Па-де-де

Следующие несколько недель Дилюк вносит в свой мысленный календарь под кодовым названием «жизнь налаживается». Да, его всё ещё преследует Донна — теперь уже с навязчивым желанием всё вернуть и снова стать парой (Дилюк надеется, что только в танцах, иначе в адекватности этой девушки он больше не уверен), и с неожиданным довеском в лице Нимрода, таскающегося за Донной везде с видом несчастного пёсика. Впрочем, Дилюку плевать. У него есть Кэйя, и за эти несколько недель он действительно чувствует за собой право так говорить. У. НЕГО. ЕСТЬ. КЭЙЯ. Они теперь на постоянной основе становятся в пару для растяжки — и Дилюк молча постыдно млеет, когда они меняются местами и уже Кэйя ложится ему на спину грудью, помогая лечь в шпагат, и при этом так дышит в шею, что Дилюк чувствует себя невольным участником извращённого фетишистского порно. Они обедают вместе — Дилюк действительно очень скоро становится в этой немного странной компании Кэйи совсем уже своим: он знает по именам и различает на фотографиях всех оставшихся в Снежной многочисленных родственников Аякса, по которым тот безмерно скучает; помнит любимую марку сигарет Розарии и, хоть и не курит сам, теперь таскает в рюкзаке запасную пачку, так, на всякий случай; он уже несколько раз забирал напившегося до чёртиков Венти — блять, и кто из нас двоих ответственный взрослый, а? — из разных забегаловок неподалёку от академии и даже оставлял его спать у себя в комнате под недовольное молчаливое возмущение соседа; он оказывается доверчиво посвящён в тайну Итэра и Люмин, которые, оказывается, делят одну комнату в общежитии на двоих, что вообще-то против правил, а ещё, оказывается, являются владельцами наглой и безмерно прожорливой серебристой кошки по имени Паймон, что тоже против правил, и именно поэтому Дилюка просят об этом молчать. Даже с Хоффманом они не то чтоб окончательно находят общий язык, но по крайней мере Дилюк с чистой совестью может отставить в сторону свою ревность после непродолжительного диалога тет-а-тет — Хоффман первый просит его на пару слов и, чуть помявшись, торопливо объясняет, что на самом деле он «вовсе не влюблён в Кэйю, как могло бы показаться», а просто восхищается им, как очень сильным, упорным и одарённым танцовщиком. «Кэйя мой кумир, — признаётся он с восторженным придыханием, сияющим взором и с руками, сложенными в подозрительно похожем на молитвенный жесте, — он настоящий идол. Просто… просто невероятный какой-то. Я даже организовал его фан-клуб, правда пока там только мы вдвоём с Аяксом, но это не важно!» В общем, Дилюк и правда может больше не ревновать, хоть и чувствует себя, если честно, последним кретином после этой неловкой беседы. Особенно после слов Хоффмана о том, что он не будет мешать его с Кэйей счастью, ни за что, потому что любовь его кумира для него бесценна. Дилюк не спрашивает, как Хоффман понял. В конце концов это он тут, несмотря на вроде как одарённость и популярность, всё ещё максимально социально неловкий, в то время как другие люди обычно бывают более проницательны и внимательны к языку тела окружающих. Да и в случившемся есть своя доля плюсов — раз уж он спалился, ничего по сути не делая, значит он никому не сделает хуже, если будет действовать активнее. И именно поэтому он, кажется, почти прописался уже в комнате Кэйи с того самого памятного разговора. Именно поэтому он старается не стесняться своих чувств и порывов. Именно поэтому он как-то предлагает Кэйе помочь расчесать волосы. А в другой раз предлагает размять сведённую судорогой после репетиций стопу. А ещё сделать массаж, обработать небольшую ссадину у косточки, завязать шнуровку повязки — Кэйя недавно сменил простую медицинскую на вычурную декоративную повязку из искусственной кожи, — или завязать пуанты, или ещё уйму всего. И, должно