Неразделимые

      Мда, есть шоколадный эклер и заедать его кремовым пирожным с клубникой было большой ошибкой. — Я засахарился изнутри, — жалуется Сергей, заваривая себе крепкий чай, чтобы хоть немного сбить сладость во рту.       Возможно, стоило бы открыть бутылку шампанского, но он не хотел снова возвращаться к алкоголю, к тому отчаянному состоянию, когда опьянение казалось единственным выходом. Куртку он бросил на стул на кухне еще, когда они вернулись. Он берет ноутбук, кружку и идет в гостиную. Забирается босыми ногами на диван, откидывает на пол подушку, чтобы не мешала, и понимает, что упустил одну важную деталь. — Олег, ты можешь принести флешку? Она в моем рюкзаке в комнате.       Олег проходит мимо, поднимая несчастную подушку с пола и отправляя её на другой конец дивана. После долгой прогулки в голове стало на много более ясно, свободно. Наконец, спустя несколько дней, им обоим стало легче. Быстрый взгляд в сторону Разумовского, короткий смешок. — Ничего, зато ты наконец отошёл от всего этого кошмара, — Волков мягко ему улыбается и кивает на просьбу принести флешку.       Через несколько минут он возвращается — голос слышен ещё из коридора. Волков даёт новые инструкции остальным наёмникам, обсуждает что-то дополнительно. Параллельно с разговором он подходит к Разумовскому, протягивает ему флешку и опирается о спинку дивана поясницей. — Да, камеры нужно проверить. И внутри тоже. — Мы проверяли их уже, Волк, — Голос хриплый и грубый, с неясным южным акцентом. — Значит, проверьте ещё раз. В прошлый раз сигнал плохо шёл на экраны. — Это так важно? — Ты мне будешь рассказывать что важно, а что нет? Это тебе деньги платят, а не наоборот. Отчитаешься мне позже вечером. — Принято.       Олег спокойно выдыхает, потирает переносицу и цепляет рацию обратно на пояс. — Серёж, тебе нужно ещё что-то? — его рука ложится на чужое плечо, чуть сжимая.       Разумовский забирает флешку, подключает к ноуту и начинает работу, в пол-уха слушая разговор Волкова с наемниками. — Можешь еще поговорить в рацию. Мне нравится, когда ты всех строишь, как маленьких детей, — усмехается Сергей, запрокидывая голову, чтобы посмотреть на Олега.       У последнего всегда была невероятная способность строить кого-угодно и в любых обстоятельствах. Разумовский почти уверен, что именно это в первую очередь и помогло ему выжить в боевых действиях. Сергей так не умел. Он терялся, когда его перебивали или когда его голос терялся в шуме других. Даже став миллиардером, он не приобрел этого ощущения вседозволенности. А то, что внушала ему Птица… Это было извращенно, тошнотворно, неправильно. — К сожалению, строить сегодня уже некого, — Олег улыбается, запрыгивая на диван и стягивая с себя серые кеды вместе с носками — привычка Серёжи, перекочевавшая к нему. — Посижу тут с тобой пока. Чем ты, кстати, занимаешься?       Волков переводит многозначительный взгляд на Серёжу и отпивает ещё кофе. — Я проверял, куда успела залезть полиция в мое…отсутствие. В пентхаусе покопались, но до счетов и складов не добрались.       Пока еще не добрались, думает Разумовский, просматривая видео с камер наблюдения в ускоренном режиме. Благодаря этой пройдохе-журналистке менты знали, что и где искать.       Волков пододвигается ближе, беря стаканчик с недопитым кофе из той кафешки и поднося к губам. Ему ещё предстоит смена, так что кофеин в крови будет не лишним. — И они не маленькие дети, просто упертые бараны, как и все наёмники, и потому их строить куда сложнее, особенно когда вы знакомы лично. Вот военные другое дело. Эти послушные, как шёлковые. Меня тоже пытались вымуштровать, потому я и ушёл в наем. Опасно, иногда нелегально, зато много денег платят. — Так ты на меня только из-за денег работаешь? — Сергей не может удержаться от колкости и улыбается.       Ему сложно представить Олега в роли заточенного под выполнение чужих приказов военного. Олег может быть кем угодно, но не пешкой точно. Даже в школе он терпеть не мог исполнять чужие приказы. Во многом именно по этой причине Разумовский удивился его решению уйти в армию. «Это же служба на государство, для которого ты просто пушечное мясо», на что Олег тогда улыбнулся и сказал, что идет служить не ради государства, а ради справедливости. В этом они всегда были схожи. Только вот пути у них были разные.       