ебу ли я золотце?

      Я представляю, как усаживаю золотце в гнездо из пледов спиной к себе и обнимаю аккуратно, потому что он тоненький и ломкий, а свои руки по-прежнему кажутся орочьими, и я боюсь сделать ему больно. Я боюсь сломать, и поэтому даже целую его так, будто касаюсь ломкой хрустальной друзы; трусь носом о затылок и короткие светлые волосы, оставляю парочку поцелуев на шее, веду ниже к плечу, прошу наклониться вперёд и вожу губами по спине, собирая родинки, пересчитывая позвонки. Детка сладкий, и расслабляется понемногу, хотя я знаю, что он ждёт большего.       И он его получит.       А пока я просто глажу его руки от плеч до запястий, переплетаю наши пальцы и целую за ухом, начинающим краснеть. Оно теплеет — я улыбаюсь, — и это греет.       Мне хочется целовать его — и господи блядь — именно поэтому я тяну его на себя, заставляю откинуть голову мне на плечо и подставить под губы щёку; щёку, на которой тоже родинки — от самого уха, — и я собираю их губами, пересчитываю — пять, семь… Руки ложатся на живот, гладят сначала едва-едва заметным движением, потом я щипаю кожу и кладу ладонь целиком — кожа горячая, бархатная — и слышу, как у детки сбивается на секундочку дыхание. Это ещё не стон, просто его предтеча, но у меня перехватывает дыхание от восторга, и я продолжаю двигать рукой — выше, выше, — пока не дохожу до шеи. До его тонкой нежной шеи, на которой хорошо бы оставить с десяток ярких засосов тяжёлым ошейником, чтобы незнакомцы видели, что детка занят, его любят и не хотят делиться.       Я не отказываю себе в удовольствии слегка сжать пальцы — и чувствовать, как под ними бьётся кровь, разгоняемая едва намечающимся возбуждением. Сжать пальцы и прижаться губами к щеке и уголку губ. Поцеловать веки, потому что детка прикрывает глаза, и ресницы у него дрожат. Я смотрю на него и не могу налюбоваться. Одной рукой я накрываю его грудь насколько могу, сначала то с нажимом проводя от ключиц до ложных рёбер, то касаясь его едва-едва, и чувствую, как грудная клетка начинает подниматься чуть чаще и резче, а дыхание над ухом становится тяжелее.       И потом — да, я блядски коварен — я щипаю его за сосок и оттягиваю, рука на шее перемещается на подбородок и держит голову, чтобы детка не опускал её и не прятал лицо. Я хочу поворачивать голову и видеть румянец на его щеках и ушке, приоткрытый на выдохе рот и толику потерянности, запрятанную в глубине прикрытых глаз.       Я хочу — и делаю, касаюсь шеи губами и отпускаю сосок, чтобы потом снова его щипнуть — чуть-чуть сильнее — и перейти на второй. Он вздрагивает и стонет впервые, несмело, и голос у него тоже дрожит, и хрипотца заводит.       Блядь, меня столькое заводит, хотя мы ничего толком не сделали. Я продолжаю трогать грудь, провожу легонько ногтями от живота вверх, и наслаждаюсь тем, как он слегка напрягается в моих руках.              И когда мне кажется, что детка готов, я мягко разворачиваю его, перекладываю пледы и устраиваю в гнезде на спине, чтобы нависнуть над ним, подтянуть за бёдра к себе на колени и наклониться, целуя и неумело втягивая в рот кожу чуть ниже ключицы. Руками веду от коленей до паха, совсем не трогая его окрепший в белье член, и поднимаюсь выше, опираясь одной рукой около головы, а другой поглаживая его бок и живот.       Блядь.       Детка сладкий. Он сладко стонет, ещё пока едва-едва, и очень сложно не начать торопиться, чтобы выбить из него больше таких звуков. Я держусь из последних сил, чтобы просто не сдёрнуть с него последний элемент одежды и не вытащить смазку из кармана, а потому выцеловываю его плечи, ключицы, запястья и пальцы, господи, пальцы, и едва борюсь с желанием взять их в рот. Я прижимаюсь животом к паху солнышка, и он начинает пытаться двигаться. Ему хочется трения. Ему хочется большего, и именно поэтому я выпрямляюсь и кладу руки на бёдра так, чтобы держать его на месте.       