быть, поэтому же Кэйя безропотно соглашается на все его странные акты помощи, только улыбаясь и податливо млея у Дилюка в руках, если это безобразие происходит в его комнате, а не где-то на людях. Бедный Свэн их, наверное, возненавидел, потому что его Кэйя будто бы за человека не считает, позволяя себе в присутствии соседа укладываться Дилюку на колени, мечтательно прикрывать голубой глаз и улыбаться так довольно, словно ему не корявый хвостик в волосах завязали, а как минимум довели до мощного оргазма. Не удивительно, что после такого студенты и, порой, преподаватели провожают Дилюка весьма странными взглядами — вот же Свэн трепло! На людях они с Кэйей хоть и не держатся отстранённо или холодно, но всё же придерживаются каких-никаких рамок дружеского общения, с шутками, смешками и подколами, иногда даже с безвинным флиртом со стороны Кэйи, но это ничего и не значит, потому что на людях, для всех это будто бы другой Кэйя, и, кажется, другой Дилюк. Более закрытые, более выверенные в словах и жестах. Не доверяющие то ли толпе, любопытно глазеющей на них, как на диковинных зверушек, то ли себе самим, то ли друг другу. Они и наедине — Свэн не считается, — не то чтоб сильно открывают друг другу потаённые комнатки душ, если так подумать, они до сих пор нормально не поговорили о случившемся четыре года назад — самым интимным их разговором на эту тему так и остался тот раз у распределительной доски, — да и вообще почти не говорили о чувствах чуть глубже самых очевидных, лежащих на поверхности, но всё равно такой Кэйя — тет-а-тет, в небольшой комнатке на двоих в общежитии, то и дело опасно сужающейся вообще до одной только узкой кровати, сидя на которой, они постоянно касаются руками, коленями, бёдрами, да ещё чёрт пойми чем, — вот этот Кэйя всё равно живее и искреннее не в пример, чем показательно невозмутимый Кэйя для толпы. И всё равно это не то. Дилюк пытается разобраться, чего между ними недостаточно — кроме самого очевидного, разумеется, — походя сокращая расстояние и проникая миллиметровыми шажочками в Кэйю и его жизнь, доверчиво пуская в ответ. И это ожидаемо окупается, потому что спустя ещё с десяток осторожных подвижек, он узнаёт Кэйю — разным: как будто бы раз за разом удаётся отыскать очередной кусочек картинки в кучке цветных стёкол, оставшихся от разбитого витража. Узнаёт его через усталость. Когда вымотавшись после нескольких часов непрерывных тренировок и едва приняв душ, Кэйя упрямо тащит Дилюка и позорно зевающего Чайльда в библиотеку «потому что вообще-то образование никто не отменял, то, что ты танцор, Аякс, не значит, что ты должен быть безграмотен в истории континента», — а потом засыпает щекой на открытом атласе самым первым, пока Аякс и Дилюк за компанию с ним покорно составляют конспект отмеченных Кэйей глав. Чайльд продолжает душераздирающе зевать, но работу не бросает, а на немой вопрос Дилюка, почему бы не восстановить справедливость и не разбудить того, кто всё это затеял, только шикает осуждающе. — Оставь, он уже дней пять нормально не спал, — говорит он и прячет глаза за рыжей чёлкой, когда Дилюк зеркалит его осуждающий взгляд. — Мой косяк, да, знаю, он меня к пересдаче готовил, потому что я историю проебланил. Но я потом хоть на парах отоспался на задней, а он же педант. Аякс вздыхает, тянет руку и кончиками пальцев осторожно смахивает у спящего Кэйи с щеки порядком отросшие волосы. — Ты, блять, видел его конспекты? — улыбается он в очередной зевок. — Там же ебучий шедевр, буковка к буковке, я так даже за день не накорябаю, а он это всё на ходу. Иногда я понимаю Хоффмана с его дурацким фан-клубом. — А мне он сказал, что ты уже его член, — хмыкает Дилюк, и Аякс кривится так, будто бы его только что поставили в пару с Донной до конца семестра. — Я соврал, только б он отстал, — смеётся