Легкий тычок в голову в ответ на колкий вопрос. Олег укоризненно качает головой, слегка улыбаясь, и затем обнимает чужие плечи. — Ты вернулся к подколкам. Это хорошо.       Волков рассматривает профиль чужого лица, пока Разумовский стучит по клавишам ноутбука. Одно окно с изображениями с камер сменяется другим. Олег иногда поглядывает в экран, но в основном наблюдает за тем, как Серёжа перебирает пальцами и водит глазами по яркому экрану. — Но нет. Я пришёл к тебе на помощь по другой причине. Чтобы быть рядом, — он встречается взглядом с Серёжей, приподнимает брови и склоняет голову к нему, соприкасаясь лбами. — И теперь я могу быть рядом в прямом смысле.       Движущиеся фигурки на камерах сливаются в одно мутное полотно, когда чужие пальцы прочесывают его волосы, ласково гладят по голове, поэтому он опускает крышку ноутбука. Да, он вернулся к подколам, потому что ему комфортно, ему не страшно. Ему хорошо впервые за долгое время. Олег прислоняется к нему лбом, и в этом жесте есть что-то очень пронзительно личное.       Волков забирает из его рук компьютер, просто и властно, как будто отдает своим наемникам приказ, не терпящий возражений. А потом протягивает руку и прикасается к его шее. Сережа застывает, забывая как дышать. Палец обводит вены, чуть надавливает на мышцы, спускаясь ниже, и ему хочется запрокинуть голову, вытянуть шею, лишь бы этих прикосновений было больше. Ему всегда не хватало тактильности, но в то же время ее он мог позволить только одному человеку.       Большой палец обводит выпирающий кадык, скользит по ключице. Сережа со свистом выдыхает, прикрывает глаза на секунду. Ему все еще неловко как будто парой часов ранее Олег не подтвердил, что его чувства взаимны. — Как давно ты понял, что это вся наша дружба была для тебя чем-то… большим? Как долго ты молчал? — Ты всегда был моим лучшим другом. Защищал меня. Помнишь? Конечно же, ты помнишь, — Сережа неуверенно улыбается. — Я всегда хотел быть как ты, тянулся за тобой как мог. Завидовал тебе и не мог без тебя. А потом у нас устраивали благотворительный концерт, ты помнишь? И ты пригласил на танец девочку из параллельного класса. Я тогда смотрел на вас и злился. Но не понимал почему. А на выпускном, когда это повторилось вновь, я понял. Я хотел быть на месте этих девочек. Я хотел, чтобы ты на меня обращал внимание, а не на них. Но я…       Сережа с горечью вздохнул. — Олег, я всегда хотел изменить мир к лучшему. А в моем идеальном мире у каждого есть свобода слова, свобода выбора. И когда ты сказал, что уходишь в армию, я… Это было тяжело, но я верил, что ты вернешься. Ко мне вернешься. К-когда… Когда я узнал, что ты погиб, я… Это было ужасно. Я не мог больше оставаться в той квартире, я переехал в пентхаус.       Он тянется рукой к чужому колену, быстрым взглядом спрашивает, можно ли, и опускает ладонь, комкает в пальцах черную ткань брюк. Он никому и никогда не говорил об одной детали. Даже врачи не выбили из него правду. — И Он… Это существо в моей голове… Оно вернулось, но я не знал об этом, потому что… Он выглядело как ты. Он хотел, чтобы я ему верил, и я верил, потому что видел тебя. И все эти жертвы, этот костюм… Я не мог отказать ТЕБЕ.       Наступает гробовое молчание. Сергей снова чувствует растерянность, страх, как будто падает. И его тянет к единственной опоре. К Олегу. Он зажмуривается, все еще боясь, что его оттолкнут, но сквозь страх прислоняется к чужому плечу, хватается дрожащей рукой за свитер на его груди. В голове так громко стучит почти надрывная мольба «обними, обними, обними, обними», и Сережа не замечает, как едва слышно произносит это вслух. — Серёж… — Олег чувствует, как чужие пальцы сжимают его брюки.       Отчаянный жест, которым Разумовский в детстве часто показывал, что ему нужна поддержка — хватался за одежду, но всегда боялся обнять первым. Разумовский готов был отдать все свое состояние ради одного вот этого мягкого «Серёж». Волков обнимает его, успокаивающе шепчет, покрывает щеку поцелуями. Внутри как будто растворяется лежавший на сердце камень. Он больше не уйдет. — Ну что же ты, а?       