, Таня под всеобщий хохот долбанула его учебником по голове и ушла(перед этим крикнув ему: "На этот раз не смей за мной идти!"). И теперь он, окончательно поняв, что просто не может с ней нормально разговаривать, решил написать записку, где объяснит все свои чувства. Записка уж точно не будет мямлить и молоть всякую чепуху! Но затея провалилась: что бы он не пытался из себя вытянуть, на ум приходило лишь банальное "я тебя люблю", которое уж точно не показало бы все его чувства в полной мере. А пытаться через силу писать какие-то комплименты - тоже так себе затея. И что же сказать, что писать, как объяснить, что же делать? Решив, что ему нужно проветриться, он вышел из дома, надев самую тёплую куртку, которую нашёл. Всё таки, уже двадцать третье декабря, да и выглядит всё это снежное царство из окна довольно таки холодным. Но, выйдя на улицу, он очень сильно удивился, ведь там было насколько тепло, насколько вообще было возможно зимой. Он даже расстегнул куртку, как и многие люди на улице, тоже вышедшие, чтобы насладиться последними тёплыми деньками в году. Новогоднего настроения совсем не было. Онегин знал, что отмечать будет у Печорина, обещавшего закатить грандиозную вечеринку у себя в квартире со звукоизоляцией. Там будут и нормальная современная музыка, и нормальная еда. Разумеется, в данном случае слово "нормальный" рассматривалось с точки зрения подростков. И сама вечеринка по своей сути будет нормальной - то есть без родителей. В своих мыслях он даже не заметил, как дошёл до школы. А там... та, от мыслей о ком он так яростно пытался сбежать. Таня, попросив кого-то, скорее всего, случайных прохожих, её сфотографировать, позировала на фоне большого картонного Деда Мороза, который был прикреплён к одному из деревьев, окружавших школу. Когда её сфотографировали, Таня подошла, забрала у этих людей свой телефон и принялась отсматривать полученные кадры. Но выражение её лица быстро сменилось разочарованием. Фото явно ей не понравились. "Ладно, лучше уйти отсюда, пока опять ерунды не наговорил", — подумал Онегин. И пошёл. Только не домой, а как раз по направлению к Тане. Это произошло ненамеренно, он не хотел идти к ней, но ноги сами повели. Таня, заметив его, закатила глаза. С места, впрочем, не сдвинулась. —Привет. Фоткаешься? — сказал Женя, подойдя к ней. —Да, но это неважно. У меня не получилось, — ответила она, напряжённо рассматривая картинку в своём телефоне. —Почему не получилось? Ты можешь понять, в чём проблема? Ну, ракурс там, освещение может быть? —Да камера моя дерьмовая - вот вся проблема! — она грубо засунула телефон в карман, посмотрев на него, — Качество на ней плохое. И фиксация изображения. Женя достал свой телефон и сказал: —У меня телефон новый, камера хорошая. Я изучал то, как нужно правильно фотографировать, знаю, какие нужны ракурсы. Могу тебя сфотографировать и потом тебе прислать. Таня сначала просто молча на него смотрела, а потом, вздохнув, пошла к картонному Деду Морозу. Онегин остановил её: —Подожди. Можно делать разные фишки и позы для съёмок. Например, ты можешь встать здесь так, как будто ты держишь этого Деда Мороза, а я сфоткаю. Таня, доверившись чутью знающего человека, повторяла за ним все рекомендуемые движения. Он делал фото одно за другим с разных ракурсов и с разными фишками, подробно объясняя Тане, что как нужно делать и как встать. Она очень быстро освоила это и даже сама придумала пару необычных поз. Ей действительно это понравилось, хотя она сама от себя такого не ожидала... Вдруг пошёл снег. А за ним и град напополам с дождём. Это произошло так быстро, что ребята даже опомниться не успели, как оказались мокрые под шквалом пуль града. Все люди тут же разбежались кто куда, а Таня и Женя, не сговариваясь, подбежали ко входу к школе. Но заходить они не стали. Встав под козырёк около двери и облокотившись на неё, они наблюдали за биением снега, дождя и града, рисующих в воздухе спирали. —Как красиво... — завороженно сказала Таня. —Да. Она оглянулась. Он смотрел на неё, держа в руках телефон с направленной на неё камерой. —Прости, ты выглядишь настолько красиво, что я не мог не сделать фото. В следующий раз предупрежу. Хорошо, что ветер обдул щёки Тани до румянца, иначе она не смогла бы скрыть смущение. —Я поняла, Жень, — сказала она после долгого молчания, смотря на уже утихающую метель, — Я поняла. Твой триггер - не я. Твой триггер - люди. Ты ведёшь себя нормально, когда мы наедине. Оставив его переваривать это сенсационное заявление, она, не попрощавшись, ушла.