он и со вздохом опять берёт ручку. — Хоффману не говори, брат, пожалуйста, и давай заканчивать уже. Нам ещё спящую красавицу домой транспортировать. «Спящая красавица» просыпается сам к концу, сонно стирает натёкшую под щёку и на страницу атласа — слава архонтам, она глянцевая! — слюну и, так до конца и не проснувшись, требовательно тянет руку, мол, предъявите конспекты на проверку. — На, мааам, — тянет смешливо Аякс и получает своей же тетрадкой по макушке, прежде чем получить её в руки под одобрительный кивок Кэйи. Он уже не сонный, но со сна растрёпанный и какой-то очень тёплый и такой родной, что Дилюку очень хочется узнать в нём Кэйю из времён «четыре года назад», но Кэйя ладонями трёт лицо и глаза, случайно сбивает чёрную повязку на лоб и, не замечая этого сразу, открывает навстречу Дилюку с Аяксом оба глаза. Дилюк задерживает дыхание на секунду. Ему не противно — это всё тот же Кэйя, любовь к которому он внутренне принял уже давно, одновременно похожий и не похожий на его любовь прошлого, так что нет, Дилюку не противно: слепой белёсый глаз даже красивый, если подойти к этому творчески и сравнить синюю радужку с океанской глубиной, а белую с отражающейся в ней луной, — но Дилюку немного страшно и больно. Больно, потому что он впервые так близко видит рук своих дело. Страшно, потому что он думает, что сейчас Кэйя осознает, что произошло, и закроется обратно, обратно нырнёт в ракушку, из которой Дилюк так терпеливо его выманивал, и ему наверняка будет самому больно и неловко. Но Кэйя просто натягивает повязку вниз, обнаружив её на лбу, улыбается Чайльду, который поправляет её ровнее, и Дилюку тоже, как будто бы не обнажил сейчас перед ним что-то личное. Как будто такое доверие в порядке нормы. Может быть он и правда слишком устал? Дилюк провожает его после до комнаты. В опустевших коридорах не боясь держать Кэйю за руку, он осторожно сжимает холодные от усталости пальцы и поглаживает любовно ладонь у основания большого пальца. В дверях комнаты Кэйя замирает на мгновение. Наклоняется ближе, не прерывая зрительный контакт и не разрывая их сплетённых рук, и это наверное идеальный момент, чтоб его поцеловать, думает Дилюк, глядя только на его губы. Наверное, поэтому он упускает момент. — Тебе не показалось, — читает он шёпот по губам и, недоумённо подняв взгляд, встречается им с разноцветными глазами, потому что повязка даже не на лбу, а совсем пропала куда-то, и Кэйя улыбается задорно и совсем не устало, подмигивая ему слепым правым глазом. — А поцелуешь как-нибудь в другой раз. И Дилюку почти больно, когда он со смехом сбегает за дверь с покосившимся номерком «38», а от просыпавшейся на него не иначе как с небес крупицы доверия от Кэйи становится тепло и очень тесно внутри. Почти так же тесно, как и в тот раз, когда Дилюк впервые близко видит его боль. Ещё одна монетка моры в копилку доверительных отношений, потому что до этого его болью опекался по большей части Аякс — иногда Хоффман, который, кажется, настолько переживал, что в буквальном смысле физически ощущал в такие моменты весь болевой спектр, испытываемый Кэйей, — и это было такое же негласное, устоявшееся правило, как их совместная растяжка во время разминки. До того, как сюда вклинился Дилюк, и вот наконец и ему перепало — отвести Кэйю к мисс Барбаре в лазарет после занятия. — Упрямый гадёныш, — хмурится на него тогда Альбедо, но слишком явно не со зла, а с абсолютно нескрываемым беспокойством. — Я говорил никаких отработок фуэте пока, и стоило только отвернуться… Он всплёскивает руками так отчаянно и при том артистично, что Дилюк невольно вспоминает о том, что до успешной карьеры хореографа Альбедо также в своё время сделал блистательно успешную карьеру танцовщика. — Если вы умрёте у меня на уроке, Альберих, меня, скорее всего, лишат