Волков одним широким движением обнимает его, прижимает рыжую голову к своей груди и трется о макушку подбородком. Вторая ладонь ложится чуть ниже лопаток, и пальцы в похожем движении комкают футболку. — Мне жаль, что оставил тебя. Я… Ты прошёл через такую боль, что… Серёж, я никогда не заставлю тебя делать что-то, от чего тебе будет больно. Обещаю, что не буду провоцировать, как это… он делал. Я не он, я всегда буду на твоей стороне. Слышал?       Олег чуть отстраняется, но только чтобы сесть в более удобную обоим позу, а потом, всё ещё придерживая спину Сергея, кладёт другую руку ему на щёку и оставляет на щеке поцелуй. Потом ещё один и ещё. — Я больше не оставлю тебя в одиночестве. Понял? Иди сюда.       На этот раз он обнимает так, чтобы сережины руки обхватили его за шею, чтобы они оба были ещё ближе. Олег проводит носом рядом с чужим ухом и с мягким смешком выдыхает. Разумовский, кажется, вообще не стал больше. Его всё так же легко свернуть в маленький пыхтящий бублик и носить с собой рядом. Олег сгребает его в охапку и греет рядом до тех пор, пока мандраж не сходит на нет. — Понял, — Сергей кивает и чуть смелее обнимает Олега за шею.       Он наклоняет голову и осторожно, будто не зная, понравится тому или нет, касается губами щеки Волкова чуть пониже скулы. Олег успел побриться еще в первый день их приезда в Венецию, но на губах все равно ощущалась короткая щетина. Сергей таким похвастаться никогда не мог: ни мужественная борода, ни усы у него не росли. Росли только волосы на голове, и так стремительно, что ему приходилось каждую неделю то тут, то там отстригать подросшие концы.       Сережа поднимает голову, выпутывает одну руку из объятий и дотрагивается кончиками пальцев до другой щеки Волкова. Тонкие, прохладные прикосновения (Разумовский часто мерзнет) скользят от скулы к подбородку и снова наверх, к виску. Взглядом он следит за своими пальцами, пока в какой-то момент глаза не зацепляются за чужие губы. Сергей медлит и наконец тихо спрашивает: — Можно? — Конечно, — Олег подаётся навстречу, целуя крепко и практически сразу перехватывая инициативу.       Рыжие волосы скользят сквозь его пальцы, слегка оттягивая чужую голову назад. Потом Олег чуть выпрямляется, обхватывает обеими руками серёжину спину и подтягивает ближе, почти усаживая к себе на колени. — Какой же ты… — Волков выдыхает и коротко целует его ещё раз.       У Олега чуть сухие, обветренные от южных песков губы. Горячие, как те самые пустыни, где он служил. Во время поцелуя миллиардер закрывает глаза, низ живота скручивает сладкой судорогой. Руки Волкова смыкаются на пояснице, Сергей чуть прогибается со вздохом. Он отрывается от чужих губ и смущенно показывает пальцем на свою шею. — Можно… здесь?       Вопреки двусмысленным насмешкам, которые Разумовский часто слышал от бизнесменов его достатка, девственником он не был. Да, он был неуверенным в себе социофобом, но у него была еще одна, невероятная важная для работы и подстегивающая его черта. Сергей был перфекционистом. Если он был филантропом, то должен был помогать во всех сферах. Если разрабатывал приложение, оно должно было быть идеальным во всех смыслах. Если он был миллиардером, то должен был уметь и иметь все, что полагается миллиардерам. Все, кого он встречал на элитных тусовках или конференциях, приходили с парами, либо появлялись на этих тусовках, чтобы найти таковую. Сергей толпы чурался, но незакрытый гештальт в виде отсутствия чисто формальной галочки напротив графы «секс» постоянно его донимал. К счастью, будучи богатым человеком, имеющим к тому же возможность пробить любого жителя города и узнать его потаенные секреты, найти несколько подходящих партнеров труда не составило. Главное требование у Сергея было одно — эти люди должны были быть спокойными, уверенными и не представлять угрозы. Мысленно он всегда возвращался к образу Олега. В результате приобретенного опыта необходимая галочка была мысленно постановлена, Разумовский стал на небольшую долю увереннее в себе, а заодно разобрался в том, что ему нравится. На будущее. То самое будущее, на чьих коленях он сейчас сидел.       