Повесть о расследованиях, кулинарии и звездах

Вообще, конечно, с какой стороны ни заходи — везде тупик. ДНК с места захоронения трупа сравнивать было не с чем, да и что с этого ДНК — окурки могли оставить когда угодно, зажигалка тоже не факт, что принадлежала убийце. Ванька, конечно, извлек из этого все, что можно было извлечь, и даже немного того, что нельзя, но ближе к разгадке не придвинулся. Он и Николаю Петровичу ничем не мог помочь, разве что пробил пару номеров и адресов, потому что, кажется, нашелся след одной из пропавших. А если Николай Петрович взял след, он будет идти по нему лучше всякой собаки — ни один пес таким чутьем не обладает, даже самый старый и опытный. Ванька поспорить мог, что Николаю Петровичу нет равных в умении идти по следу: он и преступника, и наркотики, и колбасу, и все на свете шестым чувством чует. Наверняка суток не пройдет, как он разыщет двух пропавших, если они еще живы. Появление Рогозиной в лаборатории спугнуло Ваньку от ленивого созерцания диаграмм. — Иван, частицы ткани смотрел? Галина Николаевна нависла над столом, еще и руки скрестила на груди — Ванька перед ней всегда чувствовал себя первоклассником на линейке. Во всяком случае, во время работы. В частной жизни от ее строгости мало чего оставалось, Галина Николаевна и веселиться умела на полную катушку, и заботилась о Ване и Тане, как будто они были ее родными детьми, а еще иногда ее можно было подбить на какую-нибудь авантюру, которая заканчивалась то пьянкой с генералом, то мастер-классом в министерстве с легкой руки того же генерала, то, внезапно, Ваня находил себя читающим лекцию в МГУ и еще неделю переваривал эту информацию. Но все это в свободное время, потому что в работе строгость Рогозиной давила, как кошка — мышку. Компьютер еще только заканчивал сравнение ДНК, но Ваня нутром чуял, что на нитках, которые Антонова достала из рта Василисы, найдется слюна второго трупа. Да, в общем-то, никто в этом не сомневался: Ванька предлагал Тане и Сереже поспорить, но те смотрели с кислыми минами, потому что сами ничуть не сомневались в результате анализа. А значит, все же маньяк… — Хлопчатобумажное волокно с ворсом. — Байка, — подсказала Танюшка, и Галина Николаевна ласково кивнула ей. — Красного цвета, — продолжил Ваня. Как раз в этот момент сравнение закончилось и компьютер показал стопроцентное совпадение. — Как видите, обе девушки прижимались губами к этой ткани. Может, эти ворсинки с мужской байковой рубашки или пижамы? — У Красновой был жених? — Нет, — ответил Ваня. — Но я над этим работаю, — отозвался Сережа, который последний час отлынивал от работы и крутился на стуле на верхнем этаже лаборатории. — Вот как, интересно каким же образом? — Проверяю звонки, Галина Николаевна! Конечно же, внимание Рогозиной тотчас же сосредоточилось на Белозерове, так что Ваня поймал взгляд усталых и красных от долгого просмотра паршивых видеозаписей Таниных глаз, сам раздраженно посмотрел на гору улик под носом и указал пальцем на двери. Кофе будет не лишним. И бутерброды. Много бутербродов! Приготовленный Кругловым скромный завтрак уже давно канул в Лету, и организм требовал подкрепления.