премии. — Не бойтесь, в таком случае Донна возместит вам все убытки из благодарности за избавление от конкурента, — Кэйя посмеивается и неприкрыто ёрничает, но видно — держится на одном упрямстве и честном слове. Его смуглая кожа выглядит на тон бледнее, на висках и лбу проступает испарина, а пальцы, которыми он вцепился в перекладину станка, уже побелели от напряжения. Альбедо тоже видит это, смотрит на часы — до конца пары ещё полчаса, и заметно, как забота об «одном из лучших его учеников» борется в нём с педантичностью и нежеланием нарушать свои же принципы, — и с силой сжимает пальцами переносицу. — Берите с собой Чайльда в сопровождающие и скройтесь с глаз моих в лазарет, — раздражённо машет он рукой в сторону двери, и Чайльд действительно уже собирается хватать своего друга подмышку и тащить в медкабинет хоть на руках, хоть на спине, но Кэйя останавливает его одним только взглядом. — Меня Рагнвиндр проводит, — говорит он тихо, на Дилюка даже не глядя, и залом проносится волна шепотков. Что ж, можно ли сказать, что пока Дилюку каким-то образом везёт, и эта многоликая толпа его всё ещё больше жалеет, чем осуждает за ставшее внезапно очень тесным общение с Кэйей? «Бедный, — представляет он сдавленный шепот кого-нибудь из девчонок, не важно даже, кого — почти все они в конце концов были в него влюблены в то или иное время, — бедный доверчивый наш Люк. Эта гадина Альберих ему и так чуть не сломал жизнь, а теперь ещё и смеет играть на дружеских чувствах. Ужас какой!» — Хорошо, да, — говорит он, прогоняя прочь навязчивый этот шепот в голове и тот, который гудит осиным ульем вживую. — Я провожу. И буквально физически ощущает, как раздражают господина Альбедо эти их ритуальные пляски с бубном. — После обязательно отработаете. Оба, — гневно машет он на дверь. — Считайте, что я записал эти полчаса вам в прогул. — Сэр есть сэр, — козыряет шутливо Кэйя, благо у него одна из рук уже свободна, потому что Дилюк уже деловито сгрёб его в охапку, закинув вторую себе на плечо и притянув за талию. — Надеюсь только, что это будут не фуэте, их я уже всё. Взглядом Альбедо, кажется, можно убивать, и Дилюк сам удивляется своей ловкости — так быстро покидать репетиционный зал ему ещё не доводилось. — Не могу понять, — говорит он скорее в пустоту, чем с конкретной целью, когда стеклянная дверь в зал скрывается за первым поворотом, — ты намеренно бесишь Альбедо, потому что так уверен, что он тебя не прибьёт по старой вашей дружбе, или потому что надеешься на обратное. Кэйя хихикает. — Чтоб ему не было так скучно. И Дилюк даже не спорит — достойная причина. По крайней мере, достойная Кэйи и стоящая того, чтоб сейчас он, измученный дурацкими фуэте, повис на нём обессиленным и не шибко мобильным грузом. «Груз», конечно, сперва подаёт признаки жизни — покорно и даже бодро передвигает ноги, почти не опираясь на Дилюка, тихо посмеивается и сверкает глазом из-под налипшей на лоб чёлки, — но после пары коридоров, хорошо что пустынных в это время, то ли расслабляется, то ли окончательно выбивается из сил, потому что веса на плече у Дилюка вдруг прибавляется, заплетающиеся медленные шаги больше тормозят, чем помогают, а смешки переходят в тяжёлое хриплое дыхание. На очередном повороте Кэйя низко опускает голову, почти роняет себе на грудь, и Дилюк беспокойно вздыхает. — Ты как? — спрашивает он, чуть повернув голову и тычась носом в холодную, липкую от испарины шею. — Жить буду, — Кэйя бубнит, не поднимая головы, и вскидывает вверх свободную руку — не без видимых усилий, но зато с большим пальцем вверх. — Но перед этим желательно где-нибудь проблеваться, потому что блядские фуэте с моей вестибуляркой это ад. — И зачем было? — Дилюк пожимает плечами, и Кэйя дёргается, будто бы пытаясь этот жест отзеркалить. Не очень умно для