Горячие губы касаются чужого скачущего кадыка, обжигая. Олег прикусывает кожу, снова целует, подобными движениями спускаясь к ключицам. Сергей покусывает покрасневшие уже губы, сладко вздыхает на каждый поцелуй, который отзывается во всем теле электрическим током, и это потихоньку подтачивает волково самообладание. Он запускает руки под футболку, оглаживая сначала живот, потом спину. Поцелуи продолжаются уже на груди, когда он задирает футболку почти под чужое горло, и затем, отстраняясь, стягивает её окончательно, подминает Разумовского под себя. Какое-то время Волков осматривает его, потом склоняется, оставляя два долгих поцелуя на плече и возле шеи. — Ты хочешь этого? Я могу отнести тебя в комнату, — он шепчет пока терпеливым, спокойным тоном, но с неявным придыханием и хрипом.       Олег нависает над ним, рассматривает обнаженный торс таким собственническим взглядом, что у Сережи бегут по коже мурашки. Он обхватывает одной рукой шею склонившегося над ним мужчины и распаленным полушепотом просит: — Хочу.       Волков поднимает его так легко, словно бы он весил не больше одиноко оставшегося на столе ноутбука, и уносит в кровать. Даже в приглушенном свете настенных светильников Сергей легко может разглядеть следы от ранений на груди, руках, животе. Он даже забывает смутиться от того, как Олег одним умелым движением поставил пока еще облеченные в джинсу ноги в удобную позу. Вместо этого Серёжа тянется рукой к его груди ведет указательным пальцем по одному шраму, по другому, и не может оторвать глаз. Невероятно.       Матерится Разумовский редко. Чаще всего это просто неуместно, да и ему вполне хватает словарного запаса для того, чтобы выразить свои мысли. Иногда это даже придает уверенности — когда все вокруг тебя матерятся, а ты упорно и вежливо гнешь свою линию. Но сейчас он не может выдохнуть ничего, кроме искреннего: — Блять, Олег, какой же ты красивый.       Олег тепло посмеивается на комплимент, оставляет на острой скуле поцелуй. — Ты тоже. Я на тебя всё время заглядывался.       Произнесенные слова согревающе разливаются по всему телу. Олег считает его красивым. Всегда считал. Он касается Разумовского нежно, всё с той же заботой и вниманием, медленно поглаживает ребра, и ясные глаза Сергея мутнеют. Ему невероятно хорошо, возбуждение накатывает тягучими волнами. На этот раз Олег дольше ласкает поцелуями его шею, то подбираясь ближе к челюсти, то спускаясь с ямке между шеей и плечом. Разумовский заметно исхудал там — наёмник проводит рукой вдоль его грудной клетки. Все рёбра посчитать можно. — Рядом с тобой я чувствую, как будто ничего не менялось.       Тихий стон в чужие губы вырывается сам собой, Сергей хватается за разгоряченное плечо друга и прерывисто шепчет: — Если бы ничего не поменялось, нас бы тут не было.       Он имеет в виду не только этот красивый особняк в Венеции, но и их близость. До института любое сближение казалось ему чем-то страшным, еще одним поводом для насмешек со стороны. А от Олега он боялся получить отказ. Но с возвращением Птицы все изменилось. Демон знал о его потаенных желаниях, принял облик Волкова, невзначай касался его, изводил то уверенной поддержкой, то властными агрессивными жестами. И Сергей свыкся со своими далеко нецеломудренными мыслями о телохранителе. Когда игры с сознанием стали явными, а потеря Олега очевидной, он сдался. Сдался Птице, потому что все вдруг стало бессмысленно. А потом появился настоящий Олег. И глядя на него, Разумовский вдруг понял, что его мысли могут стать вполне реальными, а желания — воплощенными. А он точно знает, чего хочет.       Руки миллиардера скользят к пояснице Волкова, доходят до ремня на брюках и останавливаются. Сергей облизывает губы и улыбается: — Не бойся, я не хрустальная ваза.       Ему все еще тяжело делать первый шаг, первому переходить черту. Но он дает Волкову понять, что готов к этому.       