Детка выстанывает бесконечно повторяющиеся просьбы из одного-единственного «пожалуйста», и я улыбаюсь, когда опускаюсь ниже, подкладываю подушку под бёдра и целую ствол через бельё.       А потом…              Потом у детки не остаётся ни клочка одежды, чтобы прикрыться, и я любуюсь наконец-то им целиком. Всеми сантиметрами светлой нежной кожи, и мне хочется всего и сразу, а потому я не сразу понимаю, что собираюсь делать с деткой. И я оглаживаю его колени, целую их и сдвигаюсь ниже, и внутренняя сторона бедра оказывается расцвечена тонкими полосками от ногтей и маленькими засосами, которые сойдут уже через час. Я обхватываю его бёдра и тяну на себя, закидываю одну ногу себе на плечо и снова целую колено.       Детка выглядит просто потрясающе, правда.       И я хочу, чтобы он выглядел ещё лучше — распятый на постели, потерявшийся в удовольствии, нуждающийся и получающий то, о чём так просит его тело.       Поэтому сначала — наклониться и взять в рот, нашарить ладонь детки и положить себе на голову, чтобы он мог держать меня так, как нравится ему. Мне тоже нравится — он путается пальцами в волосах, скребёт кожу, и я прикрываю глаза и расслабляю, насколько могу, горло.       Я не очень в этом хорош и неожиданно стесняюсь поднять взгляд; радуюсь направляющей меня руке и достаю тюбик смазки, чтобы согреть его в ладонях хотя бы немного. Детка тяжело дышит, тихо-тихо стонет, и я касаюсь шовчика, потом выдавливаю смазку на пальцы и скольжу ещё раз по нему вниз, потираю пальцами. Стон у детки выходит совсем другим, а потом я продавливаю мышцы, разминаю.       И с новым движением пальцев — внутрь, — поднимаю голову и выпускаю член.              Детка внутри мягкий-мягкий, горячий, сжимает пальцы, жадный до удовольствия, сладкий-сладкий, и я сам сдвигаюсь, чтобы наклониться и пройтись языком по растянутым пальцами мышцам. И снова. И снова. И снова, разлизывая, поднимаясь до яичек и снова — вниз, не забывая аккуратно и медленно растягивать моё солнышко. Я проворачиваю запястье и улыбаюсь, когда тихие стоны становятся громче, а детка находит моё запястье на своём бедре и сжимает.       Вместе с тем, как движения рукой становятся чётче и сильнее, я наклоняюсь к бёдрам и ставлю парочку больших засосов.       Детка просто восхитительно звучит — тоненько, и хрипит понемногу, и у меня всё поджимается от того, какой он, как реагирует, и я почти хочу, чтобы он кричал. Господи блядь, думаю, я хочу, чтобы он кричал, чтобы сорвал голос, но понимаю, что одних только пальцев для этого будет недостаточно, и сорванный голос — это часы стонов и криков, и я обожаю его. Я добавляю смазки, потому что мне нравится, как всё хлюпает от её обилия, будто детка течёт от удовольствия, и всё равно большая часть окажется у меня во рту; я кусаю его за бёдра и ягодицы там, где достаю, и стараюсь не причинять слишком много боли, но детке нравится. Ему нравится, блядский боже, и когда он начинает стонать всё громче и отчаяннее, я снова беру в рот и насаживаюсь до основания, чувствую пальцы в волосах… Это приятно, и от собственных тихих стонов дрожит всё — от живота до глотки.              Он сладкий. Я облизываюсь, достаю пальцы и снова опускаюсь вниз, и меж ягодиц у него мокро от смазки. Детка едва-едва дрожит, когда по чувствительным ещё мышцам проходится язык, и бёдра у него тоже подрагивают. Может, он мотал головой по подушке, может, мял пальчиками плед…       Я целую его в косточку на бедре и сажусь, чтобы полюбоваться.              Он потрясающий.