человека, висящего у другого на одном плече и едва переставляющего ноги от постоянной дурноты. — Мне нужно было проверить, — говорит он тихо, с перерывами на резкие вдохи после каждого слова, — насколько всё… плохо… Дилюк не спрашивает, как ему результат. С одной стороны и так понятно — Кэйе с недавно приобретённым монокулярным зрением должно быть иногда сложно выполнять даже простейшие бытовые дела и правильно рассчитывать расстояние и направление, не говоря уже о вращениях и прыжках. С другой — он ведь до бесконечности упрямый и наверняка если не придумает что-то, то просто натренирует себя терпеть тошноту, только бы нужный элемент получался как следует. Дилюка это одновременно пугает и восхищает. Интересно, этого достаточно, чтобы Хоффман принял его в свой клуб? Возле ближайшего туалета Кэйя просит остановить — дёргает Дилюка молча за низ футболки, — и он покорно сворачивает к первой попавшейся кабинке. Придерживая следующие несколько минут блюющего Кэйю за плечи одной рукой, второй — то убирая от лица мешающиеся волосы, то утирая холодный лоб влажной салфеткой, Дилюк думает, что это, наверное, очень тупо, считать это всё моментом крайней интимности, но считать так от этого не перестаёт. Есть всё-таки что-то в том, как Кэйя не прогоняет его и не стесняется, как он доверился именно ему, хотя мог бы точно так же блевать сейчас в компании постоянно шутящего Аякса. «Интересно, — тихо ворчит себе под нос Дилюк, — есть ли в его арсенале идиотских анекдотов из Снежной шутка про унитаз». — Оооо, — глухо отзывается снизу от сидения этого самого унитаза Кэйя, утирая покрасневшие губы дрожащей рукой, — можешь не сомневаться, не меньше тысячи. — И тут же тихо просит довести его до раковины, чтобы умыться нормально. Дилюк не уверен, что когда они выдвигаются дальше, Кэйе уже стало лучше, но по крайней мере он не дышит так рвано, только вздыхает иногда и всё так же тяжело переставляет ноги, едва-едва. — Голова кружится до сих пор, — объясняет он тихо, — и немного болеть начинает. А ещё нога… Дважды Дилюку повторять не нужно, хоть он даже не уверен толком, была ли это просьба — на очередном повороте он чуть приседает и осторожно берёт Кэйю под коленки. — Как принцессу, — охает тихо Альберих, но не возмущённо, а будто бы даже с облегчением, и довольный Дилюк оставшееся расстояние так и несёт его, как принцессу — как, о, архонты, принца без короны, — прислушиваясь к тихому сопению у самой своей шеи и немножко поражаясь тому, какой Кэйя на поверку оказывается лёгкий. Пушинка, ей богу. А ещё в груди что-то разливается так и не забытым до сих пор теплом — Кэйя из времени четыре года назад так же доверял ему, так же жался лбом ему в грудь, когда ему было плохо, ничуть не смущаясь ни слабости, ни слёз, хотя казалось бы, это он должен был быть сильным в их паре, как старший. Кэйе, судя по всему, что тогда, что сейчас плевать на такие условности, как возраст, и Дилюк честно ему завидует. И заодно старается не дышать, когда Кэйя, то ли забывшись, то ли для него это и правда не так страшно, чтоб вот запросто решиться, удобнее укладывается щекой ему на плече, а второй рукой обнимает за шею. Холодная ладонь приятно касается кожи, посылая по телу волны мурашек. С другой стороны в шею утыкается такой же холодный нос, щекоча дыханием. — Спасибо, — тихо шепчет он, как будто эта сквозящая в каждом жесте и вздохе благодарность требует дополнительной дешифровки, и Дилюк только крепче прижимает к себе худое, обманчиво хрупкое тело. Не к месту вспоминается, как красиво под тонкими чёрными водолазками Кэйи каждый раз проступают позвонки, когда он наклоняется. Как в вырезе его свободных футболок и незастёгнутых на верхние пуговицы рубашек отчётливо видны острые ключицы. Какими чарующе тонкими и хрупкими выглядят запястья, когда Кэйя делает