***

Собственно, к пяти вечера они никуда не продвинулись. Сережа пробил звонки Василисы, установил все контакты, которые имелись в журнале вызовов, отделил подруг от банковских коллекторов и потенциальных парней от салонов красоты и танцевальных студий. Однозначно установили, что в Митино девушку занесло не случайно, она интересовалась клубом исторических танцев, который арендовал помещение в одном из жилых домов. Правда, саму девушку там не запомнили — Котов несколько раз показал администратору ее портрет и фотографии трупа для устрашения, но ничего узнать не удалось. И по вышкам операторов тоже не установишь доподлинно посещала Василиса танцы или нет — там на весь район вышек-то всего ничего… — У нее на кофточке интересные следы. Танюха одежду жертвы крутила и так, и эдак, и чуть не примеряла на себя, так что Ваня с Сережей поржали, мол, обновить гардероб хочется, а премию не дают, так хоть вещдоки потаскать можно. Но Танюха была права: под лампой следы отчетливо виднелись. — Кто-то жирными пальцами хватался. Может, сама она, пока красилась, заляпалась? — Ага, — фыркнула Таня. — На спине! Тихонов, ты себе как представляешь? Вообще следы выглядели так, будто кто-то сначала измазал пальцы в тональном креме с какими-то блестками, а потом хватал жертву за руки и за спину. Но дальше обдумать эту мысль Ваня не успел: приехал Николай Петрович. Уставший, голодный, но с шоколадкой для Тани. — А мне? — удивился Ваня и тут же забыл про шоколад. — Нашли? — Нашел. У одной девчонки родители третий месяц в запое, странно, что вообще спохватились о дочери — она к парню сбежала. А у другой коллеги панику подняли, мол, на звонки не отвечает, двери не открывает. — А она что? — Таня аппетитно зашуршала фольгой, но шоколадом не поделилась и вообще убрала лакомство в сторону, когда Ваня протянул руку. — А она к батарее привязанная сидит. Я ее сожителя местным ребятам отдал, они разберутся. Николай Петрович опустился на Ванькино кресло, раз уж сам Ванька крутился вокруг, пытаясь дотянуться до желанного шоколада, но Танька была проворнее. — Тебе бы все есть, Тихонов. — Мне мало! У меня сложная работа, я мозгом думаю! Танька со смехом отломила дольку, ее тонкие пальцы коснулись Ваниных губ и — хоп! — исчезли, унося с собой и шоколадку, и ее запах, и вкус. Белозеров присел на другое кресло, смотрел с противоположной стороны, пока Таня пыталась натянуть кофточку на манекен. Карман ее халата оттягивала шоколадка, шуршала при каждом движении фольга, а Ванька едва слюни не глотал. Нет, ну что, мешало привести угощение для всех? Пусть три маленькие, но три… — Она с кем-то танцевала, — предположил Николай Петрович, когда Таня все же справилась с кофтой и надела ее на манекен. — Может, в ночном клубе? Но я бы предположил, что это бальные танцы, может, из латиноамериканской программы. Ванька предложил провести эксперимент, но зря он рассчитывал, что хотя бы немного потанцует с Танюхой, потому что согласиться-то она согласилась, а вот краску нанесла на ладони Белозерова, перед тем как потянуть за руку. — Что танцуем, коллега? Ваня смотрел на Сережину ладонь, лежащую на Таниной пояснице и кокетливо сползающую чуть ниже: не настолько, чтобы опуститься на ягодицы, но достаточно, чтобы уловить намек. Еще недавно Ванька бы сошел с ума от злости, а сейчас желание выпить кружку кофе и, может, чего-то пожевать, чувствовалось сильнее, чем обида или ревность. У Сережи все никак не получалось оставить на Танькином халате нужные следы, они ложились похоже, но не на том месте — то выше, то ниже, но ближе к спине, а не к боку, то наоборот к животу. Ребята танцевали без музыки, пока Ванька для настроения не врубил вальс Мендельсона. Не отрываясь от Тани, Сережа показал палец — не средний, а безымянный, с кольцом, но еще крепче обнял Танюху. — Рост не тот, — предположил Николай Петрович. — Партнер Красновой должен быть выше. Дай руку. Ванька сначала не понял. Пока он смотрел за танцем и караулил следы, он и сам не заметил, как присел на стол — кресло-то занято Николаем Петровичем! — и теперь опирался на спинку кресла — и, между прочим, на плечо Круглова. Что значит «дай руку» и зачем ради этого вставать? Сообразил он, в чем дело, уже когда вздернули на ноги, на пояснице оказалась ладонь, а грудь прижалась к груди Николая Петровича. Да и когда сообразил, поздно стало идти на попятную — его уже вели в танце, играл гребаный Мендельсон, и Ваня тихонько — исключительно про себя — орал от зашкаливающей неловкости момента. Локтями, ногами, коленями и пару раз лбом Ваня врезался то в Танюху и Белозерова, то в самого Николая Петровича, потому что пространство между столами — всегда такое огромное, куда можно вместить даже мамонта в разобранном виде, оказалось вдруг узким и крохотным, вынуждающим жарко прижиматься друг к другу и постоянно чувствовать своим телом чужое. И Мендельсон, гребаный Мендельсон! Ванька обязательно оборжал бы ситуацию, если бы в голове было что-то внятное, а не каша. Ладонь не лежала на пояснице смирно, как положено ладони во время следственного эксперимента, и Ванька едва не ляпнул что-то — рот открыл, но закрыть забыл. Ладонь скользнула выше, легла на плечи, на предплечья, на бок, бедро… Николай Петрович показывал Тане, как были оставлены следы на одежде жертвы, а Ванька все еще внутренне орал. Знал бы кто, кроме самого Николая Петровича, о Ваниной ориентации, от слухов потом не отмылись бы. Ванька-то, признаться думал, что Круглов не то что брезгует — вот «брезгует» вообще не вписывалось после того, как грели ладони друг друга на даче Макара и как спали в машине по дороге в Москву — скорее держит разумную дистанцию, чтобы Ванька от большой дури не полез приставать… …И Мендельсон не кончался, потому что стоял на репите, и почему-то никому в голову не пришло, что можно перестать танцевать. Ванька опомнился первым. Из рук Николая Петровича не вывернулся — там было тепло и уютно, но в голове прояснилось. — И что Галина Николаевна подумает о наших танцах? Гребаный Мендельсон не кончался, но Николай Петрович остановился и разомкнул объятия, а Таня с Сережей напоследок покрутились вокруг, прежде чем с очевидным сожалением и разочарованным вздохом разошлись в стороны. — Позвоню Котову, — подытожил Сережа. — Пусть возвращается за администратором и везет его к нам. — Тащит, — подсказала Танюха, — Котов тащит. Как дохлую мышь за загривок. Ваня ничего не сказал, Ваня моргнул. Надо выпить кофе — желательно, тройную порцию. Ложек семь — и можно без сахара. Он уже тронулся к дверям, когда на плечо легла ладонь. — Там беляши на столе, угощайся. Николай Петрович подмигнул и пошел к кабинету Рогозиной.