Руки ложатся поверх чужих бёдер, приподнимая их. Пальцы цепляются за пояс джинсов, стягивая ткань с худых ног. Остальная одежда, бельё, летят следом. Олег всем телом прилегает к Разумовскому, кусает его за мочку уха, оттягивает, целует, потом спускается к груди, оставляя краснеющие следы всё ниже и ниже, пока Сергей изгибается под ним и вздыхает с каждым разом всё громче. Ему хочется его измотать, посмотреть на что его любимый Серёжа способен, потому он растягивает удовольствие. Он никогда не видел доведённого до исступления Разумовского, никогда не слышал его сорванный и сиплый от возбуждения голос. Ему хочется этого, и с каждым чужим полустоном он всё чётче осознаёт это. Каждое прикосновение обжигает, пробирает до самых костей дрожью. Дрожащими пальцами Сергей нащупывает прохладный тюбик смазки под подушкой, вытаскивает его и роняет на матрас рядом со своим бедром. Ровно в этот момент Волков поднимает его ноги, закидывает на свои бедра и с нажимом ведет ладонями вверх по чувствительной коже. У Серёжи стоит так, что аж в глазах темнеет. — Ты мой. Я никому тебя не отдам. Ни ментам, ни Грому, ни твоим собственным демонам. Понял? — его голос звучит властно, теплота и забота практически исчезают, оставаясь полутонами, фоном разгоряченной стали голоса. Большой палец скользит вдоль раскрасневшихся и искусанных губ, приоткрывает их. — Скажи это вслух.       Олег приближается к его рту, но не целует, а выжидающе смотрит в глаза. Разумовский тихо смеется, закрывая ладонью глаза.       Низкий, почти рычащий, голос дополняет такое же властное прикосновение пальца к его губам, и Сергей невольно закатывает глаза и выгибается. Подобная интонация в голосе могла бы сработать триггером, но Птица никогда, никогда не обращалась к нему ТАК, с такой страстью. — Я твой. Твой, — задыхаясь от возбуждения, хрипло шепчет Сережа, сам тянется к его губам и стонет, сладко стонет в ответ на продолжающие раздразнивать прикосновения.       Волков достаёт обронённый дрожащими руками тюбик и выдавливает немного на пальцы. Другой рукой он поддерживает Разумовского за бедро. Голос снова шепчет у чужого виска, на этот раз в чуть более мягкой манере. — Молодец.       Пальцы прикасаются к Разумовскому, почти тут же проскальзывая внутрь и мешаясь с другим ощущением — Волков ощутимо кусает Сергея за плечо. Как и ожидалось, его «друга» будет нелегко удержать на месте. Рукой под поясницей он приподнимает рыжего, чтобы тот выгнулся чуть сильнее. Хриплый вдох возвращается глубоким полу-рыком, который обдаёт закинутую назад шею Разумовского горячим дыханием. Олег двигает пальцы глубже и, чуть согнув их, тянет на себя болезненно-медленно. Он повторяет это движение несколько раз, растягивая и выводя Серёжу из себя, разводит фаланги, снова сводит.       У него самого начинает кружиться голова от возбуждения, от того, насколько открыто и самозабвенно Сергей отзывается на его движения, как выгибается поясница и скачет кадык. Волков льнёт к его шее, целует у самых чувствительных мест… Но ещё слишком рано. Он хочет, чтобы Разумовский просил его. Вслух. — Какой же ты отзывчивый, Серёж. Будь громче.       Ухо щекочет горячее дыхание, буквально превращая все мышцы в желейную массу. Влажные от смазки пальцы легко проскальзывают внутрь, и одновременно с этим на плече сжимаются чужие челюсти. Серёжа сладко вскрикивает, его подбрасывает вверх, и Волков ловит это движение, прижимает крепче к себе, насаживая на пальцы. Олег дразнит его, специально дразнит, двигая пальцы слишком медленно, вытягивая из него все более громкие стоны. Сергей запрокидывает назад голову, раскрасневшиеся губы уже не закрываются ни на минуту. Волков почти полностью вытаскивает пальцы и так же неторопливо погружает их обратно. Парень охает, цепляется ногтями в чужое плечо, бессильно ерзая и пытаясь упереться пятками в матрас. — Олег, пожалуйста, — шепот хриплый, умоляющий и такой развратный, что от звука собственного голоса у Разумовского шумит в ушах.       Он не успевает опомниться, как Олег усаживает его к себе на колени. Возбужденный член прижимается к чужому животу, но смутиться Сережа не успевает. Олег крепко держит его за бедра и плавно опускает на свой член, ведет носом по шее. Разумовский громко, томно стонет, его снова выгибает, но чужие руки удерживают его, насаживая глубже. Олег большой. Это Сергей понимает, когда, тяжело дыша, утыкается в макушку Волкова. Он растянут настолько, что каждый вздох отдает куда-то в поясницу. Олег поднимает голову, и Сергей тонет в его глазах с таким собственническим и в то же время восхищенным выражением.       