эти свои плавные — лебединые — движения руками в связке. Настолько тонкими, что Дилюку кажется, вздумай он схватить Кэйю за запястье, то он сможет обхватить его в кольцо только большим и указательным пальцами. И если по позвоночнику ладонью провести — наверняка каждую косточку получится прощупать без видимых усилий, и это одновременно зачаровывает, — настолько, что Дилюк, забывшись, осторожно ведёт рукой Кэйе вдоль спины прямо так на ходу, — и немного пугает, потому что мастер Альбедо прав — четыре года назад Кэйя тоже был хрупким, напоминая телосложением высокую и слегка крупноватую девушку, но тогда это не отдавало болезненной худобой, как сейчас. — Что это ты делаешь? — прерывает его сумбурные мысли тихий голос Кэйи у уха, глухой и немного сдавленный, как будто он борется с кашлем или подступающей к горлу тошнотой. — Лапаешь меня, пользуясь моей беспомощностью? Как не красиво, Рагнвиндр, ай-ай, а вдруг кто из группы узнает? И в другое время Дилюк, быть может, и купился бы на эти игривые нотки в голосе, но не сейчас, когда они звучат вымученно до предела. — Я просто проверял, — говорит он, и тут же поспешно добавляет, стараясь сделать так, чтоб голос предательски не дрожал, — и, господи, прошу, не смейся так, я правда проверял, насколько ты худой, потому что это меня беспокоит, знаешь ли. Кэйя тихо хмыкает и зарывается лицом ему в грудь. — Звучишь, как Альбедо, — говорит он глухо, и Дилюк чувствует сквозь лёгкую ткань футболки, как его губы складываются в улыбку, — и мне очень приятна твоя забота, но у меня с этим всё хорошо. Правда. Всё в пределах нормы. Просто, ну подумаешь, сбросил чуток. Всё равно это мне даже на руку, будет легче меня в поддержках поднимать. И Дилюк не уверен, кого он сейчас старается убедить больше — его или себя самого. — В пределах нормы было четыре года назад, — говорит он осторожно, стараясь, чтоб это не выглядело так, будто он давит на Кэйю, — а сейчас ты весишь по ощущениям даже меньше Донны, поверь мне, я знаю, о чём говорю. В этот раз Кэйя молчит слишком долго, достаточно, чтобы Дилюк решил, что он обиделся, и забеспокоился. Правда, как только он сам решается сказать уже хоть что-нибудь, хоть извиниться за свои дурацкие слова и сравнения, у него под ухом раздаётся тихий смешок. — При Донне только такого не говори, она в порошок тебя сотрёт, если узнает, что ты назвал её толстой. И Дилюк почти хочет бросить его тут же, где несёт, на полном ходу. — Боже, долго думал, пока родил эту отвратительнейшую шутку? — спрашивает он, нахмурившись, пока Кэйя уже откровенно громко хихикает, вжавшись лицом ему в плечо. — Тебя Аякс покусал, или это передаётся воздушно-капельным путём? — Извини, — сквозь смех отвечает Кэйя, и когда не отвечает уже Дилюк, чуть прокашлявшись, говорит уже более серьёзно: — Ну правда, извини, Люк, я… дурацкая шутка была, согласен. И тут же добавляет, будто решившись наконец: — У меня правда нормально всё с этим, если ты вдруг подозреваешь рпп или ещё что, плюс Барбара следит за мной, я достаточно частый её гость, чтобы она заметила, если бы с весом что-то было не в порядке. Что ж, это уже хоть что-то внятное, и на том спасибо. — Надеюсь, — вздыхает Дилюк и чувствует, как Кэйя льнёт к нему и прижимается ещё ближе, если это вообще возможно. В этом неожиданном приливе нежности отчётливо читается непроизнесённое «извини». — Просто ешь почаще, хорошо? Я не хочу, чтобы у тебя возникли из-за этого проблемы. Теперь вздыхает Кэйя, и в его ответе Дилюк чувствует усталость и болезненную откровенность даже больше, чем в тот раз, когда Кэйя рассказывал ему о том, как ему тяжело, стоя у распределительного стенда. — Постараюсь, — говорит он. — Я и сам понимаю, что это нужно. Но иногда, после тренировок, хочется только лечь и сдохнуть, потому что голова раскалывается, или нога ноет до самого бедра так, как будто этот штифт мне раскалённым до бела без наркоза вогнали. Или тошнит, как сейчас вот. Не очень-то поешь, когда тебя вот-вот вывернет от простого поворота головы. И, будто спохватившись, спешно договаривает, ради такого даже голову от плеча Дилюка подняв и глядя обеспокоенным синим глазом ему в лицо: — Ты только не подумай, это не каждый раз так! Да и Барбара уже выписала мне таблетки от давления. И с бедром отлично помогает горячий душ, и ещё мазь у меня есть. Только не нужно так… — он сбивается. Если бы Дилюк не знал, подумал бы, чтобы набрать побольше воздуха, потому что тараторил он до этого на одном дыхании, и долго так продолжаться точно не могло, но Дилюк знает. Дилюк чувствует эту запинку и понимает, что это не глоток воздуха, совсем нет, потому что когда Кэйя заканчивает: — …не нужно так беспокоиться, Дилюк. — он читает в этом другие слова. «Не нужно чувствовать себя виноватым». И к сожалению, не может им последовать. До самого лазарета он молчит, старательно делая вид — для Кэйи в первую очередь, — что всё хорошо, правда, он в порядке и не беспокоится — винит себя — напрасно, но в душе у Дилюка даже не ураган — дымящееся мерзкой гарью пепелище, отдающее запахом палёной человеческой кожи: пепелище, которое никак не угаснет, продолжая тлеть, потому что сам Дилюк каждый день подбрасывает туда дров, не давая забыть. Это из-за него в тот день Кэйя был несобранный настолько, что ошибся в несложной поддержке. Это он тогда накричал на него за кулисами, не сдержавшись. Он толкнул Кэйю в запале ссоры к стенке, где возле кучи коробок стояли бутыли, как потом оказалось, со смесью для розжига. Это он Кэйю тогда не удержал в руках, оступившись. Это он промолчал, когда Кэйя сказал, что возьмёт вину на себя. Это он до приезда скорой покорно принёс Кэйе алкоголь вместо того, чтоб отговорить. Из-за него была эта боль сейчас, и все эти четыре года, и каждый презрительный взгляд и смешок из-за него. И ненависть Донны. И то, что Кэйя теперь вынужден собирать жизнь из осколков мечты. И ему, Дилюку, за это нет прощения. В первую очередь от него самого. Поэтому он очень рад, когда впереди наконец показывается дверь медпункта — он хочет оставить Кэйю на Барбару, пообещать прийти позже и под благовидным предлогом уйти, чтоб потом в тишине и одиночестве выплакать эту боль внутри хоть немного, чтобы притворяться потом перед самим собой и Альберихом стало хоть капельку легче. Но медпункт встречает их тишиной и сосредоточенной младшей медсестрой Сахарозой в уголке, которая заметив Дилюка с не особо подающим признаки жизни, притихшим Кэйей на руках, внезапно для Дилюка действует абсолютно вразрез со всеми его планами. — О, архонты, как же не вовремя, — бормочет она себе под нос и больше к себе же, скорее всего, обращается, чем к Дилюку, который осторожно сгружает Кэйю на крайнюю койку в углу, — как же не вовремя мисс Барбара уехала в центральный госпиталь за справками. Что ж, теперь придётся справляться со всем нам с тобой. Последнее она уже чётко и ясно говорит Дилюку в лицо, и он, собиравшийся было быстренько задвинуть койку Кэйи ширмой и сбежать, от неожиданности и явно приказного тона, сперва теряется даже. — Мной? — переспрашивает он, и спокойная, даже слегка застенчивая обычно медсестра, недовольно хмурится. — Видите ещё кого-то дееспособного в этом месте, Рагнвиндр? Нет? Значит, будьте добры выполнять все мои указания, — строго говорит она, впрочем, быстро смягчаясь, когда непонимание на лице Дилюка сменяется смущением. Она вздыхает, глядя на неловко мнущегося у ширмы парня, и поправляет очки. — Извини, ладно, — говорит она тихо и уже не так официально, направляясь к тумбочке с разными своими медицинскими штуками, и добавляет как-то устало и будто бы тоже слегка смущённо: — Альберих просто у нас весьма частый и немного беспокойный гость, требующий всестороннего внимания и ухода, и если случается отсутствовать Барбаре или мне, уследить бывает тяжко. Дилюк понимающе кивает, — ему ли не знать, сколько суеты обычно наводит Кэйя, кажется, одним только своим существованием, — запоздало осознавая, что мисс Сахароза его не видит, но ответить не успевает, потому что, вернувшись обратно с кипой приборов и лекарств на тележке, она продолжает свой монолог. — Мистер Альберих, — говорит она непринуждённо, как будто Кэйя всего лишь предмет мебели, не участвующий в разговоре, что, невольно подмечает Дилюк, в его нынешнем состоянии не далеко от истины, — склонен иногда нарушать важные предписания касательно своего здоровья, абсолютно не заботясь о том, что разбираться потом с этим не доставляет удовольствия ни нам с Барбарой, ни ему самому. Придержи-ка его руку, пожалуйста. Она переходит от разговоров к действиям слишком внезапно, и Дилюк опять теряется, глядя на застывшую Сахарозу с манжетой от тонометра в руках и не понимая, чего от него хотят. — Руку, — повторяет Сахароза, указывая кивком головы на Кэйю, от боли скрючившегося буквой зю, как только его уложили на кровать, и потрясая манжетой у Дилюка перед лицом, — помоги достать и подержи. Он в таком состоянии немного неконтактный. Дилюк кивает и, развиснув, сноровисто принимается за дело. — Давай вот так, — тихонечко приговаривает он, поворачивая Кэйю на спину и заставляя, вытянувшись, распластаться на кровати. — Мы быстренько, ладно? Он всё ещё смущается присутствия Сахарозы и вообще всей ситуации, в которой изначально не собирался участвовать, но самочувствие Кэйи куда важнее, и когда он мычит что-то протестующе и явно болезненно вздрагивает, Дилюк гладит его, успокаивая, по голове и даже целует в висок. — Потерпи чуть-чуть, — шепчет он, и ему кажется, что Кэйя, даже такой инертно не осознающий толком ничего вокруг себя, его понимает. Как и уже ничуть не смущённая Сахароза, меряющая ему давление и бросающая на Дилюка долгие, полные какого-то исследовательского любопытства взгляды. — Знаете, Рагнвиндр, — говорит она, опять перескакивая на формальности, когда давление уже измерено, зрачки проверены на свет, приняты все лекарства и даже взята кровь «для анализа на сахар и ещё для другого там, не важно», и это так поразительно похоже на интонации Альбедо, что Дилюк даже задумывается, а не родственники ли они часом. — Обычно Кэйю сопровождает другой рыжий паренёк, смешливый такой и, я уже хотела было сказать, немножко сообразительнее. Но он не смотрел на него с такой нежностью и никогда не был так бережно осторожен. Вам бы подумать об этом. Что ж, и Дилюк думает — правда скорее всего о том, почему все вокруг него, даже тот же Хоффман, вдруг заделались такими охренительными психологами, — а потом Сахароза возвращается из дальнего угла и суёт ему в руки большой пластиковый бокс без крышки. — На вот, держи, пользуйся. Вверяю этот инструмент и Альбериха полностью в твои руки, пока я там разделываюсь с заполнением карт, — говорит она с улыбкой. — Салфетки на столике слева, вода в умывальнике в конце комнаты, кулер там же. Дилюк кивает сперва, затем растерянно смотрит на Кэйю, контейнер и мисс Сахарозу попеременно. — А зачем..? — начинает он, но Сахароза так разочарованно стонет, что продолжать он не решается. — Кажется, я всё-таки погорячилась насчёт сообразительности, — вздыхает она. — Это, — тычет она пальцем в контейнер, а после в Кэйю, — если его будет тошнить, — разъясняя, как маленькому. — Но… он уже, — как-то то удивлённо вскидывает брови Дилюк и слышит звонкий смех мисс Сахарозы уже откуда-то из-за ширмы. — Ты не представляешь, как иногда человеческий организм бывает упрям и настойчив в некоторых своих рефлексах. Дилюк сглатывает.