Сладкий стон находит отражение внутри его грудной клетки. Как давно Серёжа так раскрывался ему? Даже когда волновался о чём-то, даже когда кричал, что ни на что не способен, его голос не звучал так отчаянно как сейчас. Его любимый, любимый Разумовский со своим чертовский пластичным станом и голодным взглядом. Олег проводит рукой вдоль изогнутой спины, не отводя взгляда от замутненных возбуждением глаз. Он не сдерживается и кусает его — за подбородок, за губу, за ухо, соединяя свой порыв смазанными поцелуями. Тугость и жар внизу, пока он наращивает темп, отдаются ему в горло сдавленными тихими стонами. Он скользит внутрь почти с лёгкостью, и каждый новый стон подстегивает его на более плавные, тягучие движения, чтобы найти нужный угол. Олег выходит почти полностью, потом снова опускает чужие бёдра на свои, чтобы вновь услышать раззадоривающий и опьяняющий его серёжин голос.       Сергей опирается обеими локтями о плечи партнера, а коленями — в матрас и тоже целует его, куда успевает: губы, нос, скула, снова губы. Олег тихо стонет, впервые за весь этот вечер, и боже, как это красиво. Сережа затаивает дыхание, ловит каждый срывающийся с его губ стон, сдерживая свои собственные, пока Волков не подхватывает его под бедра, почти укладывая на себя и вжимая возбужденным членом в свой живот. Он повторяет то же движение, что и ранее пальцами — медленно, очень медленно приподнимает его, а затем снова погружается полностью. А потом еще раз. И еще. У Сережи темнеет в глазах, он даже не стонет, а пронзительно ахает, запрокидывает назад голову, пытается (несмотря на удерживающие его крепкой хваткой руки) движениями своих бедер облегчить сладкую пытку.       Громкий, хриплый выдох в чужое ухо. Олег закрывает глаза, и не видит темноты, лишь сплошные цветные пятна, пульсирующие в ритм чужих вздохов. Хочется дать им волю, хочется позволить раскрыться теперь, когда достаточно сладко тянущих веревок было наброшено на чужую искусанную и исцелованную шею. Волков тянет за них каждым прикосновением, в награду получая желание выбраться на периферии полного послушания. Разумовский тянется за наслаждением, и Волков ослабляет хватку на бёдрах — укладывает руку посредине спины, чуть ниже лопаток, другой же зарывается в рыжие волосы и наклоняет голову к себе.       Оставляя свободу ритма, Олег увлекает Разумовского в поцелуй — глубокий, властный — сминает губы и крадёт дыхание, не отпускает от себя, продвигается дальше и дальше, полностью лишая его возможности уйти или ответить. Он получает контроль здесь, составляя контраст с чужим вольным ритмом.       Олег не отпускает его от себя даже когда у Серёжи кончается кислород. Сам он вдыхает через нос в последний момент, но не отпускает чужих губ. Только тогда, когда в тонком теле проскакивает разряд паники, Волков отпускает его и одним движением валит на простыни, меняя угол и подаваясь вперёд с новой силой. Его сознание заполняет звук чужой реакции, — истошные вздохи, попытки вдохнуть как можно больше кислорода обратно в лёгкие, — и он сам сдавленно стонет, чуть не утопая в звуке собственного сердцебиения.       После Серёжа лежит на груди у Олега и рисует пальцем на рельефе мышц. В комнате тихо. Но не пугающе тихо, а как-то по-домашнему, уютно тихо. В ушах все еще звенят отголоски собственных криков, чужого тяжелого дыхания и той страсти, с которой они оба произносили имена друг друга последние несколько часов. Сколько у них было заходов? Три? Четыре? Сергей довольно вздыхает и покрепче прижимается щекой к разгоряченной коже. Олег — лучшее, что с ним случалось. Лучшее, что у него есть. — Олег? — расслабленно зовет он и поднимает голову на чужое довольное мычание.       Разумовский убирает со лба влажные от пота волосы и смущенно признается: — Я есть хочу.       Но стоит только Олегу привстать, как Сергей дергается и ловит его за руку. — Подожди, Олег…       Разумовский тянет друга на себя и нежно целует приоткрытые губы.